Тот самый день.

Прошло три дня. Три дня, за которые Гарри сказал Джинни меньше слов, чем порой говорил врагу. Он почти не ел — ел настолько мало, что даже миссис Уизли, приславшая через Гермиону пирог с уткой, получила в ответ только тишину и недоеденный кусок на краю стола. Пирог черствел, пока Гарри сидел в кресле и смотрел в окно, сжав зубы до скрежета. Он не спал. Не по-настоящему. Только с открытыми глазами проваливался куда-то между снами, воспоминаниями и короткими вспышками, в которых всё, что он говорил в интервью, звучало в голове, как проклятье. Он вспоминал, как Джинни сидела у него на коленях, как целовала его лицо, как Драко просто стоял и смотрел несколько секунд — и потом исчез. И Гарри всё думал почему он не пошёл за ним сразу. Он пытался. На второй день, под утро, он оделся, накинул мантию, аппарировал к Мэнору. Его отбросило назад. Чары были не агрессивные — нет, не больно. Но ощутимо. Как стена, как приказ, как дверь, закрытая изнутри. Гарри стоял в измятой траве, злясь. Пытался снова — и снова его оттолкнуло. В четвёртый раз он выругался вслух. В пятый — ударил по защитным чарам кулаком, до боли в пальцах. На шестой раз он просто сел в траву. Уткнулся лицом в ладони. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем он аппарировал обратно. Джинни не спрашивала, где он был. И слава, блять, богу. Он становился раздражённым буквально на всех. Рон пытался шутить — Гарри сорвался на крик. Гермиона пришла вечером — он бросил что-то едкое, заставив её молча уйти, с обиженным, усталым лицом. Даже Кричер — потрёпанный домовой эльф, пришедший в попытке что-то рассказать — однажды получил от него: «Хватит шаркать по полу, я с ума схожу от этого звука!». И обиженно исчез. Гарри действительно сходил с ума. От себя. От этой лжи, в которой жил. От страха. От невозможности исправить хоть что-то. От того, что теперь он знал: это не нормально. Всё. Абсолютно всё. Сама ситуация. Этот “союз”. То, как он выставил Драко. Как молчал, когда должен был встать. Как держал Джинни за руку и лгал. Как позволил себе эти утренние поцелуи, касания, взгляды — зная, что за ним стоит всё, кроме права быть любимым. Он ходил по дому, как зверь по клетке. Громко закрывал двери. Резко дышал. Уходил из комнаты, не дослушав. Он начинал себя бояться. Гермиона пришла под вечер одна. Без Рона, без кого-то из Министерства, без торопливых шагов, без выдоха радости, без привычной строгости учительницы, которую Гарри узнавал с первого курса. Только тяжёлое пальто на плечах, тёмные круги под глазами и тот самый взгляд, который выдают себе только близкие, когда не знают, как сообщить плохие новости. — Где он? — тихо спросила она у Джинни, стоящей в коридоре с чашкой в руках. Волосы девушки были неопрятно собраны, губы сжаты в тонкую линию. — В комнате, — устало ответила Джинни, даже не глянув на Гермиону. — Как всегда. Только попробуй не вздохнуть при нём «не так» — опять сорвётся. Я устала, Гермиона. Я устала от него. Очень сильно. Гермиона кивнула и молча прошла по коридору, мимо знакомых стен, мимо старого портрета, за которым прятались былые крики, в сторону комнаты Гарри. Несколько секунд колебалась, прежде чем постучать. Но ответа не последовало — только глухой скрип пола под чьим-то шагом за дверью. Она подняла руку, чтобы постучать ещё — и дверь резко распахнулась сама. Гарри. В мятой футболке, со взъерошенными волосами, с тенью под глазами, с жесткостью в плечах, которую он не носил даже на войне. — Что? — зло, хрипло, как будто он только что проглотил осколок. Гермиона не вздрогнула. Не стала гладить, не стала утешать. Только выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Возьми себя в руки, Гарри. Одевайся. Тебя вызывают в Министерство. В его лице на секунду