Нити и цепи. Часть 1

Отрицание было сладким, утешительным забвением. Оно помогало Тому держаться в те минуты, когда его захлёстывали сомнения, шепча страшные вещи, которые он не хотел слышать, насмехаясь над его надеждами и издеваясь над его решимостью. Оно позволяло ему жить, не мучаясь постоянными сомнениями; оно давало ему возможность любить Тома со всей той преданностью и страстью, с какой полагается любить детей. Но теперь даже утешение отрицания исчезло. Он остался ни с чем. Ни с чем, кроме острых осколков разбитых надежд, которые пронзали его изнутри при малейшем движении или мыслительном усилии. Том. Бет. Том. Убийство. — Знаешь, почему я здесь? — спросил Гарри. Его голос звучал так же мертво, как он себя чувствовал. — Чтобы увидеть меня, конечно. — Том склонил голову, разглядывая его, и, хотя он улыбался, это была не добрая и не невинная улыбка. Она была вызывающей, и мрачной, и совершенно нераскаянной. — Можешь говорить себе, что ты здесь по другой причине, но я знаю правду. Ты пришел, потому что скучал по мне. Как ни странно, это всё же ошеломило его, и Гарри издал короткий, недоверчивый смешок. — Твоей наглости нет предела, не так ли? — безрадостно спросил он. — Поверь мне, скучать по тебе было последним, о чем я думал. Том сузил глаза, явно недовольный его словами, но продолжал улыбаться этой ужасной, жестокой улыбкой. Она подошла бы Волан-де-Морту, но не Тому. — Бет мертва. — сказал Гарри. Он не был уверен, чего ожидал: что выражение лица Тома изменится? Что он притворится потрясенным? Это было бесполезно. Они оба знали правду. Но он все равно не ожидал, что улыбка Тома перерастет в полновесную, злобную ухмылку. — Отлично. — протянул он, и ещё один осколок глубоко вонзился в сердце Гарри. — Теперь ты можешь перестать притворяться, что вообще любил её. Это было отвратительно. Я бы не потерпел её присутствия летом. Потребовалось огромное усилие, чтобы не отступить под натиском гнева Тома. Гарри пытался подготовиться к этой встрече — он думал, что готов. Он планировал сорвать все маски, которые Том попытался бы надеть, но проблема была в том, что Том не носил никаких. Он даже не пытался выглядеть расстроенным, и это, как ни странно, было ещё более пугающим, чем то, что Гарри видел в полицейском участке. Пугающим больше, чем образ тела Бет, который теперь запечатлелся в его сознании. Когда это произошло? Как преображение могло быть таким стремительным и жестоким? Или он и вправду так сильно обманывался, что упустил все знаки, несмотря на то что знал, на что обращать внимание? — У тебя одна попытка рассказать мне свою версию. — медленно произнёс Гарри, когда к нему вернулась способность говорить. — Если ты солжёшь мне, второго шанса не будет. Я не стану тебя слушать, что бы ты ни сказал. Понял? Том пристально изучал его, словно просчитывая следующий ход. Наконец, его улыбка померкла, и выражение лица стало обеспокоенным. — Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — заговорил он. — Я не расстроен, что она умерла, но это всё. Ты ведёшь себя так, будто я убил её. Почему ты вообще так подумал? Я всё это время был здесь, можешь спросить профессора Дамблдора. Гарри сделал глубокий, осторожный вдох, сжимая кулаки. Он должен оставаться спокойным. Он должен взять себя в руки. Если он позволит эмоциям взять верх, то не сможет остановиться, и даже остатки его жизни с Томом, какой он её знал, будут разрушены. — Я же сказал тебе не лгать мне. — на этот раз его голос был на удивление ровным. — Ты только что солгал. Повернувшись спиной к Тому, Гарри зашагал прочь, к границе трансгрессии. Если он знал Тома — если вообще когда-либо его знал, — тот не уйдёт далеко. Том не позволит ему. — Ты не сможешь доказать мою причастность! — запротестовал Том. Как и предполагал Гарри, он погнался за ним, и его высокомерие заметно поубавилось. — Ты никак не смог бы… Гарри резко развернулся, одним взглядом заставив его замолчать. — Возможно, ты считаешь себя умником, но как бы тебе ни было больно это признавать, ты всё ещё ребёнок, Том. — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Ребёнок, который не способен спланировать убийство толково. Человека, убившего Бет, поймали. Я попросил магловскую полицию разрешить мне поговорить с ним. Знаешь, что я увидел в его воспоминаниях? Или ты всё ещё хочешь отрицать свою причастность? Потому что я могу повторить слово в слово, что ты ему сказал. Рот Тома изумлённо распахнулся, но он быстро взял себя в руки. По его лицу пробежала целая гамма противоречивых чувств, и хотя Гарри не мог определить их все, он всё же понимал, что творится в голове Тома. Вероятно, лучше, чем тот предпочёл бы. Потому что, как бы сильно он ни был ранен и напуган, он всё ещё знал этого мальчика. Он знал, как тот ведёт себя в стрессовых ситуациях. Том был экспертом во лжи, но также очень импульсивным, когда чего-то боялся. Он явно вышел поприветствовать его с намерением подтвердить то, что Гарри уже знал, но как только разговор зашёл о Бет, он засомневался и попытался отступить. Теперь его разрывало между иллюзией и реальностью, он не знал, за что из них держаться. Это было наивно и непоследовательно, но именно это Гарри и понимал в нём. Он не понимал убийства. Он не понимал, как кто-то, окружённый любовью и принятием, всё равно мог совершить нечто подобное. Возможно, поэтому это было так тяжело — этот поступок Тома не вписывался в образ, который Гарри построил, тот, который он считал реальным. Том, которого он знал, никогда бы никого не убил, и если уж он это сделал, что это значило для Гарри? Для них? Где-то он совершил фундаментальную ошибку. Если бы он только знал, какую именно, возможно, он всё ещё мог бы это исправить. Затем Гарри вспомнил испуганное лицо Бет, которое видел в воспоминаниях её убийцы. Он подумал о её теле, лежащем на земле, скрюченном и сломленном, как и те, что он видел в ту роковую ночь в Хогвартсе, которая не уходила из его памяти. Было ли вообще что-то, что можно было исправить? Как могло оно быть, тем более, после такого? Том, должно быть, выбрал свою следующую стратегию, потому что он уверенно расправил плечи, одарив его вызывающим взглядом. — Нет нужды повторять, что я ему сказал. — холодно произнёс он. — Я прекрасно это помню. Если ты пришёл послушать мои сожаления, ты зря потратил время. Я не жалею и сделал бы это снова. Дрожь подбиралась к его предплечьям, и Гарри скрестил руки за спиной, впиваясь ногтями в кожу так сильно, что до крови. Голова кружилась. Этого не могло быть. Они не могли вести этот разговор. — Я пришел выслушать тебя, — произнес он, но ему становилось все труднее не сорваться на крик. — Я не поверю в твое раскаяние, потому что видел тебя в тех воспоминаниях. Ты был уверен в себе и понимал, что делаешь. Но я хочу знать почему. Том грубо фыркнул. — А как ты думаешь? У Гарри было три возможных версии. Он не был уверен, какая из них хуже. — Она причинила тебе боль? — спросил он, молясь о «нет», но надеясь на «да». Одна лишь мысль о том, что Тому может быть больно, наполняла его такой яростью, что он ощущал ее красный привкус, стоило только представить, но, с другой стороны, это было единственное объяснение, которое он мог бы принять. Том моргнул; удивление и удовольствие на мгновение окрасили его лицо, прежде чем оно снова стало презрительным. — Думаешь, сквиб мог причинить мне боль? Да я тебя умоляю! — он закатил глаза. — Я бы никогда этого не допустил. Сердце Гарри сжалось, а по венам разлилось густое облегчение. Такие противоречивые реакции, исходящие от одного и того же мозга, ещё больше запутывали его мысли, поэтому он слегка покачал головой, пытаясь их прояснить. — Тогда её статус сквиба был причиной? — вымолвил он. — Это тебя мотивировало: ты считал, что она слишком недостойна, чтобы быть связанной с нами? — Нет! — выплюнул Том с отвращением, будто сама мысль оскорбляла его. — Мне плевать на это. Не настолько, чтобы заморачиваться с кем-то вроде нее. Ты действительно не понимаешь или притворяешься? Гарри молчал. Он не мог заставить себя озвучить третий вариант. Он не был уверен, что это сделает с ним и как он отреагирует, если это окажется правдой. — Из-за тебя! — прорычал Том. Внезапно он стал