Вернутся к фанфику

глава 3

5 сентября 2025, 15:44
      Лютик приходит в себя медленно — с ощущением, будто ему набили голову ватой. Яркий дневной свет — вот дерьмо, неужели он пробыл без сознания всю ночь? Он лежит на спине на какой-то тонкой подстилке; одежда на нем цела, но на щиколотке чувствуется тяжелый груз. При себе нет ни кинжала, спрятанного на крайний случай, ни ожерелья, которое должно было бы указать Йен его местоположение. Где-то рядом кто-то разговаривает — женский голос, незнакомый, не Прис и не Шани. Лютик замирает и напрягает слух. Слова пробиваются сквозь сознание только спустя несколько мгновений, когда туман в голове постепенно редеет.       — …Право слово, Милли, тебе следовало бы поблагодарить меня. Позор, что ты навлекла на нашу семью… я всего лишь даю тебе шанс все исправить, дорогая. Родители едва смеют показаться при дворе, а что за партию сможет заключить бедняжка Марика — и подумать страшно.       — Поблагодарить тебя? — раздается голос Милены, холодный и яростный — таким Лютик его еще никогда не слышал. — За то, что разлучила меня с моим консортом? За то, что подняла руку на моего господина?! Возможно, ты считаешь, что это я обесчестила семью, Марта, но, по-моему, бесчестие теперь на тебе.       — Консорт, — передразнивает женский голос. Лютик из последних сил пытается сложить обрывки мыслей во что-то связное: Марта. Марта де Роггевен, по-видимому все еще не оправившаяся от обиды за то, что ее так поспешно выставили из Каэр Морхена — даже не дав и тени шанса завоевать руку Геральта. — Так ты теперь это называешь? Прикрываешь свое блудство красивыми словами? Виляешь хвостом перед этими животными, как сучка в течке. Сколько из них уже успело побывать под твоими юбками?       — Ровно один, — резко бросает Милена. — И Ламберт — достойный мужчина. Гораздо честнее любого из тех, кто пытался свататься ко мне в Третогоре. Просто ты не можешь вынести того, что мне досталось сердце ведьмака, а на тебя никто из них и второй раз взглянуть не захотел.       — Маленькая сучка, — рычит Марта. — Твой драгоценный Ламберт не придет тебя спасать, так и знай. Эти красивые побрякушки на шее не сработают. Ты застряла здесь, пока мы не решим иначе, и выберешься отсюда только в монастырь. Надеюсь, тебе понравилось шлюховать ради своего ведьмака, потому что другого мужчины под своими юбками ты уже не увидишь.       — Он найдет меня, — холодно отвечает Милена. — Он и любой другой ведьмак Каэр Морхена, даже если им придется перевернуть всю Реданию вверх дном. Ты похитила консорта, дура, и навредила правой руке Волка. Думаешь, Владыка стерпит это?       Навредила правой руке Волка.       Эскель.       Лютик медленно открывает глаза. Деревянный потолок. Каменная стена. Он осторожно поворачивает голову в сторону — показывать, что очнулся, пока не стоит.       Милена сидит на другой такой же тонкой подстилке напротив, сверля сестру взглядом с откровенной ненавистью. Вроде бы невредима, но на щиколотке — кандалы.       Рядом с Мартой стоят еще две женщины.       Одна из них — с той слегка неестественной красотой, какая бывает только у чародеек. Все дело в совершенной симметрии, думает Лютик: у обычных людей лицо всегда чуть-чуть асимметрично, у них же — нет. Эта — черноволосая, черноглазая, изящная; платье с очень глубоким вырезом подчеркивает великолепную грудь, разрез по бедру выставляет напоказ стройные ноги. При других обстоятельствах Лютик, пожалуй, не удержался бы от восхищенного взгляда — и даже не одного. Но сейчас он лишь отмечает: перед ними, скорее всего, самая опасная противница.       А вторая… вторая — это Агата из Темерии.       Какого хуя.       Разве она не должна быть надежно спрятана среди послушниц…       …Мелитэле. А Милену похитили как раз две «жрицы Мелитэле» — это Лютик помнит точно. Может, Геральт и вправду должен был тогда перерезать ей глотку — и дело с концом. В тот момент всем казалось разумнее не убивать принцессу… но, похоже, задним числом это было бы куда умнее.       