отразилось непонимание. Он шагнул назад, подперев косяк плечом, с глухим смешком. — С чего бы это? — процедил. — Я не записывался на беседу с Министром или Советчиком блядской чистой крови. — Это не обсуждается. Это срочно, — жёстко сказала Гермиона. — Я не знаю, зачем. Но они сказали: «Лично. Сегодня. Сейчас». И чтобы ты был не один. И не разговаривай со мной в таком тоне, Гарри Поттер. — Не один? — Гарри помрачнел. — Что это значит? — Не знаю, Гарри! — сорвалась Гермиона, впервые за дни. — Я правда не знаю. Но это что-то важное. И… — она опустила голос, — и что-то, что касается вас с Малфоем. В комнате повисла пауза. Очень долгая, болезненно долгая. Гарри сжал челюсть. Потом кулаки. Потом разжал. Затем коротко, резко кивнул. — Пять минут. И хлопнул дверью перед её лицом, оставив Гермиону стоять в коридоре, уставшей, измученной, с ощущением, будто она — последняя, кто ещё пытается вытянуть его из болота, в которое он с каждым днём погружается всё глубже. Он вышел ровно через пять минут, как и пообещал. Но вид у него был такой, словно всё это — огромная, ненавистная обуза: рубашка наполовину заправлена, волосы взлохмачены хуже, чем обычно, а в уголках губ залегла мрачная усталость. Он не спешил. Он не хотел идти. Он вообще не хотел ничего. Гермиона стояла у перил, поджидая. При его виде тихо вздохнула, подошла ближе — и потянулась было к воротнику, чтобы поправить. Чтобы привести в порядок хоть что-то. — Не надо, — буркнул Гарри и дёрнул плечом. Не злобно, нет. Просто… слишком уставший, чтобы разрешать прикосновения. Слишком на пределе. И этого оказалось достаточно для Гермионы Грейнджер. Шлепок. Лёгкий, но точный звук пощечины разнёсся по коридору. Не удар — пощёчина. Без злобы, без силы, но с абсолютно твёрдым умыслом. Гарри замер, ошеломлённо глядя на Гермиону. Та стояла прямо, сжав руки в кулаки. — Не веди себя как ребёнок. Не разговаривай в таком тоне. Не со мной. Не сейчас. В его груди что-то щёлкнуло. Он отвёл взгляд стыдливо, вдохнул через нос, громко. И не сразу, не с лёгкостью, но… кивнул. Промолчал. И выдохнул: — Прости. Прости, пожалуйста. Ты права. Я тебя люблю.  — Я тоже тебя люблю. Иди. И Гарри пошёл дальше, тяжёлой походкой, почти не глядя по сторонам. Гермиона последовала за ним, облегченно вздыхая. В доме снова стало тихо, но в воздухе остался след чего-то… начавшего меняться. Гарри нужна была эта пощечина, нужно было получить ее именно от Гермионы. Внизу, как только шаги заскрипели по лестнице, Джинни подняла голову от чашки с остывшим кофе и, лениво откинувшись на спинку стула, бросила: — А можно я с вами? — голос у неё был почти безразличный. Почти — если бы не этот тонкий надлом на последнем слове. Гермиона остановилась у порога кухни, посмотрела на неё строго, почти по-матерински, и качнула головой: — Нет. Не надо, — без объяснений. Без жестокости. Просто — нет. Джинни лишь молча выдохнула и махнула рукой, будто это всё её больше не касалось. — Ну и ладно, — пробормотала она, не глядя. — Только не задерживайтесь. Но её глаза всё-таки скользнули за спину Гермионы, на Гарри. Он ничего не сказал, не остановился. Просто прошёл мимо, как будто она была частью мебели, частью дома, который он покидал на автомате. И только когда дверь захлопнулась, он позволил себе выдохнуть. Он стоял на крыльце, сутулый, с руками в карманах, будто осень уже добралась до костей, а не только до листвы. Ветер чуть трепал края его рубашки, и он не знал — волнуется ли он, злится ли. Наверное, и то, и другое. Когда Гермиона вышла следом, Гарри резко повернулся к ней, почти без паузы, с хмурым лицом. — Ты точно ничего не знаешь? — пауза. — Там же будет Драко? Голос не дрожал, но внутри будто что-то сжалось. Так больно, так мерзко — словно сам себя сдал. Гермиона, как