Первый второй раз.

Дорога обратно до Мэнора заняла абсолютную вечность, но Драко не помнил ни одного момента. Не помнил, как попрощался, если вообще прощался. Всё происходящее было как в бреду — как в тот день, когда его впервые уложили на холодную койку и заставили быть не телом, не фамилией, а функцией. Сегодня — то же самое. Только ещё хуже, потому что теперь он знал, что такое может повторяться.  Повторяться снова. И снова. И снова. Снова.  Снова. Вспышка. Он шёл к дому и его шатало. Подошвы цеплялись за гравий, пальцы дрожали. Кожа на спине всё ещё горела — как будто отпечатки чужих рук остались не только в памяти. Его мутило. Так сильно, что он останавливался пару раз прямо на дорожке, чтобы вдохнуть. Просто вдохнуть. Воздух ничем не пах — всё выжгло зелье, впрыснутое в вену перед— Он даже не знал, как его зовут. Того парня. Высокий, ухоженный, даже красивый — если бы не эти глаза. Чёрт бы побрал эти глаза. Зелёные. Точно такие же. Точно такие же, как у Гарри. Когда Драко в первый раз случайно открыл свои глаза и увидел их — он чуть не заорал. Ему показалось, что всё это — шутка. Кошмар. Что это кто-то нарочно— Но всё было по-настоящему. Руки были настоящими. Голос был чужим. Прикосновения — безжалостными. Всё было грязным, болезненным, и главное — абсолютно неживым. Гарри бы так никогда не сделал. Гарри бы… Гарри— Драко снова пошатнулся, заходя в дом. Он не снял плащ, не повернул головы к зеркалу, не произнёс ни слова. Лестница маячила где-то впереди, расплывчатая, как в воде. Она казалась такой высокой, такой далекой. Драко вспомнил, как Кричер ворчал о том, что ступени скользкие. Как «леди Нарцисса» натирала их в детстве щеткой. Как он со скуки и абсолютного желания забыться таскался за эльфом и очень плохо убирался. Он сделал шаг — и споткнулся. Колено глухо ударилось о ковёр, но он не почувствовал боли. Только лихорадочную пустоту внутри, пульсирующую под рёбрами. Драко вздохнул. Это начинало раздражать. Он поднялся. Второй шаг — и снова спотыкание. Он выругался одними губами. Соберись, Малфой. Осталось чуть-чуть. Только не рухни здесь. Не сейчас. Мама увидит. — Драко? — из гостиной — мягкий голос. Мамин. Он вздрогнул так, будто его поймали на чём-то ужасном. Не сейчас. Пожалуйста, нет. — Всё хорошо, — ответил Драко хрипло, не оборачиваясь. — Ты… — в её голосе тревога, — ты выглядишь бледным. Все в порядке? Тебя задержали в Министерстве. Он сделал ещё шаг, с трудом цепляясь за перила. — Я просто… устал. Пойду посплю. Хорошо? — Сейчас? Драко, два часа дня… Он не ответил. Уже не мог. Он почти втолкнул себя по ступеням вверх, через силу, через боль в груди. Тело ныло, ноги подгибались, желудок сжимался от отвращения — не к кому-то, а к себе. Всё это случилось. Случилось. И мать не должна узнать. Случилось. Было так больно и так страшно, что от страха этого — абсолютно животного, сухого, — его тошнило. Все в этот раз было другим, было… иначе. В первый раз, в тот самый, когда Поттер забрал его, все было иначе. Драко просто отключился и не помнил ничего, он даже думал, что они тогда переспали, настолько все было в забвении. Сейчас же — хуже. Потому что он помнит отрывки, снова помнит вспышки, помнит руки, голос и глаза. Он так сильно старался не смотреть в глаза, он просто старался не дышать и забыть, расслабиться даже, чтобы не было так больно. Но снова принудительно вызванная течка заставляла тело дрожать в судорогах, заставляла скулить, как собаке и помнить. Он помнил все. Драко не хотел этого, он правда надеялся просто отключиться, а прийти в себя уже после. Может, не было бы так хреново. Может, не тошнило бы. Он дошёл до своей комнаты, захлопнул за собой