выглядеть разъяренным. Гарри прикусил внутреннюю сторону щеки, надеясь устоять на ногах. Он никогда не видел такой слепой ярости в Томе. Не в этом мире. Он дорожил осознанием того, что в его Томе не было того уродства, которое нес в себе Волан-де-Морт, что он защитил его от худшего, но то, что он видел сейчас, пожирало это знание, не обращая внимания на боль, которую оно причиняло. Если бы он был причиной этого, он никогда бы себя не простил. Это было бы ещё одной вещью на тяжелой полке его ошибок. — Из-за меня? — мягко повторил Гарри. — Ты мой. Ты был моим с того момента, как выбрал меня. Ты думал, что можешь выставлять ее напоказ у меня перед носом, и я ничего не сделаю? — Я же сказал тебе, что я несерьезно относился к ней! — Гарри повысил голос. — Я сказал тебе, что если тебе это неприятно, ты должен поговорить со мной, и я учту это. Ты всегда был важнее, я дал понять это с самого начала, так почему же ты все равно так поступил? Вместо того чтобы прийти ко мне, как ты мог вообще подумать, что отнять чью-то жизнь — это приемлемое решение проблемы? Когда ты пытался забрать фотографии из моей комнаты, я думал, что мы чего-то достигли! Что ты понял, что не можешь быть единственным… — Я понял, что не способен стереть твоё прошлое. — прошипел Том. — Я не могу уничтожить связь с теми, кого ты знал до меня. Но это не значит, что я буду терпеть присутствие кого бы то ни было ещё. Если ты приведёшь другого человека в наш дом, я сделаю то же самое, и ты не сможешь мне помешать. — Что с тобой не так?! — взорвался Гарри, наконец потеряв контроль. Его сердце билось так бешено, что он едва мог дышать. — Мы говорим о чьей-то жизни! Ты это понимаешь? Ты понимаешь окончательность смерти? Что бы ты сделал, если бы кто-то из семьи Бет убил меня по той же причине? Ноздри Тома раздулись, безумие мелькнуло в его глазах. — Никто не сможет причинить тебе боль. — возразил он. — У тебя хорошие инстинкты, и ты знаешь достаточно заклинаний. — Я хорош, но не настолько. Если бы кто-то захотел моей смерти, я бы умер. — Тогда я воскрешу тебя! — прорычал Том, и в его взгляде было ещё больше безумия, от которого Гарри вздрогнул. — И я убью тех, кто причинил тебе боль! Я сделаю это ещё до того, как эта мысль придет им в голову! — Ты причинил мне боль. — произнёс Гарри, и Том вздрогнул. Неужели только так и можно было до него достучаться? Все сводить к личности самого Гарри? — Ты причинил мне боль, и, кажется, даже не понимаешь этого. Ты убил человека! Ты разрушил жизнь семьи Бет, и обрек меня на годы такой вины, которая теперь никогда не отпустит! Я надеялся, что ты достаточно ценишь жизнь, чтобы понимать: отнимать ее у других нельзя. Что каждый человек имеет право наслаждаться ею, что если тебе что-то не нравится, то первым делом ты должен прийти и ПОГОВОРИТЬ со мной об этом! Разве я не учил тебя этому? Разве не доказал, что ставлю тебя выше чего и кого бы то ни было? Если это ничего не значило для тебя, тогда, возможно, я все это время ошибался. Возможно, ты и впрямь не поддаешься спас… — Проблема? — вежливо осведомился третий голос, и Гарри замер, внезапно охваченный новой волной ужаса. Дамблдор. Как долго он здесь стоял? Использовал ли кто-нибудь из них — он или Том — заклинания против подслушивания? Лицо Дамблдора было непроницаемым, так что невозможно было сказать, слышал ли он что-либо. Том, напротив, выглядел пораженным, и защитные инстинкты Гарри вспыхнули ярче его гнева. — Ничего серьезного, профессор. — Гарри заставил свои непослушные губы изобразить подобие улыбки. — Просто небольшое разногласие. — В самом деле? Наши правила не позволяют родителям или опекунам навещать учеников без веской причины, мистер Поттер. У меня было впечатление, что вы об этом осведомлены. — Я не говорил, что причина не была веской. Подруга нашей семьи умерла, поэтому я подумал, что Том, возможно, захочет поехать домой на несколько дней. Он настаивает на том, чтобы остаться в школе, и я считаю это бестактностью. Вот и всё. — Вот и все? — повторил Дамблдор, глядя на него, прежде чем перевести взгляд на Тома. Том все ещё выглядел растерянным, не в силах взять себя в руки, поэтому Гарри быстро шагнул вперед, заслоняя его от взгляда Дамблдора. Если бы Дамблдор применил Легилименцию, он не смог бы раскрыть ничего из увиденного, но все равно смог бы предпринять какие-то действия. Гарри не мог этого допустить. Не мог, даже если Том этого заслуживал. — Мы закончим через минуту, и Том вернется на занятия. Прошу прощения, что не предупредил вас о своем визите заранее. — Не за что извиняться, мой мальчик. — Дамблдор улыбнулся ему, но глаза его оставались серьезными. — Смерть — это то, чего мы все ждем, но никогда не предвидим. Примите мои соболезнования. Надеюсь, ваша подруга обретёт покой. У Гарри перехватило горло, и он кивнул, не доверяя себе говорить. — Я понимаю, что время неподходящее, но вы обдумывали мое предложение? — спросил Дамблдор, и Гарри едва не рассмеялся. Да, ведь последнее закончилось так удачно. «Возможно, женская фигура могла бы что-то изменить, мистер Поттер? Это могло бы сгладить острые углы Тома. Почему бы вам не попробовать найти себе пару? Тому пойдёт на пользу полная семья». Он был идиотом, раз когда-то купился на это. И теперь Дамблдор хотел, чтобы он рассмотрел его другое предложение. — Я всё ещё обдумываю решение. — уклончиво ответил Гарри. — Пришлю вам сову через несколько месяцев. — Хорошо, буду ждать с нетерпением. Всего доброго. Том, жду тебя в замке, как только твой опекун уйдёт. — Конечно. — послышалось откуда-то из-за спины Гарри. Когда Дамблдор наконец исчез, Гарри снова повернулся к Тому и застыл. Исчезли нерешительность и оцепенение. Том не улыбался, но от него прямо-таки веяло самодовольством, он изучал Гарри собственническим, уверенным взглядом. — Ладно, ты это доказал. — небрежно произнёс он. — Что доказал? — Что выберешь меня, а не кого бы то ни было и что бы то ни было. Я знал, что ты так сделаешь, но всё равно насладился очередным подтверждением. Гарри уставился на него, не уверенный, правильно ли он расслышал. Неужели Том намеренно притворился испуганным Дамблдором, чтобы вызвать его защитный инстинкт? Неужели этот уязвимый взгляд тоже был маской? Желчь подступила к горлу, грозя вырваться наружу вместе с рвотой. Гарри отступил назад, не в силах поверить, что до сих пор может чувствовать себя таким преданным. Он не привык к такой жестокой и холодной версии Тома. Он понятия не имел, что с ней делать. Но Том был прав, он ведь только что снова выбрал его, не так ли? Он показал готовность лгать ради него и скрывать правду от других. А что было альтернативой? Отдать его властям? Чтобы его бросили в Азкабан? Разве они могут арестовывать таких маленьких детей? — Я еду домой. — сказал Гарри. Его слова прозвучали слишком хрипло, чтобы быть понятными, поэтому он прочистил горло и попробовал снова. — Я еду домой. Мне нужно подумать. Я приеду за тобой после окончания семестра, но до тех пор не связывайся со мной. Я не отвечу. Настроение Тома снова помрачнело, губы сжались в тонкую жёсткую линию. — Ты не будешь меня игнорировать. — ледяным тоном предупредил он, и в этот момент Гарри было так противно от одного его вида, что он захотел быть как можно более едким. — Позволь мне объяснить тебе, — прошипел он. — С этой секунды и до лета ты для меня не существуешь. Я терпеть не могу даже смотреть на тебя, и прямо сейчас мне отвратительна мысль, что я имел какое-то отношение к твоему воспитанию. Ты убийца. Пока ты не поймёшь, что это значит и что ты натворил, я не хочу тебя видеть. Ты хотел разрушить мои отношения с Бет? Тебе это удалось. Но ты также разрушил моё доверие к тебе. Подумай об этом, если мысль о том, чтобы отнять у другого человека жизнь, недостаточно, чтобы ты что-то почувствовал. На этот раз Гарри был почти уверен, что бледность, шок и боль Тома были настоящими, но он не мог сказать наверняка. И не мог сказать, что ему не всё равно. Отвернувшись от него, он быстро направился к поляне, обратно к границе трансгрессии. Том окликнул его по имени, звуча одновременно сердито и расстроенно, но Гарри проигнорировал его. Он собирался сдержать своё обещание. Ради Бет. Ради себя.