всегда, не стала уходить от правды. Она не умела лгать ему. — Я видела его утром. Да. Но… я не уверена, разрешат ли ему увидеться с тобой, — ответ был мягким, но без обещаний. Гарри посмотрел в сторону. Кивнул. Один раз, коротко, глядя куда-то вглубь переулка. И пошёл вперёд. В Министерство. На встречу, которую он уже начал медленно бояться. —  Министерство он начал ненавидеть ещё до того, как их с Гермионой перенесло в атриум. Мраморный блеск пола, ровные золотистые буквы на стенах, всполохи флуоресцентного света — всё казалось вычищенным до тошноты, стерильным, выскобленным до блеска, до безжизненности. Здесь всё ещё висели его портреты. Здесь всё ещё шептали его имя. — О, Поттер! — шепчут, когда он проходит. — Последнее интервью… — Победитель… Он не реагирует. Ни на вспышки камер, ни на треск пера, ни на вкрадчивое: — Гарри, пару слов? Только пару! Он идёт. Быстро. Не огрызается. Гарри больше не пытается держать лицо — оно и так чужое. Неизвестное. Он просто ускоряет шаг, почти переходит на бег, лишь бы пройти всё это как можно быстрее. Лишь бы не слышать, как о нём говорят в третьем лице — он, тот самый, снова в деле. Лишь бы не видеть взглядов. Не слышать шёпота. “Вот он, Поттер. Всё ещё жив, смотри.” Он почти пробежал мимо знакомого коридора, когда за плечо его резко схватила Гермиона. — Гарри! Назад. Ты пропустил поворот. Он резко остановился, как будто пробудился ото сна. Выдохнул и пробормотал, не глядя: — Извини, пожалуйста. И вернулся. Повернул, наконец, туда, куда следовало — в сторону небольшой двери с латунной табличкой, на которой всё ещё значилось: Конференц-зал №28. Только по пропускам. Он вошёл и сразу почувствовал, как скрутило в животе. В комнате было тихо, слишком тихо. Ни шороха, ни дыхания — только щелчок двери за его спиной, и мужчина, сидящий у длинного, полированного стола, поднял на него глаза с безупречно отыгранной любезностью. — Мистер Поттер, — протянул он с мягкой, маслянистой интонацией. Один из тех троих. Один из тех, кто сжимал бумаги с печатями, пока Джинни в отчаянии хваталась за чашку, а Гарри не знал, на кого кричать. — Рад, что Вы нашли время прийти. Гарри даже не кивнул. Он стоял. Спина напряжена, подбородок чуть вперёд, лицо перекошено от неприязни. Говорить не хотелось. Здороваться — тем более. Он сжал кулаки в карманах пальто и отрезал: — Начинайте. У меня нет времени. — О, но Вы же даже не присели, — мужчина изогнул бровь, театральным жестом указывая на кожаное кресло напротив. Гарри посмотрел на кресло, будто в нём были шипы. — Я постою. Мужчина хмыкнул — почти по-доброму, почти по-отечески. Как будто это был маленький упрямый мальчик, а не взрослый человек, которого он собирался сломать. — Как угодно, — вежливо произнёс он. — Я надеялся, что мы начнём этот день в немного… более мирной манере. Всё-таки день сегодня — особенный. Великий. Переломный. Гарри не моргнул. — Что? — Как вы себя чувствуете, Гарри? — уклончиво. — Вы ведь прошли через многое. Потери, давление, миссии, которые невозможно вынести без последствий. Это нормально, знаете ли… иногда запутаться. Иногда не понимать, что происходит. Но мы с Вами — люди долга. Люди символа. А значит… Вы готовы? — он говорил красиво. Вежливо. Но в воздухе стояла та же тошнотворная липкость, что и в интервью, только теперь без камер. Только Гарри. И человек, которому он так хотел врезать. А главное — Гарри всё ещё не понимал, к чему тот ведёт. — Хотите ли вы всё помнить, Поттер? — голос у мужчины стал чуть тише, теплее, почти заговорщицки. — Держу пари… нет. Гарри оторвал взгляд от угла стола и впился им в лицо собеседника. — Что Вы несёте? — голос его сорвался на резкость, как выстрел. — Что за чушь Вы… Мужчина не моргнул. Спокойно, без эмоций открыл один из ящиков