Пятница. Один?

Иногда боль не кричит. Иногда она просто живёт внутри, тихо, как медленно ползущий яд — незаметно, без истерик, без слёз, без крика. Она живёт в жестах. В замке, который поворачивается трижды. В шепоте: «Я в порядке». В бледных пальцах, что снова и снова сдирают кожу у ногтей, даже когда там уже только мясо, только кровь, только обнажённые нервы. Так жил Драко. И каждое утро начиналось с нового дыхания за дверью. Первые семь дней после того, как всё произошло вновь, растворялись один в другой — вязко, медленно, с гулом в ушах и пустотой в груди. Драко не считал их, он просто выживал. Он всё ещё не выходил из комнаты, всё ещё закрывался на замок. Всё ещё засыпал под утро, умываясь в душе горячей водой, до красноты, до боли, до слёз, которых не было. Он надевал всё те же свободные серые рубашки, ел только тогда, когда уже шатался от слабости, и не произносил почти ни одного слова. Он молчал. Но Поттер — не исчез. Каждое утро, в разное время, под дверью появлялся звук. Царапанье ногтем. Потом тишина. А потом — тихий, хрипловатый голос, который будто бы разговаривал не с самим собой в большинстве случаев, а действительно с Драко. — Сегодня холодно. Я принёс тебе свитер. Он, конечно, не из кашемира, но я его сам когда-то носил… Может, тебе будет теплее. — Я был в Министерстве. Всё утихло. Всё хорошо. Мне даже улыбнулись в лифте. Представляешь? После всего, что я натворил. — Мы с Джинни… Мы расстались. Остались друзьями. Всё нормально. Мы оба знали, что так будет. Все к этому шло, вообще-то. Она хороший друг, я рад, что… что она больше не рядом. — Гермиона просила передать тебе, что скучает. — Я скучаю. Я… просто хотел, чтобы ты знал. Что я скучаю. Я надеюсь, что ты в порядке. Мы не виделись с тех пор… с тех пор, как— Каждый день — новое что-то. Новая история, новый подарок, новая попытка быть рядом. Но дверь — всё так же заперта. Ответ — один и тот же, если вообще был: — Я в порядке.  Иногда Поттер сидел часами. Иногда — уходил сразу, оставив что-то на полу. Один раз он спал под дверью — Драко слышал, как он ворочался, как вдыхал слишком громко, как пару раз захлёбывался сном, как будто видел плохой конец. Драко не мог заснуть в ту ночь. Он лежал, прижавшись лбом к прохладному полу, закрыв уши, зажав во рту рукав, чтобы не зарыдать. Он так хотел быть рядом, так сильно хотел обнять Гарри, лечь под боком, вдохнуть запах. Поттер не знал. Не догадывался, что именно происходит. И Драко не хотел, чтобы он знал. Он не мог себе этого позволить, это принесло бы слишком много проблем, слишком много боли снова. Это не принесло бы полноценной свободы его матери, поэтому Драко молчал.  Поттер сидел. Говорил. Ждал. Поттер приносил еду, свитера, книги — всё то, чего Драко не мог прикасаться. Драко ел только то, что покупал Кричер сам, даже за деньги Поттера — неважно. Главное, что не Гарри принес это ему. Главное, что только так ему было немного легче. Он просил не приходить, но Поттер всё равно приходил. И Драко всё равно ждал.  Однажды — утром, когда небо за окном было серым и мокрым, как грязный платок, — Драко прижался лбом к прохладной древесине двери, а по ту сторону шептал знакомый, почти сонный голос: — Я не буду мешать. Просто… если ты захочешь… скажи Кричеру, чтобы позвал меня опять. Я всегда буду рядом. Даже если нельзя. Я скучаю, — он ушёл. Было слышно, как отошли шаги, как треснула ступенька у входа, как щёлкнула магия аппарирования. И всё. Тишина. И Драко — впервые за неделю — дрожащей рукой повернул ключ. Осторожно. Медленно. Как будто за дверью — ловушка. Как будто, если открыть — всё сорвётся, всё выйдет из-под контроля, всё рухнет. Он приоткрыл дверь совсем чуть-чуть. Хватило. На полу — свернутая бумажка. Серый скомканный комок. Драко поднял её, медленно развернул. Криво. Ровно тремя строчками. Словно наспех, дрожащей рукой. «Я правда очень скучаю. Прости, если я сделал что-то плохое. Я так хочу снова поговорить с тобой.» Драко снова опустился на