***

Каким-то образом правда не хотела укладываться в голове. Не до конца. Несмотря на всё, что Гарри видел, несмотря на только что состоявшийся разговор с Томом, удар словно смягчился, пока он не вошёл в их дом и не увидел ярко украшенную рождественскую ёлку. Бет настаивала на том, чтобы избавиться от неё, утверждая, что праздники давно прошли, но Гарри отказывался. Том помог ему её нарядить, и каждый раз, глядя на ёлку, Гарри ощущал волну тепла и щемящей тоски, напоминавшей ему об их моментах смеха и радости. Он скучал по Тому. Скучал ужасно, чувствуя себя потерянным и невесомым, обретая почву под ногами лишь тогда, когда заканчивалась учёба и Том возвращался домой. Но теперь каждое мгновение счастья было отравлено, потому что что бы Гарри ни думал, что происходит, он ошибался. Том был убийцей. Пока мысли Гарри были полны предвкушения праздников, Том сосредоточился на том, как убить Бет. Пока Гарри провожал его, уже скучая и думая о дне их воссоединения, Том отсчитывал дни до убийства. Убийца в четырнадцать лет. На несколько лет раньше, чем в их прежней жизни. Он пришёл сюда, чтобы спасти Тома, а вместо этого сделал из него убийцу ещё раньше, чем это должно было случиться. Ужасное давление сдавило лёгкие. Гарри судорожно вдохнул, но воздух рассеялся, не успев попасть внутрь. Он попытался снова, но казалось, что он вдыхает пустоту, а не кислород. В груди начало гореть, и он поспешно опустился на пол, уткнувшись лицом в колени, пытаясь удержаться за реальность. Как всё могло пойти так ужасно? Почему? Когда это случилось? Он ведь сделал всё, что мог, не так ли? Том ни в чём не нуждался. Что бы ему ни потребовалось, Гарри давал это. Но Том всё равно… он всё равно… Дыхание перехватило. Гарри закрыл глаза, надеясь обмануть своё сознание и получить временную передышку, но его тут же накрыли воспоминания, настолько яркие, что ему стало ещё хуже. Он проиграл. Проиграл. Проиграл. Он не спас Тома, он каким-то образом сделал его ещё хуже. Миртл была случайностью. Это убийство было спланировано. Оно было тщательным и продуманным, и тот факт, что Гарри видел, как Том обсуждал это с нанятым им человеком, слышал его бесстрастный голос, отдающий точные инструкции… Это что-то сломало в нём, поэтому, когда хлынули слёзы, он не стал с ними бороться. Если посмотреть на него даже сейчас, будет ясно, что он больше беспокоился о себе, чем о Бет. Он оплакивал свою жизнь с Томом, а не её упущенные возможности. Он был отвратителен. В прошлом он убивал тех, о ком заботился — Сириуса, Седрика, всех тех, кто верил в него и умер за него, а теперь начал вести новый список здесь. Но почему? Эта жизнь должна была быть другой. Она должна была быть лучше! Том убил Бет, да, но это Гарри бросил её на его путь. Он был безрассуден. Он верил, что Том медленно преодолевает свою собственническую натуру, и он пропустил знаки, которые должны были быть. Он пропустил всё. Плохо сдерживаемый всхлип вырвался из его груди, разрушая то, что ещё не было разрушено. Прижавшись лбом к коленям, он плакал, наконец поддавшись горю, которое усердно заполняло каждую повреждённую частичку его существа. Его плечи тряслись, и звуки, которые он издавал, становились всё более уродливыми с каждой секундой, когда он не мог остановиться. Что теперь? Что теперь? Как они вообще могли это пережить?

***

Во вторник Гарри понял, что почти весь день сидит неподвижно. Его тело протестовало, а разум был слишком уставшим, чтобы обращать на это внимание. Как бы он ни пытался, впереди он видел лишь пустоту. Он не хотел жить. В четверг Гарри открыл для себя способ, который помог сделать эти бесконечные часы боли и ненависти к себе более терпимыми. Он начал с разной силой прижимать края гриффиндорского кольца, подаренного ему Томом, к уголкам губ. Иногда он пытался вобрать в себя яркость тех времен, согреть кольцо губами и найти утешение в незапятнанных воспоминаниях. Иногда он нажимал так сильно, что царапал себя, позволяя своему разуму переключиться на физическую боль и хотя бы на время забыть о своей мазохистской наклонности. Так было лучше. Возможно, скоро он вновь обретет способность мыслить критически.