стола, извлёк оттуда крошечную, гладкую фляжку. Внутри мутная, переливающаяся вязкая жидкость, цвета тёплого янтаря. Он с грацией кукловода передал её через стол. — Выпейте, — произнёс он. — Это займёт лишь секунду. Гарри не двинулся. Смотрел на фляжку, будто в ней была смерть. Или яд. Или всё сразу. Он не сомневался, что даже не притронется к этому зелью. — Что это? Зачем? Мужчина удивлённо вскинул бровь, искренне — слишком искренне — поражённый вопросом. — Чтобы зачатие наверняка произошло, разумеется. Тишина, повисшая в комнате, звенела. Гарри не сразу понял, что перестал дышать. Грудная клетка будто сдавилась изнутри. — Какое, нахрен, зачатие? — выдохнул он, глядя то на фляжку, то на человека перед собой. — О чём Вы вообще… Мужчина мягко вздохнул, словно объяснял что-то уставшему ребёнку. — Сегодня — тот самый день, мистер Поттер. День, назначенный Советом. Всё оформлено, согласовано, омега допущен. Согласно протоколу, для стабильности магического зачатия, учитывая эмоциональную нестабильность вашего партнёра, требуется усиление от Вашей стороны тоже. Зелье, чтобы “всё получилось”, как Вы выразились бы в более… простом разговоре. — он снова протянул фляжку. — Так будет лучше. И для вас. И для него. И для будущего рода. Гарри стоял, белея лицом, и думал только об одном: Они даже не дали ему знать. Они просто… решили. За него. За него и за Драко. И теперь — день, тот самый день, — он должен просто выпить и подчиниться. Гарри не двигался, пока внутри что-то не начало хрустеть.  — Партнёр уже готов, — почти нежно сказал мужчина, будто это были слова утешения, будто он сообщал, что всё идёт по плану, без сбоев. — Всё уже ждёт Вас, мистер Поттер. Осталось лишь немного — выпить и сделать то, что от вас требуется. Гарри застыл. Глаза его сузились. Руки дрожали. В голове всё уже шумело, а в груди поднималось что-то безымянное — что-то ужасное. — Что значит — готов?! — он сорвался, голос сорвался, всё внутри сорвалось. — Что вы с ним сделали?! Мужчина не сразу ответил. Он, казалось, был искренне сбит с толку этим тоном. Медленно откинулся назад в кресле, деликатно сцепил пальцы на коленях, будто объяснял технический процесс. — Всего пара уколов, — сказал он. — Вызов течки, разумеется. Прошлая была нестабильной, вы её… кхм… пропустили. Мы не могли рисковать. Стабилизировали состояние. Физическое. Эмоциональное. Подготовили его тело к зачатию. Он… вполне в порядке. Для сегодняшнего, такого великого дня. В следующее мгновение всё случилось одновременно. Гарри резко шагнул вперёд. Его рука сжала фляжку, и он с такой яростью швырнул её о край стола, что та разлетелась в осколки, брызнув мутной жидкостью прямо перед лицом мужчины. Осколки звякнули, жидкость забрызгала край пиджака чиновника, оставляя на нём липкие, тягучие следы. Мужчина вскрикнул и вжал спину в кресло, резко отшатываясь назад. Испуганный, униженный, растерянный. Гарри дышал тяжело, бешено. Его кулаки сжались. Он стоял в шаге от стола, и весь его облик — воплощённая угроза. — Если вы… — выдохнул он, — если вы сделали с ним хоть что-то против его воли… — он не закончил. Не смог. Он больше не контролировал себя. И в комнате стало слишком тесно от гнева. Стул с грохотом опрокинулся. Гарри метнулся вперёд, как выпущенное заклинание, схватил мужчину за ворот пиджака, перетянул ткань до хруста швов и всадил первый удар прямо в лицо. — Где он?! — выдохнул он между зубами, дыхание рваное, руки бешено дрожат, а кулак уже снова поднимается. — Где, блять, Драко?! Мужчина не успел ничего — ни слова, ни взмаха палочкой. Он рухнул наполовину на стол, криво, тяжело застонал, прижимая рукой нос, из которого уже тонкой дорожкой текла кровь. — Что вы с ним сделали?! — Гарри наклонился ближе, его голос стал низким, хриплым, будто