У дальней стены — Эскель — раздетый до рубахи, без доспехов и мечей, скованный по рукам и ногам, лежит прямо на каменном полу. На животе — рваная рана, из которой все еще сочится кровь. С виду он без сознания, но Лютик различает — едва, но различает — медленный ритм вдохов и выдохов. Не мертв. Слава богам.       Он сглатывает подступившую к горлу желчь. Небес ради — такая рана убила бы любого обычного человека… вдобавок тот клинок был вымазан какой-то мерзкой дрянью, и даже Лютик чуял ее зловонный смрад. Боги, боги… если с Эскелем что-то случится, он сгорит заживо в котле собственной вины. Вся эта идиотская поездка была ради его самолюбия — ради того, чтобы потешить себя и покрасоваться перед профессорами Оксенфурта и реданскими вельможами. И если Эскель умрет только потому, что Лютику захотелось выпендриться, он… он…       Блять, он и сам не знает, что сделает. Потеря Эскеля сломает Геральта. Сломает Цири. И слава всем богам, что она не поехала — иначе был бы кошмар, который даже и вообразить-то сложно. Этого и так более чем достаточно. Они не могут потерять Эскеля — их опору, их тихого, прочного, непоколебимого Эскеля.       Но он все еще жив.       — Ему придется согласиться, — произносит Агата, и в ее голосе столько ненависти, что Лютика начинает мутить. — Если хочет получить обратно своего драгоценного консорта или свою правую руку целыми. Ха, забавно будет, правда? Если мы перешлем ему правую руку его правой руки?       Лютик и раньше собирался убить ее при первой же возможности, но теперь это решение обрело совершенно особую, обжигающую срочность. Он почти не сомневается, что именно она всадила клинок в Эскеля; и если осмелится коснуться его еще хоть раз…       Свое собственное ранение Лютик еще мог простить. В конце концов, оно дало Геральту повод вышвырнуть из крепости охотниц за мужьями и вынудить Хенсельта из Темерии подписать договор. Но ранить Эскеля — это уже за гранью. Так далеко за гранью — и мосты обратно пылают ярким пламенем.       — Агата, — предостерегающе шипит Марта. — Мы не причиняем им вреда, если нет необходимости, помнишь? Они нужны нам целыми, чтобы сохранить козырь для торга.       Агата сплевывает себе под ноги.       — Попробуем по-твоему, — нехотя соглашается она. — А когда не сработает — по-моему.       Она выходит, тяжело ступая, а Лютик успевает заметить стражника в ливрее де Роггевенов по ту сторону дверей. С этим будет непросто справиться… если они вообще доживут до того момента. Кандалы пока остаются серьезной проблемой.       — Марта, — тихо окликает Милена сестру. — Ты ведь понимаешь, что это не сработает. Даже если все пойдет так, как ты думаешь, даже если Белый Волк поклянется вернуть всю Реданию королю Визимиру — если Лютик или Эскель погибнут, он сравняет Третогор с землей. А если узнает, что замешана ты, — под меч пойдет весь род де Роггевенов. Наши родители, Марика, все. А если и выживут, и ты их вернешь — что помешает Волку на этот раз забрать всю Реданию? Ты лишь добилась неизбежного и очень скорого завоевания. Вели чародейке исцелить Эскеля и отпусти нас. Тогда я смогу вымолить у Белого Волка пощаду. Может быть, мне удастся убедить его помиловать нашу семью. Хотя бы Марику, если она не имела к этому отношения.       Лютик осторожно садится во время ее речи, следя, чтобы цепь кандалов не звякнула, и поднимается на ноги так тихо, как только может. Теперь он стоит за спинами Марты и чародейки, скрестив руки на груди. Он достаточно высокий мужчина, хотя на фоне своих Волков выглядит обычно меньше, а ни Марта, ни чародейка ростом не вышли. Лютик редко пытается нависать над кем-то, но в этот раз…       — Прежде чем просить у Волка пощады, — отчеканивает он, — попробуй убедить меня.       Марта и чародейка одновременно резко оборачиваются в полном изумлении. Первой приходит в себя чародейка.       — Значит, ты наконец-то проснулся, маленький птенчик.       — У тебя нет права меня так называть, — уведомляет ее Лютик. — Я — Лютик из Каэр Морхена, консорт Владыки Севера.       — Я буду звать тебя так, как мне угодно, пташка, — усмехается та. — Хочешь, я и правда превращу тебя в птичку? Думаю, в таком виде ты будешь куда забавнее.       