***

В субботу Том прислал ему письмо. Оно было написано в поэтическом и раскаянном тоне, и ни единого слова в нём не было правдой. «Дорогой Гарри! Знаю, ты всё ещё злишься на меня. И имеешь на это полное право: я предал тебя самым ужасным образом. Я искренне, по-настоящему сожалею о том, что сделал, — не только о том, что причинил боль тебе, но и о том, что навредил Бет. Она была добра ко мне. Она была щедрой и самоотверженной, но я был слишком ослеплён своим гневом, чтобы заметить это. Я и подумать не мог, что она умрёт. Я знаю, что попросил другого человека убить её, но не ожидал, что он действительно это сделает. Я просто хотел, чтобы её не стало, и не задумывался о последствиях. Мысль о её смерти преследует меня каждый день. Не могу поверить, что её кровь на моих руках. Не знаю, что с этим делать; как бы я ни старался, я не могу перестать думать. Это пугает меня, Гарри. Хочу всё исправить, но не знаю как. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы никогда не сделал того, что сделал. Я бы с радостью занял её место — всё что угодно, лишь бы не причинять столько боли тебе и её семье. Бет заслуживала прожить полноценную жизнь, и я никогда не прощу себя за то, что отнял её у неё. Прости. Надеюсь, однажды ты сможешь простить меня. Пожалуйста, скажи мне, могу ли я что-нибудь сделать? И что бы ты посоветовал от кошмаров? Не хочу идти с этим к Слизнорту, потому что он будет задавать вопросы, а я в отчаянии. Я хочу спать. Мне нужно спать, но я не могу, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. И чувствую себя виноватым. Пожалуйста, помоги мне. С нетерпением жду твоего ответа. Твой Том.» — Это самая отвратительная чушь, которую я когда-либо слышал! — сказал Гарри письму. Демоническая птица Тома выжидающе уставилась на него, поэтому он покачал головой, давая понять, что не собирается отвечать. — Иди на кухню, бери любое лакомство, какое захочешь. — сказал он. — Отдохни, если хочешь, и улетай. Писем для тебя сегодня нет. Издав пренебрежительный звук, Апофис спрыгнул со стола, а Гарри откинулся на спинку дивана, комкая письмо в руках. Сама мысль о том, что Том сел и написал всю эту порцию приторной, ядовитой лжи, приводила Гарри в замешательство. Неужели он всерьёз предполагал, что Гарри купится на это после всего, что произошло в Хогвартсе? Он думал, что сможет надеть другую маску, а Гарри с готовностью примет её, ухватившись за шанс вернуть всё на круги своя, выбрав отрицание вместо правды? Возможно, Том его не знал. А возможно, и Гарри не знал Тома. Когда это случилось? Когда Том почувствовал необходимость скрывать от него своё истинное «я»? Гарри всегда старался быть принимающим и понимающим. Они не всегда сходились во мнениях, но большинство конфликтов разрешали разговорами, опровергая аргументы друг друга. И всё же в какой-то момент Том, должно быть, почувствовал, что его больше не примут, и потому начал скрываться, представляя ту версию, которую, как ему казалось, Гарри хотел видеть. Кем же был Том? Было ли хоть что-то в их совместных мгновениях подлинным? Влага, которую он надеялся преодолеть, вдруг хлынула в глаза, и Гарри крепко зажмурился, осторожно дыша носом. То, что они разделяли, не могло быть фальшивкой. Да, он совершал ошибки, но не мог же он настолько ошибаться. Он узнавал любовь, когда чувствовал её. Из чего бы ни проистекали жестокость и холодность Тома, это были не единственные его чувства. Были признаки, указывающие на то, что что-то не так. Макс, мальчик с пляжа. Том сломал ему пальцы в приступе бессмысленной ревности. Он также пытался стереть образы Рона и Гермионы из жизни Гарри, не в силах вынести мысли о том, что тот заботится о ком-то ещё. Гарри думал, что Том меняется к лучшему, но, возможно, именно в этом он и ошибся? Том не менялся. Он был по-настоящему напуган потерей Гарри или тем, что займет менее значимое место в его жизни, настолько напуган, что готов был убить ради этого. У него всё ещё случались панические атаки при любом неосторожном упоминании о смерти Гарри или о чём-то, что могло их разлучить. Это было искренне, как и любовь Тома к нему. Гарри чувствовал это снова и снова, в разных вариациях и проявлениях. Она была. Том любил его. Но, возможно, любил слишком сильно. Этого Гарри боялся в прошлом: что его сосредоточенность на Томе может быть слишком всепоглощающей, приведя к такой сильной созависимости, что никто из них не сможет оправиться от неё. И именно это и произошло: он фактически поймал в ловушку себя и Тома. Он сделал Тома убийцей, в самом прямом смысле этого слова, потому что, если бы не их отношения, ничего бы этого не случилось. Когда пришёл новый поток слёз, Гарри был бессилен их остановить. Повернувшись на бок, он уткнулся лицом в подушку, желая чего-то, чего угодно, что могло бы помочь ему держаться. Он разваливался на части, и внезапный прилив тоски по Рону и Гермионе заставил его стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Если бы только он мог поговорить с ними… Поделиться хотя бы частью того, что он чувствовал. Он не привык этого делать, слишком привык преодолевать проблемы в одиночку, но сейчас он отдал бы всё за друга, того, кому мог бы доверять. Он был слишком поглощён этим. Ему следовало осознать, что, сделав Тома центром своей вселенной, он сам станет центром вселенной Тома. Том не был таким, как он. Независимо от того, повлиял ли на него тот факт, что он был зачат под действием любовного зелья, или кровосмешения Мраксов, он был другим. Его эмоции, его реакции не были похожи на те, что проявлял Гарри или на реакции тех, кого он знал, и в их прошлом было достаточно случаев, чтобы Гарри это увидел. И всё же он не изменил своего поведения. Он с головой бросился в идею сблизиться с Томом, и это породило обоюдную одержимость, ужасающую по своей интенсивности и разрушительности. Его Том не интересовался чистотой крови. Он не считал, что другие люди, будь то маглы или волшебники, заслуживают смерти из-за их предполагаемой неполноценности. Единственное, что заставило его временно потерять человечность, был Гарри, и если и было что-то, что Гарри никогда не мог поставить Тому в вину, то это была любовь. Любовь, которую он сам культивировал, пусть и невольно. Любовь Тома была извращённой, нездоровой, и стоила Бет жизни. Но это всё ещё была любовь. И Гарри всё ещё принимал её. Что ему со всем этим делать? Есть ли выход?

***

В понедельник Гарри размышлял о Снегге. Он вспоминал, как отчаянно боролся, чтобы очистить его имя, чтобы того признали героем, каким он и был. Годы унижений и обид рассеялись в одно мгновение лишь потому, что Снегг любил его мать и посвятил свою жизнь Гарри как её продолжению. Одной этой мысли было достаточно, чтобы залечить все раны, нанесенные Снеггом, включая и то, что именно он доставил пророчество Волан-де-Морту. Если Гарри испытывал лишь теплоту и уважение к человеку, который никогда не проявлял к нему доброты, то как он мог ненавидеть Тома за что бы то ни было? Том любил его. Гарри никогда не смог бы ненавидеть того, кто его любит, что бы тот ни сделал. Прибавьте к этому его собственную глубокую и отчаянную любовь к Тому, и всё остальное меркло в сравнении — всё, включая Бет и ту боль, что, должно быть, переживает сейчас её семья. Гарри не мог выдать его. Но и простить его он тоже не мог. Или всё же мог? Убийца. Как он мог продолжать жить с убийцей? Это противоречило всему, во что он верил. Это делало его жалким и мерзким человеком, тем, кого он презирал бы почти так же сильно, как Волан-де-Морта. И если он мог это сделать, то как он мог потом жить с самим собой?

***

Гарри провёл почти весь вторник на улице, на плохо наколдованном кресле, позволяя снегу медленно морозить свою кожу, заползать внутрь и замораживать его там тоже. Холод сменился с тихого и покалывающего на яростный и кусачий, но Гарри не шевелился, даже когда его тело начало ныть. Казалось, в этом был какой-то смысл. Его кровь постепенно превращалась в лёд, а ненависть к себе уменьшалась вместе с энергией, мешая и рассеивая его мысли. Что бы сказали Рон и Гермиона? Возненавидели бы они его за то, что он не смог отречься от Тома даже сейчас, после убийства? Но и он бы не отрёкся от них, даже если бы они кого-то убили. Он любил их. И он боялся, что Тома он любил сильнее всех. Эти годы создали преданность, которую невозможно было преодолеть — теперь это была его вторая натура. Том был его миром. Его магия слабо пульсировала, пытаясь предупредить его о том, что ему нужно согреться. Гарри игнорировал это. Он сидел здесь, ничего не делая, и пока семья Бет, должно быть, всё ещё пыталась оправиться, всё, чего он хотел, это чтобы Том обнял и утешил его. Почувствовать его тепло и его хладнокровную уверенность, услышать оправдания, которые не дадут его совести сгнить от вины. Это было нереалистично, но это было то, чего он хотел. Лев на его кольце зарычал, пытаясь привлечь его внимание. Абсурдно, но он выглядел обеспокоенным, и Гарри попытался скривить губы в горькой улыбке, только чтобы понять, что не может. Казалось, он и вправду превратился в сосульку. Он не хотел вставать. Сидеть здесь, в этом полумёртвом состоянии, было предпочтительнее, чем согреться и вернуться к жизни… но он и впрямь не мог позволить себе такую роскошь сейчас. Глубоко вдохнув, он выпустил свою магию, позволяя ей робко распространиться по телу, растапливая самый сильный холод. Когда он снова смог двигаться, он встал и побрёл в дом. Он не мог так больше. Он должен был сказать себе что-то, чтобы обрести опору, которая позволила бы ему пережить это. Иначе он просто сойдёт с ума, без шанса исправить свою ошибку.