дверь. Не громко — тихо. Почти вежливо. А потом… просто сполз вниз. Сел на пол. Согнулся. Он был один. Но даже в одиночестве он не заплакал. Драко сжал в руках край старой, тёплой кофты Гарри — той самой, что украдкой носил ночами, когда не мог дышать. И только прижал её к лицу. И только закрыл глаза. Потому что Гарри — свободен. Потому что Гарри — не знает. Потому что всё теперь только его, Драко, выбор. И потому что он всё равно будет молчать. Ради мамы. Ради свободы, ради попытки жить нормально. Он готов на все, лишь бы Нарцисса была в порядке. Он не сразу понял, что дрожит настолько сильно. Драко сидел на полу, притянув к себе колени, всё ещё сжимая в пальцах мятый край кофты — тёплой, давно не пахнущей ничем, кроме него самого. Гарри. Но и она, кажется, не помогала больше. Запах начинал выветриваться. Он так давно не видел Гарри, он просто не мог. Ему казалось, что особенно сейчас, если он посмотрит в его глаза, он просто выбросится из окна абсолютно грязным маггловским способом умереть. Мысленно Драко знал, что там, в той комнате это был не Поттер, что найти просто очень похожего альфу было нужно, чтобы ребенок таким получился, но… Так больно. Драко посмотрел вниз, на руки. Словно чужие. Словно не его. Такие тонкие, что сквозь кожу проглядывали сухожилия, как тени под натянутой бумагой. Такие белые, что казались неживыми. На запястьях — слабые пятна фиолетового, следы от синяков, он врезался во что-то, он упал, от захватов, от уколов. Кутикула разодрана в кровь — не щипана, а выдрана — ногтями, зубами, в попытке забыть и отвлечься.  Кровь подсохла, как ржавая бахрома. Одна из ран снова начала сочиться, когда он попробовал сжать пальцы сильнее. Но и это у него не вышло. Он попытался — и не смог. Пальцы просто соскользнули, подогнулись, будто в них не осталось ни костей, ни силы. Только дрожь. От самой ключицы до самых ногтей. Сильная, как после лихорадки.  Как после— После. Вспышка. Час назад. Всего час. Он всё ещё чувствовал это — как под кожей. Он зажмурился. Сильно, до боли в висках. Но лицо того парня — нет, мужчины, потому что мальчиком там и не пахло, потому что он был уверен, взрослый, наглый — не уходило. Смазливое, ухоженное, с чуть прищуренными глазами, с омерзительно белоснежной улыбкой, которая всё повторяла и повторяла с мурчащим французским акцентом: — Ну же, расслабься. Мы оба знаем, что ты для этого создан. Я нежный. Гарри бы так не сказал. Гарри вообще бы— Но Гарри не было рядом. И не будет. Он не должен быть. Он не должен об этом знать. Он не должен. Драко согнулся, снова зажал колени, прижимаясь лбом к ткани кофты. Руки соскользнули, безвольно упали. Он не чувствовал их. Он вообще ничего не чувствовал, кроме боли. Всё тело горело. Не от жара, нет. От внутреннего разрыва. Будто его выгребли, выкопали, вычистили до дна. Оставили только оболочку. С него не просто сняли одежду — с него сняли кожу, имя, голос. Он уже не Малфой. Малфои так не дрожат. Малфои не позволяют— Малфои не превращаются в это. А он — превратился. Хуже, чем отец в Азкабане.  Абсолютное разочарование, если позволите. Драко не был уверен, сколько времени прошло. Только чувствовал, как постепенно расплывается поле зрения, как слёзы все же медленно, беззвучно стекают по щекам. Он не плакал нормально — не всхлипывал, не стонал. Он просто тек, как треснувшее стекло, он не умел больше ни защищаться, ни кричать, ни звать. Да и звать было некого. Только имя, будто загвоздка в горле. Имя, которое он не смел произносить. Имя, которое так и не сжёг в этой дурацкой кофте. Гарри. Он не хочет, чтобы ты знал. Он не хочет, чтобы ты смотрел. Он не хочет, чтобы ты чувствовал вину. Но, чёрт, как же