рвущимся откуда-то из глубины. Он снова встряхнул мужчину так сильно, что у того клацнули зубы. — Где он?! Отвечай, сука, немедленно! — Я… я не могу… — прохрипел мужчина, закрываясь, — приказ, Поттер… выше… Гарри ударил ещё раз. Жёстко, резко. Раздался глухой хруст. — Я тебе клянусь… если ты не скажешь мне где он, я… — В отделе репродуктивной медицины! — выдохнул тот, захлёбываясь, прикрывая лицо, как от дикого животного. — На нижнем уровне… шестой коридор! Палата номер… семнадцать! Там… под стражей! Всё… всё по протоколу, Поттер, ты не понимаешь, это… — Да пошёл ты со своим протоколом, — прорычал Гарри и оттолкнул его, швырнув обратно в кресло. Он не думал. Он не видел. Он летел — прочь из этой комнаты, к чёрту на рога, вниз, вглубь, туда, где в стенах без окон и без света был заключён единственный человек, которого он не должен был потерять. Не снова. — Гарри, стой! Постой же, пожалуйста! — голос Гермионы звучал будто через толщу воды. Гарри не остановился. Не обернулся. Его пальцы сжимали палочку так крепко, что побелели костяшки. Кричащая охрана и шелест мантии Гермионы звучали сзади как хор бесполезных теней. — Он опасен! — орал кто-то. — Применить обездвиживающее! — Он не может просто бежать туда вот так! Заклинания летели — Stupefy! Expelliarmus! Petrificus! — но Гарри шёл дальше, отбивая всё одним мощным взмахом. Он двигался как магия самой войны, с лицом, полным ярости. Каждое отзвуки шагов отдавались в висках, как удары сердца, как отмеренный счёт до того момента, когда он не успеет. Дверь за дверью. Кабинет за кабинетом. Палаты. Пустые. Пустые. Пустые. — Блять! — вырвалось из него, когда он врезался плечом в очередную панель, открывая очередную стерильную пустоту. Он не находил его. Драко не было ни за одним углом, ни под одним чарованным щитом. Только белый свет, только пустые койки, только стеклянные двери, только запах стерильного ужаса и боли. Гарри зарычал. По-настоящему. Он врезал кулаком по стеклу — и оно дрогнуло, но не треснуло. Он чувствовал, как кровь бьётся в висках, как слёзы жгут глаза, не имея выхода. Где он, блять?! Где его Драко? Где тот, кому он не сказал ни половины того, что должен был сказать? Где — пока ещё не поздно? Гермиона догнала его и схватила за плечо: — Гарри, пожалуйста… пожалуйста… Что происходит? Что они сказали? Что случилось? Но Гарри оттолкнул её. Не грубо — нет, почти умоляюще. Он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Он уже не мог дышать, не мог думать, не мог чувствовать ничего, кроме одной мысли: он должен найти Драко. Он должен. Семнадцать. Гарри почти влетел внутрь — с плеч слетела рубашка, лоб в поту, дыхание срывалось — но едва переступил порог, его словно ударило в грудь. Воздух был вязким, насыщенным до отвращения, пахло телом, жаром, запахом течки, слишком сильным, слишком неприкрытым. Искусственным. Запахом, который он знал. Который не должен был быть здесь. Не сейчас. Не так. Он судорожно вдохнул — и сразу сжал пальцы у лица, прикрывая нос рукавом. Его чуть не вырвало. Не потому что противно, а потому что больно. Потому что страшно. Потому что это значит, что они уже сделали это с ним. — Нет… нет-нет-нет… Кровать посреди палаты. Бледные простыни сбились. Одеяло сброшено. На матрасе — Драко. Брошенный, горячий, тяжело дышащий. Без сознания. Он лежал на боку, согнувшись, как будто от боли. Щека прижата к подушке, волосы мокрые, прилипшие к виску. На нём была сорочка — тонкая, почти прозрачная, — но она сбилась, едва прикрывая бёдра. Больше — ничего. Ни белья. Ни защиты. Ничего. Драко был голый. И готовый. Гарри застыл. Просто застыл. Сердце грохотало в ушах, в горле стоял ком. Он смотрел на него и не мог дышать — на то, что с ним сделали, на то, как он сейчас дышит, как будто