***

В четверг Том прислал ему новое письмо. Оно было кратким и сердитым, но куда более искренним, чем первое послание. «Гарри, Я извинился. Я признал, что был неправ. Чего ты ещё от меня хочешь? Ответь прямо сейчас. Я велел Апофису ждать твоего ответа. Твой Том.» Вздохнув, Гарри отложил письмо, на мгновение прикрыв глаза. Том был Томом. Возможно, он и постарался ослепить Гарри, но винить за то, что проглядел его «спусковые крючки», оставалось только самого себя. Решение уже было принято за него — он не мог бросить Тома. Не из-за убийства Бет, да, пожалуй, и вовсе никогда, что бы Том ещё ни натворил. Но ведь пока всё не так уж плохо, верно? Том сделал то, что, по его мнению, должен был сделать. Гарри с пугающей ясностью вспомнил его слова: «Мне всё равно, как вы её убьёте, но это должно быть эффективно». Значит, дело было не в жестокости, фанатизме или садизме. Это была необходимость — в глазах Тома. Его чувство безопасности должно было быть гораздо более хрупким, чем Гарри представлял, поэтому, несмотря на все заверения, Том всё равно не мог допустить, чтобы Бет стала для него кем-то более значимым. Это было неправильно, очень неправильно, но, возможно, Гарри мог бы с этим работать. Теперь, когда он знал об опасности, о слабом месте, он мог бы попробовать… Апофис агрессивно клюнул его, хлопая крыльями. Было довольно больно, и Гарри вздрогнул от неожиданности, вырванный из своих мыслей. — Отстань от меня! — взревел он, пытаясь стряхнуть с себя глупую птицу. Но, как и её хозяин, она обладала уникальным упрямством, и как бы Гарри ни тряс рукой, Апофис держался, не желая разжимать клюва. Всегда можно было применить заклинания, но Гарри не был готов рисковать, причиняя боль существу, которое просто выполняло приказы своего хозяина. — Ладно, я дам тебе письмо, чтобы отнести Тому! По рукам? — наконец прошипел он. Апофис тут же отпустил его, но его взгляд оставался подозрительным и кровожадным. Он был умной птицей, это Гарри мог признать, но его всё равно можно было обмануть. И какие бы приказы Том ему ни отдавал, Апофис никогда не смог бы понять, какое послание отправляет Гарри. Схватив первое оскорбительное письмо, сочинённое Томом для него, Гарри разгладил смятые места и протянул его птице. С удовлетворённым скрипом та улетела, оставив его в тишине своего дома. Какие бы мысли ни одолевали его, он не отступит от своего обещания. Он не ответит Тому до лета. Даже если очень захочет. Боль приходила и уходила волнами, поэтому пятницу и субботу он снова провёл на улице. Суббота была худшей, потому что он так долго сидел без движения, что даже магии не хватило, чтобы восстановить нормальную циркуляцию крови. Гарри с трудом заставил себя заползти в дом и так и рухнул в холле, слабо подтянув ноги к груди. Его поведение было жалким. Он знал это. Он пережил и худшее, так почему же эта ситуация убивает его? Он никогда не чувствовал себя таким уничтоженным, как сейчас. Другим. Эта жизнь должна была быть другой. В ней не должно было быть потерь. Том должен быть… он должен быть… … самим собой. Гарри не мог требовать ничего другого. Но убийство тоже не было тем, чем был Том, и это вернуло Гарри к той же мысли, которая отправила его в это путешествие, пропитанное ненавистью к самому себе: единственное, что он мог сделать, чтобы спасти их жизни, — это лучше воспитать Тома, внимательнее следить за ним и исправлять свои собственные ошибки. И для этого ему нужно было простить его, а тому себя — за то, что он это сделал. Гарри знал, чего он хочет добиться. Но он не знал, где взять силы для ещё одной попытки. Ответ пришел в следующем письме Тома. Оно было хаотичным и тревожным, но в то же время таким освежающе искренним, что Гарри наконец почувствовал первое пробуждение спокойствия, вызволявшее его из оглушенного оцепенения. «Я хотел защитить тебя от правды, потому что видел — ты не сможешь с ней справиться. Я дал тебе иллюзию комфорта, а ты решил швырнуть её мне в лицо. Отлично. Если ты отвергаешь ложь, тогда слушай правду. Мне наплевать на смерть Бет. Она не должна была появляться в твоей жизни, потому что твоя жизнь принадлежит мне. Твое время, твои взгляды, твои улыбки, твои чувства, все в тебе — моё, и я не собираюсь ничем из этого делиться. Хочешь, я составлю список? Я сделаю это. Неважно, что я ее убил. Она была никем, я не понимаю, почему ты такой упрямый. Ты не любил ее. Ты сам мне это сказал! Как ты можешь переживать о ком-то, кого не любишь? Зачем ты вообще утруждаешь себя знакомством с новыми людьми, если знаешь, что никто из них не будет так важен для тебя, как я? Я всегда иду на уступки ради тебя, потому что знаю, какой ты. Но здесь я не пойду. Если хочешь, чтобы я был честен, вот что я скажу: я не хочу, чтобы у тебя были подружки или дружки, или друзья. Я не хочу, чтобы ты встречался со знакомыми, я не хочу, чтобы ты говорил с кем-либо, кроме меня, если только это не касается дела. Если ты сам мне это не дашь, я сам сделаю так, чтобы у тебя никого не было. И я не сделаю ещё одной ошибки — в следующий раз ты даже не узнаешь, что произошло. Ты никогда не докажешь, что я что-то сделал. Ты мой, а я твой, и так будет всегда. Нам никто больше не нужен. Ты не посмеешь вечно игнорировать мои письма. Ты преодолеешь свое бессмысленное страдание и рано или поздно ответишь мне. Ты будешь в порядке. Все будет в порядке. Ты не вспомнишь имя Бет через год, но для нас с тобой ничего не изменится. Ответь мне». Гарри отложил письмо, медленно моргая и пытаясь осмыслить все прочитанное. Что ж. Не то чтобы он узнал что-то новое — обо всем этом он уже был осведомлен. Но видеть это так прямолинейно, так беспечно написанным, без какого-либо учета того факта, что это возмутительное, безумное письмо могло быть перехвачено… Впрочем, кто посмеет напасть на зловещую птицу Тома? Она выглядела пугающе, как ни посмотри. Гарри снова поднес письмо поближе, перечитал его, и странная смесь спокойствия и досады наполнила его. Технически, у него не возникло бы проблем с выполнением требований Тома. Это было то, что он уже решил для себя: никаких новых людей, по крайней мере, до тех пор, пока Том не повзрослеет и не осознает, что мир не начинается и не заканчивается Гарри. Но сам факт того, что Том требовал этого, был безумием. Это было сумасшествие. И это снова доказывало, что Гарри должен действовать очень и очень осторожно. Он был причиной, пробудившей убийственную ярость Тома, и он должен был смягчить последствия и устранить опасность любым возможным способом. Он не собирался подчиняться этому — покорность никогда не была его сильной стороной, но и отказывать Тому он не станет. Он никогда не сможет вернуть Бет или заплатить ее семье за боль и ужас, которые они с Томом им причинили, но он мог убедиться, что ничего подобного больше не произойдет. Он всё ещё мог сделать будущее лучше. Ему просто нужно было быть осторожным. Терпеливым. Сильным.