ему хочется, чтобы ты был здесь. Чтобы взял за эти дрожащие, беспомощные руки. Чтобы сказал, что это — не его вина. Что он — всё ещё человек. Что всё ещё его. Что ты ему нравишься. Что вы снова будете разговаривать о Сириусе, о танцах, целоваться. Хоть на минуту. Хоть на вдох. Но Драко знал: нельзя. Не должен. Не имеет права. Ведь ты — свободен. А он — сломлен. Он не собирался спать. Совсем. Он просто хотел досчитать до ста. До двухсот. До— Драко не запомнил, на каком числе сдался. Он просто замер под дверью собственной спальни, притянув колени к груди, щекой уткнувшись в выцветшую ткань. Та пахла пылью, чуть-чуть Гарри. Он так соскучился. Драко скатился набок, упал в себя, словно исчез, словно сжался до маленького, прозрачного комка боли, тишины и бессилия. Он не плакал уже — слёзы закончились, он просто стал меньше. Меньше тела, меньше воли. Меньше Малфоем. Он не хотел засыпать, он боролся — до самого последнего. Но мозг сдался раньше. Он отключился. Не во сне — в поражении. И кошмары пришли сразу. Вспышка.  Сначала — звук. Скрип ремня. Щелчок перчатки. Шёпот рядом с ухом: — Расслабься. Так будет проще. Затем — запах. Химия зелий, пот, железо крови. Остатки страха в собственном поту, который не отмоется даже после трёх ванн подряд. Запах чужих рук, чужих зубов, чужой воли, чужой власти. Вспышка. А потом — голоса. Она. Женщина из министерства. Легкий наклон головы. Улыбка. — Вы ведь очень любите свою мать, мистер Малфой… Эти слова — как нож. Каждый раз, как они звучат во сне, Драко вздрагивает всем телом, выдыхает воздух со стоном, будто его ударили. Потому что это правда. Потому что ради неё — он согласился. Потому что иначе — они бы пришли за ней. Он действительно любит ее очень сильно. Быть может, немного слишком сильно.  Он распахнул глаза, как от удара. Резко, с выдохом, с дрожью в пальцах. Мир всё ещё плыл, всё ещё не становился ясным, но это. странный звук был реальный. Слишком реальный. Медленное, почти ритмичное… шкряб-шкряб… Царапанье. Сухое, мерзкое, точно когтем по нижнему краю двери. Словно кто-то не звал. Словно кто-то просто издевался, давая понять, что он рядом.  Драко с усилием приподнялся, облокотившись на локоть, сердце колотилось в ушах. — Кричер? — выдохнул он, неуверенно, с болью в горле. Но вместо ответа — глухой грохот. Будто кто-то по ту сторону упал. Упал — и остался лежать. — …Драко? — слабый голос. Хриплый, срывающийся на сип. Знакомый до судорог в позвоночнике. Гарри. Нет. Драко отпрянул, по ощущениям его ошпарили кипятком. В одно мгновение — обратно в себя. Обратно в страх, в ярость, в те сцены, которые повторялись у него в голове уже неделю. Он резко втянул воздух, и голос его был чужим, сорванным. — Уходи, — тихо сначала. Потом громче. — Убирайся, Поттер. Прочь. Я не хочу тебя видеть. Исчезни, слышишь меня?! Снаружи — тишина. Гарри будто задержал дыхание, будто старается не выдать себя ни движением, ни словом. Но всё равно отвечает. Тихо. — Прости. Я… — задержка. Шум дождя. — Нарцисса впустила. Она… сказала, что ты спишь. Я не хотел тревожить, я не собирался, правда. Правда. Я… просто хотел… — пауза. — Дождь. Я промок весь. Прости. Я не знал, что ты… тут. У двери. Думал, не услышишь. Это голос совсем не Гарри Поттера — не того, которого Драко знал раньше. Этот голос — уставший, дрожащий, мокрый, как сам Поттер, судя по звуку шуршащей ткани. Но Драко трясёт, он сжимает ладони в кулаки, ногти снова раздирают кожу — в том месте, где всё ещё не зажило. Он шипит, как раненый зверь: — Прекрати. Просто… иди. Гарри, иди. И с той стороны двери — ничего. Словно Гарри слушает. Словно хочет подчиниться. Но не уходит. Он не может сделать этого и Драко действительно очень сильно хочет, чтобы так и не смог.  