пол, скомкал бумагу в кулак, и прижал ладонь к губам, чтобы не закричать. Он скучал. Скучал так, что тело ломило, как от болезни. Он хотел — видеть, прикасаться, чувствовать, вдыхать его запах, слышать дыхание рядом. Он хотел забраться под его пальто и больше не вылезать, потому что знал, что там будет безопасно и очень тепло. Но он не мог. Не после того. Не в таком теле. Не в таком состоянии. Он не мог даже встать без дрожи, не мог выдержать даже намёка на ласку. Он чувствовал себя… сломленным. использованным. грязным. И где-то в груди — настоящая, животная боль. Боль, от которой хотелось свернуться в клубок и не жить. Боль, как у выброшенного на берег существа, что всё ещё дёргается, не понимая, зачем оно живо. Он закрыл глаза.  — Пожалуйста, не приходи завтра. Я не выдержу, я не могу быть с тобой… Я даже с собой быть не могу, — Драко шептал словно в лихорадке и каждое слово отдавало болью в горле. Ком подступил вместе с легкой тошнотой, Драко смял ткань рубашки на животе и закрыл дверь, три раза поворачивая ключ. Записку он сжег.  Поттер придет. Он всегда приходит и как бы сильно Драко не было плохо, он знал одну вещь — станет хуже, если Поттер не придет. Вторая неделя началась дождём. Он не переставал с самого утра: то лениво моросил, то переходил в гулкую, почти сердитую стену воды, бившую по стеклам с такой настойчивостью, будто хотел пробиться внутрь. Комнаты в Мэноре сделались особенно темными. Воздух напитался влагой, и даже пыль на подоконнике казалась тяжелее. В этот день Поттер пришёл позже обычного. Драко слышал, как скрипнула уличная калитка. Слышал, как что-то тяжёлое плюхнулось у его двери — может, куртка, может, сам Поттер. И снова — привычное дыхание. Тихое, почти бесшумное. Голос. — Сегодня Гермиона передала тебе привет, — негромко начал Гарри, стараясь говорить как можно спокойнее, ровнее, словно пытался не нарушить хрупкий, давно истончённый покой, хранившийся за этой дверью. — Сказала, что ты, вероятно, скоро всё-таки убьёшь меня, если я не перестану здесь торчать. А я… я пообещал ей, что подумаю. Наверное, соврал. Не могу не приходить. Тишина. Драко лежал на спине, вытянувшись по-военному ровно, будто так было легче держать себя в руках. Он не ответил. И не потому, что не слышал — слышал. Слышал каждое слово, каждую запятую в голосе Поттера, каждый нервный смешок, каждую паузу. Его глаза были открыты, но взгляд пустой. Потолок нависал сверху, белый, с чуть потрескавшейся лепниной. Он мог часами лежать так, не шевелясь, слушая, как за дверью Гарри говорит с ним сквозь дерево, как шепчет, будто боится спугнуть, разрушить, окончательно потерять. Руки Драко были на груди, скрещены, но пальцы — дрожали. Он стискивал их, пытаясь обуздать подрагивание, прикусил губу. Всё тело было напряжено до предела, словно жило отдельно от него. На виске пульсировала боль. Тело его предавало — снова, как тогда, как в тот день. Внутри всё вспыхивало, тошнило, будто стоило лишь на миг расслабиться — и он захлебнётся в собственной тревоге, в памяти, в грязных пальцах чужака, в зелёных глазах, которые были не теми. — Я… — снова голос, хрипловатый, с каплей влаги на конце, — я был сегодня у Рона. Он приготовил ужасный пирог с картошкой и яблоками. Господи, яблоками… Миссис Уизли едва не поймала боль в сердце, но он старается, знаешь. Получилось, правда, ужасно. Драко дышал часто, мелко, будто в комнате вдруг стало слишком мало воздуха. Пот залег под ребрами. Сердце сжималось. Он не хотел слышать этого. Не хотел чувствовать, что всё снова, как всегда, рушится, только теперь — без касания, без поцелуя, без крика. Только голос, мягкий, уязвимый, до обидного человеческий, — и ему так больно было это терпеть. Еще больнее было думать о том, что Гарри бы молчал. Драко не ответил ни слова. Даже не пошевелился. Но Гарри всё равно продолжал, как каждый вечер. И каждый вечер — говорил немного дольше. И Драко слушал. Всегда слушал. И всегда молчал. И тело его дрожало всё