***

Следующие месяцы тянулись невыносимо медленно, но Гарри это ничуть не заботило. Он распустил всех своих учеников, освободив себя от всяких обязательств, и сосредоточился на том, чтобы заново обрести веру в себя… и в Тома. Он знал, что на это потребуется время. Порой самобичевание и гнетущее чувство разочарования все ещё вонзались ему в мозг, заполняя голову мыслями, которые он не мог опровергнуть, пытаясь столкнуть его обратно в теперь уже растаявший снег. Том уже убил человека. Пусть и не своими руками, но это все равно было убийство, и оно все равно запятнало его душу. Бет была мертва. Но чем больше проходило времени, тем мощнее поток оптимизма прорывался наружу, исцеляя раны и успокаивая ноющие шрамы. Мир все еще мог быть прекрасным местом. Для Бет все было кончено, и отец Гарри никогда не родится, потому что Гриндевальд убил его деда, но все остальные все еще спали в чистилище, ожидая своего часа. Рон. Гермиона. Его мать. Сириус, Люпин, Фред и Джордж, Тонкс, Седрик, Снегг — все. Они родятся когда-нибудь, и Гарри все еще мог сделать их жизни счастливее, ярче, полнее. К тому же, у него не было возможности переключиться между мирами — это был его единственный шанс. И даже если бы она была, Гарри не был уверен, что воспользовался бы ею. У него была прочная и стабильная жизнь здесь — жизнь с Томом. Он дорожил ею, даже если сейчас она кровоточила в нескольких уязвимых местах. Том продолжал присылать ему письма, и Гарри продолжал их читать, хотя ни разу не ответил. Их тон варьировался от яростного до расстроенного, от злобного до умоляющего или отчаянного. Том угрожал. Давал обещания. Забирал их обратно. Клялся. Бесился и снова угрожал. Гарри складывал письма после прочтения и клал их все одной кучей на стол, наблюдая, как стопка становится все больше и больше. Любовь переполняла его. Грусть тоже была частой гостьей, потому что он знал, что Том был искренен как в своих угрозах, так и в своих обещаниях. Он также знал, что Том не сдержит ни одного из них. Для такого умного ребенка он порой мог быть на удивление недальновидным. Гарри с легкостью мог бы использовать кое-что из написанного, чтобы запереть его в Азкабане или даже в больнице Святого Мунго. Но он никогда этого не сделает. Нет, у него была другая идея. К тому времени, когда школьный семестр подошел к концу, Гарри чувствовал себя собранным. Каждая негативная эмоция была рассмотрена, проанализирована и уложена в свой ящик, и он надеялся, что сможет удерживать их под контролем, по крайней мере, до тех пор, пока они с Томом не выложат все начистоту. Магическая часть вокзала Кингс-Кросс, как всегда, была переполнена, но Гарри это не беспокоило. Он знал, что Том найдет его, сколько бы людей ни стояло между ними. Гарри почувствовал его раньше, чем увидел. Его внимание привлек определенный вагон, и мгновение спустя Том вышел из него, его взгляд тут же сфокусировался на Гарри. Ярость Тома была осязаема — Гарри чувствовал, как она скользит к нему шипящей, злобной тенью, становясь темнее с каждым шагом Тома в его сторону. Наконец, он дошел до него, и сердце Гарри пропустило тревожный удар, когда он понял, что глаза Тома выглядят незнакомо. Они были пусты, и в них отражались лишь гнев и насилие. Если бы его когда-нибудь спросили, как он представляет себе зло, он бы подумал о Волан-де-Морте с тем взглядом, который сейчас носил Том. — Ты… — грубо начал Том, но, прежде чем он успел что-либо сказать, Гарри схватил его за плечи и притянул к себе, почти прижимая к своей груди. Его губы привычным движением прижались к макушке Тома, а затем он потерся щекой о его волосы, вдыхая знакомый, любимый запах. Часть его сознания отметила, что Том стал еще выше, и он еще крепче сжал его, иррационально расстроенный тем, что пропустил момент, когда это произошло. Том не смог обнять его в ответ — Гарри держал его слишком крепко, поэтому Гарри не был уверен в его реакции. Когда он отстранился, то не смог сдержать улыбку. Преображение было мгновенным. Тело Тома будто сдулось, словно вся токсичность испарилась из него. Злость и чернота ушли из его глаз. Они снова стали живыми и ясными, и в них читались растерянность, надежда и уязвимость, которые неизменно производили на Гарри одно и то же действие. Гарри снова потянулся к нему, нежно заправляя длинную прядь волос за ухо Тома. В этот момент боль была искренне забыта. Каждая клеточка его тела пела от любви. — Привет. — сказал он. Глаза Тома затуманились после прикосновения, и теперь он резко дернул головой в сторону, словно пытаясь стряхнуть головокружение. — Привет. — неуверенно повторил тот. Гарри молча протянул руку, и Том тут же вцепился в нее, его глаза все еще были прикованы к Гарри, словно остального мира больше не существовало. Не говоря больше ни слова, они покинули людное место, и Гарри трансгрессировал их в дом. Том тоже молчал: какие бы едкие слова он ни приготовил, они рассеялись от одного простого объятия. — Ты голоден? — спросил Гарри, когда они вошли. — Я приготовил кое-что из твоего любимого. Том кивнул, настороженно глядя на него. — Отлично. Иди разбери свой чемодан и переоденься. Потом поговорим, а потом у нас будет ранний ужин. Несмотря на его предложение, Том не двинулся с места. Его глаза сузились. — О чем мы будем говорить? — подозрительно спросил он, и Гарри неодобрительно поднял бровь. — Думаю, ты знаешь. — мягко ответил он. — О границах и твоём их понимании. Тело Тома снова наполнилось яростью: комната, казалось, похолодела, когда его тело слегка сжалось, готовясь к атаке. Словесной или физической — Гарри не горел желанием это выяснять. — Если ты хотел узнать о моём понимании чего-либо, тебе следовало прочитать мои письма. — выпалил Том. — Я прочитал. — сказал Гарри. Почему-то чем злее становился Том, тем спокойнее чувствовал себя Гарри. — Я их и сохранил, — он махнул в сторону стола, и агрессия Тома померкла в тот же миг, как он увидел груду писем. Его осанка немного смягчилась, потеряв резкие очертания. — Ты не отвечал. — обвиняюще сказал он, хотя злость теперь смешалась с нерешительностью. — Я же говорил тебе, что не буду. Я держу свои обещания насчет всего, что тебе говорю. Том, должно быть, уловил что-то в его голосе, потому что защитно скрестил руки, прожигая его взглядом. — Я хочу поговорить сейчас. Не потом. — Если ты уверен. — пожал плечами Гарри. То, что Том так явно нервничал, было хорошо. Это означало, что у него все еще есть способ достучаться до него. Если бы он мог, то сказал бы ему, что беспокоиться придется позже, во время второго разговора, который наверняка будет более грязным и расстраивающим… но это свело бы на нет цель его плана. — С этого момента мы с тобой будем использовать новую систему. — произнёс Гарри вслух. — Простую, но эффективную. Поощрения и наказания. Губы Тома искривились вниз, легкая усмешка ожесточила его черты. — Сколько, по-твоему, мне лет? — насмешливо спросил он. Гарри проигнорировал его тон. — Люди любого возраста откликаются на эту систему. — терпеливо объяснил он. — Важно лишь содержание награды и наказания. В твоем случае они будут подобраны специально для тебя. Всё шло неважно. Том все еще был напряжен, негодование накапливалось в нем волнами, и Гарри не был уверен, что тот услышит что-либо, даже если прислушается к сказанному. Со вздохом он подошел к Тому и обхватил его лицо ладонями, слегка приподняв его голову, мягко поглаживая по щекам. Очарованный, он заметил, как Том снова сдулся, практически тая под его прикосновением. Так-то гораздо лучше. — Я понимаю, что ты не такой, как все. — сказал Гарри. — Ты видишь этот мир иначе, чем мне бы хотелось, чтобы ты его видел. Думаю, ты бы изменил его, если бы мог, если бы я попросил тебя, но это невозможно, так что я даже не стану утруждаться. Дело в том, что ты и не бессмысленное дитя. Ты достаточно взрослый и умный, чтобы понять, что некоторым всеобщим правилам нужно подчиняться, даже если они тебе не нравятся или ты их не понимаешь. Ты не можешь причинять вред другим только потому, что они тебя раздражают или ты видишь в них угрозу. Ты не можешь активно ненавидеть кого-то за то, что он мне нравится или за то, что я нравлюсь ему. Это не имеет будущего. Это губит твою душу, подвергает опасности невинных людей, ранит меня и рушит твои шансы построить будущее, которого ты хочешь. Поэтому с этого момента, всякий раз, когда у тебя возникнет порыв сделать то, что ты считаешь неприемлемым, ты должен будешь прийти ко мне и рассказать об этом. Вместе мы найдем способ преодолеть этот порыв и направить твои эмоции в другое русло. Кожа Тома горела под его пальцами, но Гарри чувствовал, что завладел его безраздельным вниманием. Том смотрел на него так пристально, что даже не моргал. — После того, как мы это сделаем, — продолжил он, — если тебе удастся поступить так, как ты знаешь, что правильно, а не так, как тебе чувствуется правильным, ты будешь вознагражден. Будет два варианта. Либо ты попросишь у меня что-то конкретное, либо позволишь мне решить, что тебе дать. Поскольку Гарри смотрел очень внимательно, он заметил, как расширились зрачки Тома, и жадность с голодом затемнили их. — Откуда ты знаешь, что я не злоупотреблю этой системой? — шелковисто поинтересовался он. — Я могу солгать тебе, и ты никогда не узнаешь. Улыбка танцевала на губах Гарри, когда он прижался лбом к его лбу. — Я доверяю тебе. — тихо сказал он. — Я не сомневаюсь, что ты можешь злоупотребить любой системой, но надеюсь, что не сделаешь этого со мной. Том обхватил руками шею Гарри, притягивая его ещё ближе. — Не сделаю. — пообещал Реддл. Он снова выглядел ошеломленным, но все же догадался спросить: — А как насчет наказаний? Что это будет? — Об этом потом. — Гарри мягко высвободился из объятий Тома и отступил. — Я рад, что мы пришли к соглашению. А теперь иди переодевайся, пора ужинать. Том еще несколько секунд смотрел на него с таким изумлением, словно никогда раньше его не видел. Затем, кивнув, поспешил наверх, и Гарри ненадолго прикрыл глаза. Теперь ему оставалось только пережить следующую часть договора.