Вспышка.  Зеленые глаза, руки на бедрах, узел. Они такие зеленые, Драко клянется, что над ним издевались. Драко резко, как под током, рванулся с места. Судорожно, запоздало, слишком резко для того, кто почти сутки не ел и не спал. Ноги подкосились, но он вцепился в дверную ручку, почти сполз по ней, дрожа. Замок. Он не закрывал его. Он не закрыл, мать его. Пальцы еле слушались, когда он вставил ключ. Один поворот — щелчок. Второй. Вспышка. Третий, с рывком. Он дёрнул дверь, чтобы убедиться — та не поддаётся. Не поддаётся. Теперь точно нет. И только тогда Драко осел обратно, спиной к холодной деревянной панели. Скользнул по ней, почти стек снова. Сердце колотилось в висках. Грудная клетка сжималась, ссыхалась, болела. Он выдохнул, глухо, хрипло. — Я не хочу тебя видеть, — повторил он, сжавшись в себе, как будто Гарри мог всё ещё пройти сквозь дерево. Как будто этот голос мог раздавить его. Как будто это была правда. Но с другой стороны был только тишинный вдох. Виноватый. Очень осторожный. — …Ты в порядке? Драко сжал зубы. Не ответил сначала. Он молчал долго. И Гарри, кажется, не смел дышать. Драко не был в порядке. Ему очень нехорошо, его снова мутит после выпитых и вколотых зелий. Ему очень не хочется говорить, а еще он соскучился по Гарри. Он ведь… он ведь даже не поцеловал его, да? Драко не помнит когда был последний раз. Был ли он вообще? Целовались ли они? Драко уверен, что раз точно целовались, это было в Мэноре, в библиотеке. Гарри тогда рассказывал про Сириуса, про глупую любовь к Ремусу. Они поцеловались тогда, но больше Драко не мог вспомнить. Он все выдумал? — Да, — прошептал Драко наконец. — В порядке. И тут же — движение. Гарри, кажется, сел ближе к двери. Устроился у косяка, его голос — странно тёплый, добрый, будто такой родной: — Я привёз тебе немного гостинцев. Тёплые вещи. Пару сладостей, которые ты любил, и… нормальной еды. Я знаю, что ты не ел. Я знаю, как тебе тяжело, — он сглотнул. — Я очень скучаю, пауза. — Я не знаю, что именно я сделал, но… Я приду ещё. Если можно. — Нельзя, — прошипел Драко, сжав кулаки. Быстро, жестко. Чтобы не дрогнуть, не выдать. Чтобы Гарри не услышал, как дрожит у него голос, когда он врет. Но они оба знали. Оба понимали. Гарри всё равно вернётся. Через «нельзя».  Как собака, щенок. Драко так не любит собак. Драко было очень нехорошо.  Очень. Очень. Нехорошо.  Шуршание прекратилось спустя три минуты. Драко считал их одними губами, пытаясь не думать ни о чем и обо всем сразу, чтобы отвлечься от боли.  Вспышка.  — Ты такой узкий. Что? Хочешь повернуться ко мне спиной? Нет, у тебя слишком милая мордашка, mon cher, потерпи. Я почти закончил.  Вспышка.  Драко дергается, прислушивается к звуку за дверью, но единственное, что он слышит — тихие удаляющиеся шаги. Гарри шлепает мокрыми ботинками по полу, спускаясь вниз. Не попрощавшись. Или он попрощался? Сказал ли что-то Гарри, кроме того, что Драко уже услышал? Или просто встал и ушел? Сколько минут Драко был в себе, чтобы не заметить ухода?  Он сглотнул и нашел в себе силы, чтобы подняться с пола. Руки дрожали, кровь запеклась под ногтями и Драко с тихим вздохом побрел в ванную, желая сейчас одно единственное — отмыться наконец от этого ужасного дня и попробовать уснуть на кровати, а не на полу. Пол был жестким. Пол напоминал ему про— Вода стекала по фарфоровым стенкам ванны, обдавая воздух глухим, ровным шумом. Казалось, весь дом затаил дыхание, лишь медная труба в углу поскрипывала от температуры, словно и она не выдерживала напряжения. Пар заполнил всё — зеркало, потолок, лёгкие. Тепло было не ласковым, не исцеляющим, а