сильнее. Прошло, может быть, два часа. Или больше. Время потекло вязко, как мед в темноте — не разобрать, сколько именно минут улетело в никуда. В комнате по-прежнему не горел свет. Только дождь за окнами, всё ещё глухой, неуверенный, будто сам устал шуметь. Драко лежал на кровати в той же позе, не шевелясь. Руки всё так же покоились на груди, но кожа под ногтями была сорвана до мяса опять — он не помнил, когда начал снова драть. Наверное, в какой-то из пауз, когда Поттер говорил о том, как Джордж стал чаще улыбаться. Головная боль навалилась как плита, наливалась в виски давлением, что уже не гудело — рычало. Левый глаз дёргало. Драко жмурился то на пару секунд, то на дольше. А потом вновь открывал глаза и смотрел вверх, будто в этом ободранном потолке были спрятаны какие-то ответы. Ответов не было. За дверью снова был голос. Всё тише, всё осторожнее, будто Гарри боялся спугнуть молчание, которое, по сути, уже давно кричало на всю комнату. — Спи спокойно этой ночью, — выдохнул он. — Я приду завтра. Обещаю. Спокойной ночи, Драко. Я буду очень скучать. Поешь перед сном. Долгая тишина. Дождь. Потом — лёгкое движение. Кто-то поднялся, сдвинулся, подошёл к лестнице. И снова — ничего. Гарри ушёл. И только тогда, когда его шаги затихли совсем, когда всё исчезло — даже дождь на миг притих, будто выдохся, — только тогда Драко медленно втянул в себя воздух, чуть дрогнув. Губы у него были сухие, кожа на них потрескалась от бессонных ночей. Он не плакал. Не позволял себе плакать. Слёзы означали слабость. Означали, что кто-то должен это увидеть, — а никто не видел. Никого же рядом не было. Но губы всё же разомкнулись. Голос сорвался едва слышно, как в исповеди, которую произносят не для прощения, а чтобы хоть немного отпустило. — Не уходи… Только никто этого не услышал. Где-то на четвертый день второй недели Гарри появился около полудня. Он приходил каждый день, но сегодня его шаги были чуть тяжелее, движения медленнее. Он задержался в коридоре, постоял у окна, взглянул на серый сад — Мэнор погрузился в влажную, глухую  и глубокую осень, ту самую, когда всё кажется покрытым пеплом. Больше не желтое и сочное. Теперь сухое и грустное. Он подошёл к двери Драко без стука — он больше не стучал. Просто садился на пол, тёплый свитер впитывал в себя холод камня, и начинал говорить. — Сегодня похолодало, — начал он, так же спокойно, как и вчера. Голос был чуть хриплым, будто устал. — Я накинул куртку, а всё равно мёрз. Наверное, скоро выпадет первый снег… Твоя мама волнуется. Она пыталась сделать тебе настой от простуды. Он пах кошмарно, но, говорят, помогает, — небольшая пауза, чтобы вдохнуть. — Я тоже волнуюсь, Драко. Очень. Я… я бы хотел знать, что с тобой. Всё ли в порядке, хотя бы немного. Ты говоришь, что да, но… я… чёрт. Он умолк. Как всегда, ждал. С минуту, может, две. Потом выдохнул. Не с обидой — со смирением. Он привык к тишине, к этой стене из молчания, за которой кто-то всё ещё живой. Кто-то, кого он по-прежнему любил. — Ладно… Я просто тут посижу, если не против, — Гарри притих, устроился, подтянул колени к груди. И тогда, впервые за многое время, по ту сторону двери послышались шаги. Едва слышные, осторожные. Гарри замер. Что-то шевельнулось в нём, когда он заметил, как в узкую щель под дверью мягко, аккуратно выскользнул свернутый пополам лист бумаги. Он наклонился, дрогнув пальцами, как будто боялся, что таинственное послание исчезнет. Строгий, аккуратный почерк. Передай маме, что я в порядке. Приболел и не хочу её беспокоить. Больше ничего. Ни приветствия, ни подписи. Ни тени надежды на ответ ему самому. Но Гарри смотрел на лист долго, очень долго. Он провёл пальцем по углу бумаги, будто касался Драко сквозь неё. А по ту сторону двери, в молчаливой темноте, Драко сидел, привалившись щекой к дереву. Он не мог говорить. Не имел права. Но это был единственный способ хоть чуть-чуть, хоть мельком напомнить Поттеру — он здесь. Он всё ещё жив и что слушает каждый раз. На большее у Драко просто не было сил.  — Ночь пятницы спустилась на Мэнор медленно, как капля яда по хрусталю. Дом дышал тишиной, как будто все его старинные стены прислушивались — к скрипу половиц, к неуловимому шелесту под дверью, к тому, как Поттер наконец встал и ушёл, просидев сегодня особенно долго. Словно чувствовал, что что-то было по-особенному не так. А потом под дверью снова что-то зашевелилось. Ветер из приоткрытого Кричером окна коснулся бумаги. Тот же листок, на котором осталась строгая строчка для матери, теперь расправился, словно ожил от чужого дыхания. Рядом, ниже прежнего, неровнее, чуть с уклоном — как будто писалось в полумраке, лежа: Прости, что не отвечал. Спасибо за еду. Ты правда скучал? Три фразы. Ничего особенного. Ничего, что можно было бы назвать уязвимостью. Но между строк текла она, открытая, тонкая, как обнажённый нерв. Ответ — пусть запоздалый, пусть осторожный. Но всё же — ответ. Драко правда пытался поговорить с Поттером через бумагу. Он почему-то боялся, что от молчания Гарри просто устанет и уйдет, больше не появляясь в Мэноре примерно никогда.  Драко долго не отходил от двери. Он прислушивался к звуку шагов, но их уже не было. Покой. Осталась только холодная тишина и усталость, впаянная в позвоночник. Он медленно вернулся в кровать — без резких движений, без лишних взглядов на зеркало, в котором всё ещё жил кто-то чужой. Пальцы не дрожали. Тело больше не било судорогой. Всё затихло. Он даже успел подумать, что, возможно, сейчас — впервые — он уснёт. Он выпил зелье с осторожностью, прислонившись к изголовью. Горечь уже не чувствовалась. Драко так привык к этому вкусу, что язык будто больше не реагировал. Стекло от бутылочки щелкнуло, когда он поставил её на прикроватную тумбу. Но сна не было. Сначала было просто неудобно. Он ворочался, перекладывал подушку, пробовал лечь по-другому. Потом тянущее ощущение внизу живота стало сильнее. Как будто что-то медленно, безжалостно сжималось внутри. Не больно — пока. Но тянуло. Рвало на медленную, вязкую тревогу. Он отвернулся к стене, сжал колени, выровнял дыхание. Старался считать: вдох — раз, выдох — два. Вдох — три. Выдох — четыре. До десяти. До двадцати. До ста. Ничего. В груди копился осадок. Плотный, чернильный, тяжелый. Не страх. Не грусть. Что-то посередине. Бессонница изнутри, болезненная, как будто мозг и тело спорили между собой, кто из них сегодня выживет. Он раскрыл глаза и вгляделся в темноту. В ней не было ничего. Ни Гарри, ни света, ни спасения. Только шелест простыней, чуть влажных от пота, и это глупое, но невыносимое чувство — он не спит, потому что тело боится. Боится, что если он закроет глаза, всё повторится. Опять. Снова. А где-то в гостиной, внизу, у старого окна, оставалась ещё кружка, остывшая, нетронутая. Её принёс Гарри, всё ещё веря, что когда-нибудь — дверь откроется. Или хотя бы щелкнет ключ в замке, который Драко закрывал каждый раз, стоило ему оказаться в комнате.  Он ворочался долго, как будто простыни обвивали его не тканью, а цепями. Каждое движение отдавалось в теле несогласной, стянутой болью — не яркой, но вязкой, глубокой, такой, от которой не убежишь. Драко шевелился осторожно, сдержанно, словно мог потревожить что-то внутри. Как будто это «что-то» только и ждало повода снова разорваться. Мозг не давал покоя. Мысли, как упавшие книги, рассыпались в беспорядке. Он вспоминал, как Гарри тогда, в библиотеке, так глупо, так неожиданно, с каким-то почти мальчишеским порывом, наклонился и поцеловал его. Это был не тот поцелуй, о котором Драко мечтал — не тонкий, не продуманный, не как в романах. Но это был поцелуй Гарри. Такой тёплый, неуверенный, живой. Сейчас Драко жалел. До дрожи в груди, до ломоты в зубах — жалел, что не поцеловал Поттера ещё десять, сто, тысячу раз. Что не вцепился в волосы, не остался рядом. Что позволил страху снова всё отнять. Что последний раз, когда это было — просто глупо в постели Драко, утром. Последний раз, а после все пошло наперекосяк. Драко