тонет. Он подошёл, будто во сне, на негнущихся ногах. Опустился на колени у койки. Рука дрожала, когда он осторожно дотронулся до плеча Драко. — Драко… Тот не отозвался. Только вздрогнул всем телом — почти судорожно. Лихорадка. Он был красный, горячий, выжженный изнутри. Запах всё так же давил, душил, проникал в кожу. — Драко, проснись… пожалуйста. Это я. Гарри. Ты в порядке. Ты в безопасности. Никто не посмел, я клянусь, я… я здесь. Я бы не… — он аккуратно подтянул его к себе, сорочка съехала ещё сильнее, обнажая бледную спину. Гарри накрыл её ладонью — горячо. Слишком горячо. Как будто он горел. Как будто его изнутри жгли. — Ты меня слышишь? Я тебя заберу отсюда. Я не дам. Прости. Прости, что я… что я не знал. Что не пришёл раньше. Прости… Пожалуйста, прости меня. Ты мне нужен. Он прижался лбом к его виску. Глаза горели. Воздуха не хватало. В горле стояло что-то вязкое, солёное. Драко зашевелился — не в сознании, нет. Но тело отозвалось. Слабым стоном. Бессвязным бормотанием. Он дышал прерывисто, и это было худшее, что Гарри когда-либо слышал. Он стиснул его сильнее. Крепко. Как будто мог этим обнять его обратно в реальность. Как будто мог забрать его боль. Хотел бы. Но не мог. Драко не открывал глаза.  Гермиона ворвалась в палату с таким шумом, будто пробила стену заклинанием. — Гарри! Что ты наделал? Почему они гонятся… — начала она, но сразу сбилась на резкий, выдохнутый: — Боже… какой ужас… Она застыла в дверях, прижав ладонь ко рту, глаза расширились, и в них на миг отразилось всё: страх, отвращение, шок, злость. Но не на Гарри. На то, что это — произошло. Что они — сделали это. Гарри поднял голову, прижимая к груди обмякшее тело Драко. Дышал тяжело, прерывисто. В голосе — мольба, страх, ярость и любовь. — Пожалуйста… Гермиона, пожалуйста, перемести нас. Ты ведь можешь. Пока их нет. Пока… пока они не забрали его обратно. Пожалуйста. Я не смогу. Гермиона шагнула ближе. Она видела: Гарри держал Драко так, будто готов умереть, лишь бы не отпустить. Щека прижата к его виску, одна рука защищает горло, другая — закрывает бёдра. Драко был абсолютно беззащитен. И Гарри — тоже. — Это может быть опасно, Гарри, он… он может не выдержать, — она говорила срывающимся голосом, но пыталась быть логичной. — Он слаб. В лихорадке. Он без сознания. Это риск. Ты сам знаешь, что такое аппарировать в таком состоянии… Гарри закрыл глаза. Качнул головой. — Ты спасла Рона, когда его чуть не разорвало. Когда он истекал кровью. Я помню. Я стоял рядом. Пожалуйста, Гермиона. Сделай это ещё раз. Для меня. Для него, — он говорил это и ощущал, как руки Драко дрожат от жара. Как его запах, резкий, сладкий, мучительный, бьёт по разуму, по сердцу, по горлу. Он не мог больше ждать. — Он не может остаться здесь. Он не может. Если они дотронутся до него снова, если заберут — я… Он не договорил. Потому что не успел. Дверь сорвалась с петель заклинанием. В палату ввалились двое авроров — лица искажены решимостью и страхом, палочки наготове, один уже начал выкрикивать: — Impedim— Но Гарри не дал ему закончить. Он развернулся всем телом, заслоняя Драко от них, и яростно выкрикнул: — Crucio! Первая вспышка сорвалась с палочки, ударила в грудь ближайшего. Тот завыл, согнулся, рухнул на колени, выгибаясь в мучении. Второй отшатнулся, но не успел поднять щит. — Crucio! — снова. Без колебаний. Без сожалений. Оба аврора кричали, потому что в этот раз Круциатус сработал. Потому что в прошлый раз, на Беллатриссе, Гарри не смог заставить его работать. Сейчас смог слишком хорошо. Один аврор катался по полу, другой пытался ухватиться за дверной косяк, вгрызаясь зубами в губу, чтобы не сорваться на вопль. Но всё было бесполезно. Гарри стоял над ними, как воплощение ярости. С Драко в руках. С Гермионой за спиной. С заклинанием на губах и кровью в сердце. И он не чувствовал ничего, кроме жгучего, ужасного желания защитить. Что бы это ни стоило.  