***

К тому моменту, когда они наконец сели ужинать, все барьеры, казалось, рухнули. Том болтал о школе без умолку, упоминая друзей и предметы, жалуясь на Дамблдора и выражая свое абсолютное отвращение к квиддичу. — Я могу научить тебя летать. — предложил Гарри, с трудом сдерживая усмешку, видя, как серьезно Том обдумывает его слова. Можно было подумать, что он решает загадку всей своей жизни. — Я подумаю об этом. — наконец милостиво произнес Том, словно был милосердным королем. Гарри фыркнул в свою чашку чая и закатил глаза, когда Том испепелил его взглядом. Было приятно, что Том дома, несмотря на то, что настойчивый червь вины пытался ему нашептать. Он предпочитал быть реалистом, и, по правде говоря, единственное, что он мог сделать, это убедиться, что Том исправил свои опасные поведенческие шаблоны. Он не смог защитить Бет, но защитит всех остальных. Лучше что-то, чем ничего. Вновь успокоившись, Гарри поднял пустые тарелки, отнес их к раковине, игнорируя разочарованный вздох Тома. Том ненавидел, когда он делал что-то по-магловски, поэтому иногда Гарри делал это просто для того, чтобы подразнить его. Том всегда выглядел так глубоко оскорбленным, словно сама мысль о том, чтобы сделать что-то вручную, была для него непостижима. — Гарри? Можно спросить? — Конечно. — Гарри обернулся, смущенно глядя на него. Когда Том хотел что-то спросить, он это делал, без лишних колебаний. — Твоя система охватывает период с зимы или начинается сегодня? В голове Гарри зазвонили тревожные колокола, но он попытался не дать своему лицу исказиться в, несомненно, тревожной гримасе. — Допустим, она начинается с зимы. — медленно произнес он. — А что? Ты хочешь мне что-то рассказать? Рот Тома расплылся в довольной, хищной ухмылке, которая мгновенно насторожила Гарри. Учитывая контекст, мало что могло быть столь же неуместным, как эта улыбка. Что еще мог Том натворить? И если его кипящая тьма была связана не только с Гарри и распространялась на других, то что еще могло быть ее причиной? — Я подружился с одним мальчиком. Лестрейнджем. Я рассказывал тебе о нем раньше. — Том посмотрел на него, ожидая подтверждения, и Гарри медленно кивнул. В чём, чёрт возьми, мог быть виноват Лестрейндж до такой степени, чтобы Том боролся с желанием причинить ему вред? — В последнее время он был очень надоедливым. — Том поджал губы в тонкую неодобрительную линию, и, несмотря на напряжение, быстро нарастающее в груди Гарри, он все же почувствовал вспышку нежности. У Тома иногда были самые странные правила — неудивительно, что даже его друзья не всегда могли им следовать. — Обычно я игнорирую его неконтролируемые вспышки энтузиазма, но он становился все хуже, и я был… — Лицо Тома внезапно застыло, став совершенно бесстрастным. Гарри почти протянул руку, желая прикоснуться к нему, вернуть выражение, которое было у него мгновение назад. Все было лучше этой отстраненной холодности, этого полного и пугающего отсутствия каких-либо эмоций. Том о чем-то задумался, прежде чем снова сосредоточить на нем взгляд, на этот раз более проницательно. — Я был зол. — тихо сказал он. — Я был в ярости на тебя за то, что ты меня игнорировал. Я не мог сосредоточиться на уроках или даже на делах Слизерина. Я постоянно думал о том, что ты делаешь, с кем встречаешься, все ли у тебя в порядке. Кроме того письма, которое ты вернул, ты ни на что не реагировал. Как будто тебя вообще больше не существовало! — Том сжал кулаки, и его ярость, которую Гарри удалось отвести, вспыхнула с новой силой. Казалось, что из его тела начала сочиться раскаленная добела краснота, окрашивая все, к чему прикасалась, нагревая пол, пока Гарри едва мог на нем стоять. — Я попросил директора разрешить мне увидеться с тобой, но он отказал. Я умолял тебя — умолял тебя ответить. Прислать мне пустое письмо, что-то из дома, что угодно. Ты все равно игнорировал меня. Ты игнорировал меня! — Я же говорил тебе, что так и будет, — повторил Гарри, но на этот раз его спокойствие только еще больше разозлило Тома. — Иногда мне казалось, что я тебя ненавижу. — прошипел он. — Я был так взбешен, что ничего не соображал. Лестрейндж постоянно доставал меня своей чепухой, и в какой-то момент я захотел это сделать. Я хотел убить его, чтобы ты приехал в Хогвартс. Дамблдор меня ненавидит, и, если бы один из моих ближайших знакомых оказался мертв, он бы попытался обвинить в этом меня. Он бы вызвал тебя в школу, и я наконец-то смог бы тебя увидеть! Гарри сглотнул, холод пробежал по его спине щедрой, онемевшей волной. По крайней мере, он не ошибся. Между более мрачными перепадами настроения Тома и им самим существовала прямая связь… пугающая и сбивающая с толку. Потому что, если Том вообще мог помыслить о подобном, ситуация была хуже, чем Гарри себе представлял. Убить человека, друга лишь для того, чтобы заманить Гарри в школу, зная, что они вот-вот встретятся на Кингс-Кросс? Эту импульсивность и недальновидность Гарри понять не мог. — Что тебя остановило? — осторожно спросил он. Убийство. Они снова говорили об убийстве. Гарри не знал Лестрейнджа лично, но был почти уверен, что «неконтролируемые вспышки энтузиазма» не заслуживали смерти. И даже сглаза. — Ты! — выплюнул Том с таким отвращением, что Гарри отшатнулся бы, если бы ещё мог пошевелиться. — Я знал, что ты возненавидишь меня, если я это сделаю. И я знал, что даже если меня не поймают, ты никогда — ты… — Том умолк, тяжело дыша, кулаки всё ещё были крепко сжаты. Гарри задумался, стоит ли говорить то, что он хотел. Не стоило. Определённо не стоило, но слова всё равно вырвались: — Я никогда не смог бы возненавидеть тебя. Глаза Тома мгновенно пронзили его, словно пытаясь оценить, говорит ли он правду, и Гарри прикусил язык, чтобы не разразиться ещё большим количеством заверений. Того, что он сказал, должно было хватить. — Спасибо, что поделился этим со мной, — тихо произнёс он. — Я рад, что ты это сделал, и рад, что ты остановился, прежде чем действовать. Том медленно расслабился, хотя напряжение не покинуло его до конца. — Так я заслужил свою награду? — самодовольно спросил он. — Да. — сказал Гарри, и когда улыбка озарила лицо Тома, он тоже улыбнулся, несмотря на то что совсем не чувствовал такой охоты. Том получит награду. Но он получит и наказание. — Хочешь выбрать её сам или позволишь мне? — В этот раз я выберу сам. Есть кое-что, что я хочу. Теперь любопытный, Гарри склонил голову. — Хорошо. Что же это? — Я хочу спать рядом с тобой всё лето. Рот Гарри открылся, прежде чем он захлопнул его, недоверчиво глядя на Тома. Он ожидал требования дорогого предмета, поездки куда-нибудь, книги, которую пришлось бы искать по всей стране, а Том хотел этого? — Почему? — спросил Гарри, совершенно озадаченный. Не похоже было, чтобы Том на самом деле боялся кошмаров. Что заставило его попросить такую незначительную вещь в качестве награды? Бледность Тома сменилась румянцем. — Потому что ты игнорировал меня. — пробормотал он, слегка сутулясь. — Ты игнорировал меня, а я скучал по тебе. Он явно не был уверен, следует ли считать это проявлением слабости или нет, но Гарри всё ещё был слишком ошеломлён, доволен и тронут, чтобы что-либо сказать по этому поводу. — Хорошо. — легко согласился он. Остатки напряжения соскользнули с тела Тома, и он тоже улыбнулся, выглядя таким же довольным, как и Гарри. Эта просьба, размышлял Гарри, была поразительным улучшением по сравнению с жестоким и злобным требованием, которое Том предъявил, когда они только привыкали друг к другу после того, как он выиграл кулинарную войну. И это подтвердило его гипотезу о том, что каждая сильная эмоция, которую испытывал Том, возвращалась к нему. Это сделало бы наказание ещё более уместным. Гарри уже лежал в кровати, когда Том неспешно вошел в его комнату. На секунду его пронзило чувство неуверенности. Тому было четырнадцать с половиной, но в этом свете он почти походил на Тома Реддла из Тайной комнаты. Он выглядел старше — уже не ребенком, и Гарри не был уверен, нормально ли подросткам спать со своими опекунами. Затем он вспомнил, как одержимы были его тетя и дядя нормальностью, и прогнал прочь нерешительность. Кому какое дело, что делает или не делает большинство? Ни он, ни Том не принадлежали к той группе, которую можно было бы назвать нормальной. И если Том так сильно скучал по нему, что хотел остаться с ним на ночь, Гарри был не против. Он и сам по нему скучал. Как всегда, Том поморщился от отвращения, когда его взгляд упал на статуэтку льва, которую Гарри купил много лет назад, но затем его глаза скользнули к его же фотографии, что все еще стояла у кровати Гарри. Задержавшись на ней, они переместились на Гарри, и вихрь эмоций в них посеял что-то теплое в его сердце. В глазах Тома была любовь. Смущенная, собственническая, невысказанная, но это была любовь, и волна ответного чувства, захлестнувшая Гарри, была вдвое сильнее. Она переполнила его, породив беспокойство, которое подталкивало его сказать или сделать что-то, чтобы показать Тому, как сильно его любят в ответ. В этот момент Гарри чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Том никогда не говорил, что любит его, но в такие моменты Гарри понимал, что в этом нет нужды. Глаза Тома говорили громче, чем его часто лживый язык когда-либо мог бы. — Раз уж ты намерен спать со мной, придется смириться с тем, что ложиться будем до полуночи. — легкомысленно произнес он. Том страдальчески вздохнул. — Если придется. — протянул он. Том забрался в кровать, придвигаясь ближе к Гарри, наблюдая за ним. Улыбнувшись, Гарри коротко погладил его по волосам, прежде чем отвернуться и закрыть глаза. Стараясь не думать о ноже, спрятанном под подушкой.