подавляющим, вязким, как будто даже воздух пытался отговорить Драко от того, чтобы оставаться в себе. Он стоял у бортика слишком долго, ссутулившись, босой, с растрёпанными, слипшимися волосами, в белоснежной сорочке, что прилипла к телу и больше напоминала саван. Она не защищала от холода, не скрывала чужих касаний, лишь безмолвно напоминала о них. Он сорвал её с себя рывком — как что-то ненужное, как кожу, от которой хочется избавиться — и отбросил прочь, даже не посмотрев, куда упала. Тело не слушалось, но он вошёл в воду. Осторожно, как в ледяную прорубь, хотя вода обжигала. Она была настолько горячей, что дыхание перехватило на пару секунд. Сначала — лодыжки, затем колени, и наконец всё остальное. Он скользнул вниз и замер, прижимая руки к груди, подбородком утопая в рябящей глади. Волосы облепили лицо. Плечи дрожали. Он не плакал. Он больше просто физически не мог. Слёзы — это роскошь, а у него сейчас не было даже воздуха, чтобы вдохнуть до конца. Только стеснённая грудная клетка, только противный привкус в горле, только пульсирующая боль внизу живота и навязчивый запах — чужой, острый, липкий, не свой. Запах не любви, не страсти, даже не похоти. Запах вторжения. Запах страха. Он мылся слишком долго. Тер кожу до покраснения, до рези, до первых тёмных пятен, проступивших на бледной коже. Он тёр ключицы, живот, руки, пальцы — особенно пальцы. Они дрожали, вывернутые, исцарапанные у основания, с обкусанными до крови кутикулами. Больше не аристократические. Больше не руки Малфоя. Руки того, кто не смог себя защитить. Того, кого снова сломали. Драко вышел из ванной тихо, почти неслышно, как тень. Он больше не скрипел полами мантии, не держал голову гордо и высоко, как когда-то, не щёлкал пальцами, приказывая — он просто шел, в сгорбленной, закрытой одежде, в мягкой, чужой, серой, на два размера больше. Рубашка скрывала плечи, скрывала запястья, штаны спадали с бедер слишком тяжело. Всё было застёгнуто до самого горла, будто кожа под тканью не имела права быть увиденной, будто одежда могла стать крепостью, защитой от чужих взглядов, от того, что только что пытался стереть он сам в кипятке. Он выглядел… не как Малфой. Он выглядел как мальчик. Мальчик, который давно не ест. Который давно не спит. Которому больно от прикосновения воздуха. Он выглядел сломанным, почти прозрачным. Почти не существующим. Кричер, стоявший у кровати, молча ставил на тумбу поднос. Горячая еда, ароматная, парящая — любимые блюда, всё, что мог придумать старый домовой эльф. Обычно он сопровождал свои заботы резкими фразами, бормотанием о неблагодарности и оскорблении великого рода, но сегодня — молчал. Он даже не посмотрел в глаза. Драко остановился на полпути. Смотрел на тарелки. На хлеб. На сливочное масло, аккуратно выложенное розочкой. На яблоко — блестящее, надрезанное, чтобы не пришлось кусать и тратить слишком много сил. Он сделал вдох. Глубокий. Второй. И его вырвало бы, если б он решился хоть на ложку. Очень голоден. Очень тошнит. — Он… ушёл? — голос Драко был сорван, тих, будто он не пользовался им уже днями. Он не называл имени. Он знал, что Кричер поймёт. Кричер кивнул. — Да, господин Драко. Поттер ушёл. Весь мокрый, как дурак, промолчал, как дурак, ушёл — как дурак. Кричер уже разобрал всё, что он принёс. Пауза. Эльф искоса посмотрел, как Драко всё ещё стоит, не садится, не ест, не дышит. Он сделал было шаг, чтобы подать халат, но Драко обернулся: — Спрячь. Всё. Всё, что он привёз для меня. Одежду, еду, всё… — губы дрожали, но голос был твёрд. — В подвал. И не показывай мне. Не надо. То, что для мамы, оставь. Кричер склонил голову. Почти поклонился. — Как прикажет молодой господин.