Они исчезли с хрустом воздуха — с громким, резким, неестественным звуком, словно ломалось само пространство. Гарри в последний момент схватил Гермиону за локоть, прижал Драко крепче — и мир вывернулся наизнанку. Было мерзко. Ужасно. Будто всё их нутро вывернуло наружу: оглушающее давление, рвущий вакуум, горечь на языке. Аппарировать из Министерства было слишком сложно, но Гермиона — лучшая ведьма, которую Гарри знал в своей жизни. И все трое свалились в коридор на Гриммо, 12, как выброшенные из воронки. Драко — первый, кто коснулся пола. Мягко, как кукла: тело всё ещё неслушающееся, дыхание хриплое, но живой. Гермиона — рядом, в сознании, сразу приподнялась, хватаясь за край комода. Гарри — врезался в стену спиной, но не почувствовал. Только резкий толчок в плечо, боль, что прорвалась внезапным жаром и струёй крови, пропитавшей рубашку. Он выдохнул резко, надрывно, и в следующее же мгновение сорвал с дивана всё — подушки, плед, книги — и осторожно опустил на него Драко. Руки дрожали. Голова звенела. Он тяжело дышал. Плечо жгло — невыносимо. Кровь скользила по локтю, стекала за запястье, падала на пол и впитывалась в ковёр. Но он не обращал внимания. Вообще. — Он… он дышит? — сипло, Гермионе. — Посмотри, пожалуйста. Посмотри, я не знаю, что… Он стоял, пошатываясь, пальцы дрожали, будто били током. На губах была соль. От слёз. Или от страха. Или от злости. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, как вообще жить после того, что увидел. Гарри почти не слышал, как Гермиона подошла к нему. Почти не чувствовал её рук — осторожных, но решительных — когда она коснулась его плеча, пытаясь разорвать ткань, прилипшую к ране. — Гарри, ты истекаешь кровью, — прошептала она, голос хрипел от ужаса и усталости. — Пожалуйста, дай мне хотя бы— — Нет, — оборвал он её резко. И это «нет» не было грубым — оно было умоляющим. Он не отстранился от неё, он схватил её за запястье, как будто это была последняя нить, удерживающая его на грани. — Драко. Посмотри на него. Только на него. Прошу. Он… он не просыпается. В коридоре хлопнула дверь. Гарри вздрогнул, обернулся — и увидел Джинни. Она была босая, в тонкой майке и спортивных штанах, волосы спутаны, глаза — полны паники. Она не понимала, что происходит, не понимала почему на диване лежит Драко Малфой, почти без сознания, в сорочке, с красными пятнами на коже. Почему Гарри залит кровью. Почему Гермиона дрожит. — Гарри? — тихо, срываясь. — Гарри, что… что случилось? Ты в крови, снова. Почему ты постоянно в крови? Он не ответил. Джинни подбежала к нему, пальцы дрожали, она схватила его за плечо, рванула, чтобы осмотреть рану. Рубашка сдалась с хрустом, запёкшаяся кровь отлипла от ткани. Джинни пыталась что-то говорить, что-то делать — искать палочку, заклинание, что-то из аптечки на полке. Но Гарри… Гарри не смотрел на неё. Он даже не моргнул. Он только следил за тем, как Гермиона склоняется над Драко. Как осторожно откидывает с его лба пряди потных, влажных волос. Как ищет пульс, как шепчет диагностические заклинания. Как дрожат её пальцы — не от усталости, а от шока. Гермиона не была медиком, Гарри это знал. Но сейчас она была единственная, кто мог бы попытаться помочь. — Он дышит, — прошептала Гермиона. — Но он… Гарри, он очень ослаблен. Его перегрузили зельями, гормональными стабилизаторами. Его тело… его тело почти не борется. Ему нужно время. Безопасность. И защита. Он будет в порядке, правда, но… Не сейчас. Гарри кивнул. Словно это был приговор. Словно это была клятва. И только в этот момент его ноги подкосились, и он рухнул на колени рядом с диваном, всё ещё не глядя на Джинни.