Лютик оскаливает зубы, что, в принципе, можно было бы принять за улыбку.       — Я бы выклевал тебе глаза, — отвечает он. — Могу ли я узнать, с кем имею честь говорить? Ну, знаешь, чтобы потом указать на твоем надгробии.       Чародейка хмыкает.       — Сабрина Глевиссиг, и, уверяю, не к твоим услугам, птенчик.       А. Придворная чародейка Темерии. Дело принимает интересный оборот.       — А король Хенсельт в курсе, что ты нарушаешь договор от его имени? — ядовито-вежливо осведомляется Лютик.       — Ах, видишь ли, я ведь действую вовсе не в интересах Темерии, пташка, — довольно улыбается Сабрина. — Я нахожусь в Редании и лишь любезно помогаю оскорбленной леди де Роггевен, столь рьяно желающей послужить своей стране.       — Уверен, Белый Волк оценит эту тонкую разницу, — лениво протягивает Лютик. — Особенно учитывая, что ты также помогаешь дамочке, которая в прошлую встречу едва не убила меня. Должна была быть послушницей Мелитэле, к слову. Но, насколько помню, мой господин отпустил ее живой после того, как она поклялась соблюдать хотя бы два обета: хранить безмолвие и воздерживаться от рукоприкладства. А он не любит клятвопреступников. Знаешь, как и боги.       Сабрина беспечно разглядывает свои ногти.       — Клятвы, данные под принуждением, не имеют силы. Ты же знаешь, — замечает она. — Если моя истинная принцесса попросила меня помочь ее доброй подруге Марте, как я могла отказать?       — Ха, — выдыхает Лютик. — Истинная принцесса. Лично я не хотел бы видеть ее в наследниках: с таким-то нравом. Не самое лучшее качество для правителя. — Он склоняет голову набок, окидывая Сабрину внимательным взглядом. Под несомненной красотой словно проступает что-то напряженное… надломленное. — Держать заклятие сокрытия для целого дома становится трудновато, да? Йен говорила, что ожерелья сработают сразу же, если их отнять у нас.       — Дорогая Йеннифер никогда не была так сильна, как я, — цедит Сабрина сквозь стиснутые зубы.       — Возможно, — допускает Лютик. — Я никогда не притворялся знатоком в силе чародеев. Но Йен не одна, а вот ты — да. Сможешь удержаться против Йен и Трисс? А если они позовут остальных магов Волка? Серафина поможет. Истредд. Литта. Если понадобится, Йен соберет всех, кто поклялся служить Волку.       — Мне хватит времени. Ты и правда думаешь, что вернешься к своему драгоценному Волку живым и невредимым? — огрызается Сабрина.       — Может, и нет, — признает Лютик. — Может, мы здесь и погибнем. Но если это случится… — Он делает шаг вперед, до предела цепи на щиколотке, и смотрит ей прямо в глаза. — Если мы погибнем, Сабрина Глевиссиг, тебе лучше сразу бежать. Я — консорт и возлюбленный Белого Волка, а этот человек — его правая рука и ближайший друг. И если нас не станет, никакие края не окажутся для тебя достаточно далекими. Он выследит тебя, чародейка. И ты умрешь с воплями.       К концу его голос падает до шепота, полного угрозы.       Сабрина невольно отступает назад.       — Громкие слова, пташка, — бросает она, голос чуть дрожит. — Для мальчишки на утеху, прикованного к стене. Словно ты всерьез веришь, будто у этих животных есть сердца.       — Осмелишься еще раз назвать их животными — и я вырву твой язык прежде, чем ты сдохнешь, — рявкает Лютик, пылая от ярости. Сабрина делает еще один шаг назад, и на ее лице впервые проступает искреннее изумление. — Выметайся, ведьма. И ты, вероломная идиотка. Ступайте, скажите Волку, что отняли у него стаю, и посмотрите, чем он ответит.       Они не бегут, но Марта де Роггевен явно предпочла бы оказаться где угодно, только бы не здесь, а Сабрина Глевиссиг следует за ней почти столь же поспешно. Дверь захлопывается с глухим ударом, но, что занимательно, без щелчка замка; Лютик различает три пары удаляющихся шагов, одна из которых явно принадлежит мужским тяжелым сапогам.       Он пересекает комнату в четыре широких шага — и останавливается: цепь на щиколотке натянута и не дает подобраться к Эскелю ближе. Лютик падает на колени, протягивая руку…       И Эскель тянется в ответ, мягко сжимая его ладонь в своей.       — О, блять, ты очнулся, — шепчет Лютик. Эскель приоткрывает свои янтарные глаза и слабо ему улыбается.       — Кошачья мята, — выдыхает он. — Маленький свирепый волчонок. — Моргает, хмурится. — Кто-то идет. — И снова закрывает глаза, делая вид, что без сознания.       Лютик поворачивается к двери как раз в тот момент, когда та приоткрывается — и в комнату на цыпочках входит мальчишка — не старше Цири, с подносом еды. Милена издает тихий возглас удивления.       — Александр! Что ты здесь делаешь?       — Миледи велела принести вам завтрак, миледи Милена, — робко отвечает тот. Он подходит к концу цепи, и Милена принимает у него поднос. — Она велела не разговаривать с вами, миледи Милена, прошу, извините…       — Ты можешь и не разговаривать, — торопливо вставляет Лютик. — Но умоляю, принеси чистой воды и хоть какие-то бинты — тряпки, все, что угодно. Наш спутник ранен.       Мальчик заглядывает на Эскеля и вздрагивает при виде окровавленной раны.       — Это ведьмак, милорд?       — Эскель Янтароглазый, правая рука Белого Волка, — отвечает Лютик. — Пожалуйста. Вода и повязки?       Мальчик колеблется, но затем кивает.       — Хорошо.       И юркает обратно за дверь.       Милена ставит поднос рядом, где Лютик все еще стоит на коленях, держа Эскеля за руку.       — Трисс говорила мне, что если что-то не убило ведьмака сразу, значит, он поправится, — тихо шепчет она, похлопывая Лютика по плечу.       — Трисс права, — хрипло отзывается Эскель.       — Вот и славно, — бормочет Лютик, быстро вытирая выступившие слезы с глаз. — Тебе не позволено умирать.       Ни в коем случае. Только не его любимый, бесценный Эскель.       — И не собираюсь, — обещает тот.       — Ты знаешь мальчишку? — спрашивает Лютик Милену, лишь бы отвлечься от мучительных складок боли вокруг глаз Эскеля.       — Один из пажей нашей семьи, — кивает она. — Он уже три года служит моему отцу — его отец хотел снискать расположение. Если отец передал его Марте, он будет исполнять только ее приказы; он знает, в чем его долг. И, к несчастью, по рангу она стоит выше меня.       Лютик тяжело вздыхает.       — О чем она, блять, вообще думает?       — Утверждает, будто хочет спасти семью от позора — оттого, что я связалась с ведьмаком. Но, думаю, дело в банальной зависти. Если только ей не удастся заполучить какого-нибудь принца, то никогда и не занять положение лучше, чем у меня сейчас, как у фрейлины Цири. А Ламберт, пусть у него и нет титула, все же один из Волков — и не из последних, а в милости у самого Владыки. Если бы ведьмаки имели титулы, Ламберт, пожалуй, стоял бы со мной вровень. Маркиз, или что-то в этом роде.       — Ты говорила ему, что его положение рядом с чином маркиза?       — Разумеется, нет. Он бы выкинул типичный номер в стиле Геральта — и ушел бы в горы на неделю, — ухмыляется Милена.       Лютик сгибается пополам от смеха.       — О, боги, точно ведь.       Эскель сипло, болезненно усмехается.       — Маркиз Ламберт, — хрипит он. — Я бы заплатил, чтобы это увидеть.       — Если он маркиз, то ты — герцог, — замечает Милена.       Эскель морщится.       — Да ну нахер. И не смей предлагать такое Волку.       — Обещаю, — успокаивает его Лютик, сжимая руку Эскеля в своей.       — И я — ни слова, — зарекается Милена.       Через несколько минут мальчишка возвращается с кувшином воды и охапкой чистых тряпиц. Милена поднимается и бережно принимает их.       — Спасибо, Александр.       — Рад служить, миледи, — звонко откликается тот и убегает прочь.       — Сможешь подвинуться чуть ближе? — спрашивает Лютик у Эскеля. — Я не хочу, чтобы ты надорвал эту…       Эскель сдавленно рычит, но кивает, а затем неуклюже ползет к Лютику, пока не оказывается в пределах его досягаемости. Милена опускается рядом с ними на колени — лицо бледное, но губы сжаты решительно — и помогает Лютику осторожно приподнять рубаху Эскеля от раны.       Кровь, сочащаяся из нее, выглядит неправильно. Слишком темная, будто отравленная.       — Яд, — произносит Лютик сквозь зубы. — Уверяю, я прикончу эту клятвопреступную дрянь.       — Яд, — подтверждает Эскель. — Промой, жаворонок.       — Будет чертовски больно, — предупреждает Лютик. Эскель лишь кивает. Милена берет кувшин, Лютик хватает охапку тряпиц, и вместе им удается отмыть большую часть запекшейся крови с живота Эскеля, а затем почти полностью промыть рану от отвратительно почерневшей, отравленной ядом крови. Эскель лежит неподвижно, кулаки сжаты, зубы стиснуты — и ни звука. Это почти хуже, чем если бы он кричал.       Они используют последние тряпицы и нижнюю рубаху Лютика, чтобы соорудить что-то похожее на повязку, а затем Лютик вытирает руки насколько возможно чисто и кормит Эскеля всем мясом с подноса — оленина, немного пережаренная. Хлеб и масло он оставляет себе и Милене.       — Немного помедитирую, — произносит Эскель, когда доедает последний кусочек.       Лютик кивает и наклоняется, чтобы коснуться его губ поцелуем.       — Исцеляйся, сердце мое, — шепчет он, вновь беря одну из рук Эскеля в свою, пока его янтарные глаза закрываются, а дыхание становится глубоким и ровным.       Лютик еще долго смотрит на него, прежде чем встряхивает головой и поворачивается к Милене.       — Прости, даже не подумал спросить, не пострадала ли ты.       — Нет, совсем нет, — отвечает Милена с легкой, почти печальной улыбкой. — Немного кружилась голова, когда очнулась, но… — Она умолкает, косится на дверь, закрывает лицо руками — и вдруг разражается рыданиями.       Лютик поспешно обнимает ее свободной рукой, прижимая к своему плечу.       — Тише, тише, все будет хорошо, — бормочет он. Милена выглядывает на него из-под ладоней и подмигивает. Щеки у нее совершенно сухие.       Она еще несколько минут притворяется, что рыдает у Лютика на плече, пока тот шепчет успокаивающие слова и ломает голову, что же та затеяла. Наконец ее всхлипы становятся тише, и Милена наклоняется еще ближе.       — Они даже не потрудились обыскать меня, — шепчет она Лютику на ухо.       Лютик моргает.       — Вот как?       Милена тянется к одной из шпилек, удерживающих ее сложную прическу.       — Помнишь, чему научилась маленькая угроза в прошлом месяце?       Маленькая угроза? Кроме обычных занятий с Лютиком, Миленой, Йен, Трисс и ведьмаками…       Ах да. Она уговорила Седрика… уговорила его научить ее взламывать замки. А Милена…       На губах Лютика расцветает улыбка. Ведь Милена тогда вызвалась обучаться вместе с Цири, сказав, что раз уж она фрейлина принцессы, то и сама должна освоить полезные навыки.       — Ламберт достал тебе особые шпильки, не так ли, — бормочет Лютик.       Милена кивает.       — Они не забрали их, — так же тихо отвечает она. — И спрятанные кинжалы — тоже.       — Ну конечно у тебя есть спрятанные кинжалы, — вздыхает Лютик, ухмыляясь. — Благослови Ламберта и все его выдумки.       Он устраивается поудобнее рядом с Эскелем, вытягивает ноги так, чтобы кандалы меньше тянули за лодыжки, и обнимает Милену за талию свободной рукой, прижимая ее к себе ради их обоюдного утешения.       — Итак, когда мы действуем?       Милена хмурится.       — Я бы сказала — дождаться темноты, — медленно произносит она. — Но… я не знаю, как долго Марта сможет сдерживать эту мерзкую женщину. А Эскелю нужен должный уход — даже со всем его ведьмачьим исцелением.       Лютик кивает.       — Подождем, пока Эскель проснется, — наконец решает он. — Ближе к вечеру, полагаю: я, например, всегда становлюсь сонным после сытного обеда, и можно надеяться, что наши тюремщики тоже. — Он опускает взгляд на Эскеля. — А еще придется как-то уговорить его позволить нам взять все на себя.       — Легче сказать, чем сделать, — замечает Милена.       Лютик снова кивает.       Если Эскель сможет встать — а Лютик подозревает, что после медитации он все же сумеет, — то непременно будет рваться вперед, защищать его и Милену, даже истекая кровью из-за гребанного ножевого ранения в живот.       В коридоре слышатся шаги. Лютик еще раз сжимает ладонь Эскеля и встает, заслоняя собой своих спутников от нежданного гостя. Дверь распахивается — и появляется именно та, кого Лютик меньше всего хотел бы сейчас видеть; когда он и так чувствует себя уязвимым, наполовину диким и без возможности дать отпор — отомстить за боль своего возлюбленного.       — Ваше высочество, — растягивает он, когда Агата входит в комнату. — Ах да, забыл! Тебя ведь лишили титула. Послушница? Клятвопреступница?       — Сучий выблядок, — рычит Агата.       — Ну правда, что за мода называть меня так? — обращается Лютик к потолку. — Консорт. Кон-сорт. Слово ведь несложное. К тому же, моя мать — графиня де Леттенхоф, и, насколько я знаю, она никогда не торговала своей честью, не считая брака с моим отцом.       Агата сплевывает ему под ноги.       — Трусливый, нахохлившийся петух, — презрительно шипит она. — Посмотрим, как ты закукарекаешь, когда твой паскудный хозяин вышвырнет тебя, словно шавку. Я пришлю ему твое сердце в коробке… или, быть может, твой член.       — Очаровательно, — максимально раздражающе протягивает Лютик. — Очень храбро — издеваться над человеком в кандалах. Ах да, ты же еще мне и нож в спину воткнула, не так ли? Знаменитая доблесть Темерии явно вся в тебе, бывшей принцессе. — Он раскидывает руки в стороны. — Давай же, ударь! Если посмеешь подойти ко мне, пока я на самом деле в сознании. Лицемерка.       Агата шипит, точно разъяренная кошка. Лютик свирепо оскаливается ей в лицо, без тени веселья. О, как же ему хочется, чтобы она шагнула ближе. Оружия у него нет, и он не уверен, что сумеет убить ее… но попробовать — попробует. Она ранила Эскеля. А этого Лютик не простит никогда.       — Ты будешь подыхать с криками о пощаде, — сообщает Агата после долгой, напряженной паузы. — И я сделаю так, чтобы это тянулось долго.       — Ты заглянула только затем, чтобы насыпать пустых угроз? — осведомляется Лютик ядовито-легким, беспечным тоном. — Ты уже пыталась убить меня — и облажалась. Я не слишком высоко оцениваю твои шансы на второй раз. Тем более что ты явно пляшешь под дудку Марты де Роггевен, а ей-то я живой нужен, не так ли? От заложников куда больше пользы, чем от трупов. Она, конечно, предательская букашка, но все же вдвое умнее тебя.       Он заранее ждет пощечину и перехватывает руку Агаты, прежде чем та коснется его лица. Надо признать — она довольно сильна для женщины. Но Лютик — музыкант. В его пальцах столько силы, что и ведьмаки иной раз удивляются. Он сжимает запястье Агаты достаточно крепко, чтобы наверняка остался синяк, и хищно улыбается.       — Видишь, Марта бы не позволила себя так спровоцировать.       В этот миг дверь распахивается, и в комнату входит Марта де Роггевен в сопровождении двух вооруженных мужчин в ливрее де Роггевенов. Лютик вздыхает, отпускает руку Агаты и отступает назад, когда оба клинка обнажаются.       — Не могла подождать еще минутку? — непринужденно спрашивает он.       — Агата, я же сказала пока не трогать его, — зло цедит Марта, хватая ту за руку. Агата со злостью отдергивается, резко разворачивается и вылетает в коридор. Марта пристально смотрит на Лютика какое-то мгновение, а затем тоже уходит; ее стражники кидают Милене извиняющиеся взгляды и следуют за ней.       Лютик снова вздыхает и опускается на место, украдкой взглянув на Эскеля и с облегчением замечая, что тот даже не шевельнулся. Он, пожалуй, не одобрил бы попытку вывести полоумную принцессу, чтобы та напала.       — Зачем ты ее дразнил? — шипит Милена. Лютик поворачивается к ней — она и правда выглядит встревоженной. Черт.       — Прости, — тихо отвечает он. — Я подумал, что, может, удастся посеять немного раздора в стане врагов. Если Агата возненавидит Марту, а Сабрина тем временем будет изводиться, удерживая скрывающие от Йен чары… и если к тому же начнет беспокоиться, что Агата окончательно съехала с катушек… тогда в этой суматохе у нас появится шанс сбежать. — Он вновь вздыхает. — А еще я просто хочу ее убить.       — За Эскеля, — кивает Милена. Она прижимается к нему, положив голову на плечо. — Если бы она ранила Ламберта… я понимаю, правда понимаю. Но, пожалуйста, Лютик, не дай себя угробить. Мы выберемся.       — Я буду паинькой, — обещает он.       Но про себя дает еще одну клятву:       Если представится случай — Агата умрет. Никто не смеет причинять боль Эскелю и хвастаться этим.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!