не уверен теперь даже что и тот поцелуй был, хотя он не спал, хотя поцеловал Гарри сам. Он сжал подушку крепче, повернулся на другой бок, снова, снова. Лёг на спину. На живот. Снова на спину. Сон не приходил. А потом— Резко. Как укол. Как пощёчина. Сначала он не понял. Просто что-то — мокрое. Теплое. Как будто пролитый чай под простыней. Потом Драко почувствовал запах. Желудок сжался в узел, всё внутри замерло. Он аккуратно потянул край простыни, откинул — и увидел. Кровь. Багровая, яркая, настоящая. Пятно расползалось по ткани, распухало, как будто хотело напомнить ему: ты — ничей. Ты — никто. Он вскрикнул. Не громко, скорее, как выдох — «чёрт», шёпотом, срывающимся дыханием. Паника. Вспышка. Он откинул одеяло, соскользнул с кровати. Ноги подкосились. Кровь стекала по внутренней стороне бедер, липкая, горячая. Словно тело снова отказывалось от всего, что в него насильно вложили. В голове вспыхнуло не получилось. Снова не получилось. Он побежал. Нет — бросился, шатаясь, как пьяный, через комнату. Рука задела вазу — она с глухим стуком упала на пол, разлетелась. Книги с полки соскользнули вниз, как будто хотели заслонить путь. Он едва не упал, врезался плечом в угол шкафа, прошипел от боли, но продолжил — только бы добраться до ванной. Дверь. Закрыть. Запереть. Щелчок. Вспышка. Руки дрожат, ключ провернулся не с первого раза. Он прижался спиной к двери, тяжело дыша, потом медленно сполз по ней на пол. Сердце стучало где-то в горле. Он не смел смотреть на себя, не смел думать. Но знал. Кровь. По ногам. По внутренней поверхности бедер. На пижаме. На полу. На его кровати. «Не получилось», — пронеслось в голове снова. И в этот миг — как будто изнутри кто-то выключил свет. Он был один. Опять. Опять. Снова. Кровь не уходила с кожи. Как бы он ни тёр — пальцами, тканью, рукавами — она будто впитывалась в него обратно, как часть, от которой не отделаться. Она была в складках коленей, на лодыжках, на внутренней стороне бедер, выстилала швы пижамных штанов и налипала на ногти. Драко шипел, дышал сквозь зубы, пока дрожащими пальцами срывал с себя одежду, пока сжимал край умывальника так сильно, что костяшки побелели. Он был весь в этой липкой, мерзкой чуждости. И именно в этот момент с характерным щёлк — треском старой магии — появился Кричер. Сонный. Ворчливый. Пахнущий старой тканью и зельями. И злой — как всегда, когда будили в неположенное время. — Молодой господин, — процедил он, нахмурившись. — Что за безобразие… почему не спите в такое время? Кричеру отдыхать не дают, нет… Драко вздрогнул, обернулся резко, злясь, как кусачая собака, загнанная в угол. Он ничего не сказал. Просто рванул ткань вниз, чтобы быстрее избавиться от неё. Пижама слиплась, пришлось стянуть её с хлюпающим звуком — и тогда Кричер замолчал. Впервые за всё время он так быстро заткнулся. Тишина давила. Зеркало запотело, водопровод капал, а Кричер стоял и смотрел, как по ногам господина капает багровое, как в канализацию утекает нечто, что могло бы быть жизнью. — М-может разбудить хозяйку? — сипло предложил он. — Хозяйка знает, что делать. Хозяйка сильная. — Нет! — Драко рвано, болезненно выдохнул, и в его голосе была не злость, не раздражение — мольба. Почти детская. — Нет. Не надо. Пожалуйста. Только не мама. Нельзя… Он сжался в себя, обнял себя за плечи, склонил голову — и выглядел в этот миг как ребёнок в теле взрослого, потерянный, почти сломанный. Хрустящий, он трескался на глазах. Кричер смотрел ещё секунду, две. Тихо вздохнул, закатал рукава своей тряпичной рубахи, подошёл к ванне. — Кричер всё сделает. Ванна будет тёплая. Кричер знает, как надо. Кричер всё видал. Молодой господин не один. Нет, — оповернул старый медный кран. Вода побежала, мягкая, теплая, с лёгким паром. Драко медленно сел на край ванны. Он всё ещё дрожал, всё ещё чувствовал, как внутри что-то разламывается. Но рядом был кто-то. Пусть ворчливый, пусть древний, пусть угрюмый. Но кто-то. И Драко все же не был совсем один.