***

Той же ночью Гарри проснулся от тихого скрипа двери. Подняв голову, он увидел, что Том вышел из комнаты — вероятно, отправился на поиски чая и «ночных печенек», как называл их Гарри. Том завел эту привычку около двух лет назад, гонимый ночным голодом до сладкого, что всегда вызывало у Гарри усмешку. Тем не менее, он всегда следил за тем, чтобы запас мятных печенек с джемом был постоянен, и этот день не стал исключением. Но на этот раз это еще и подыгрывало его плану. Сегодня вечером, значит. Почему бы и нет? Награда и наказание должны идти рука об руку. Все это могло обернуться оглушительным провалом, но это было единственное его оружие. Так что ему оставалось лишь стиснуть зубы и надеяться, что Том будет потрясен настолько, чтобы больше никогда не рисковать причинить вред другому человеку. Гарри достал нож, сжал его в руке и стал ждать. Том вернулся десять минут спустя, выглядя сытым и сонным, и когда он заметил Гарри, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять увиденное. Гарри наблюдал за изменением на его лице, от восторга, что тот не спит, до замешательства и недоверия. — Что ты делаешь? — медленно спросил Том. Гарри коснулся кончика лезвия, прижав к нему палец. — Мы еще не обсуждали наказание. — сказал он, с облегчением отметив, что его слова прозвучали отстраненно. — Я думал подождать, но раз уж ты настоял на получении награды, было бы благоразумно решить оба вопроса сегодня. — Да? — Тому удалось подавить свое замешательство. Его губы изогнулись в маленькой, насмешливой ухмылке. — Давай тогда обсудим. Что это влечет за собой? Ты угрожаешь мне ножом? «Убьёшь кого-нибудь еще, и я убью тебя»? — Разве это похоже на меня? — Гарри поднял брови. — Думаешь, я когда-нибудь причинил бы тебе боль? Он ждал, пока это дойдет. Когда глаза Тома вдруг расширились от тревоги, Гарри воспринял это как сигнал, и, прежде чем Том смог рвануться вперед, он резко дернул нож к собственной шее. — Ты знаешь, как убили Бет? — спросил он будничным тоном. — Ты не указал метод, поэтому нанятый тобой человек выбрал его сам. Том молчал, но его дыхание стремительно учащалось. — Он перерезал ей горло. — сообщил Гарри. — Быстро и неаккуратно. Он начал убегать, но поскольку не мог быть уверен, что она действительно мертва, решил вернуться и ударить ее снова. Его схватили до того, как он это сделал, но даже тогда было слишком поздно. Бет умерла вскоре после этого. Мы оба знаем, что у тебя богатое воображение — как ты думаешь, сколько времени потребуется человеку, чтобы истечь кровью? — Ты не станешь убивать себя, чтобы преподать мне урок! Прекрати это, опусти нож! Гарри улыбнулся. — Нет. — просто сказал он. — Это к твоему второму предложению. Что касается первого… Я не собираюсь убивать себя, но кто знает, как это обернется? Может быть, на этот раз я не умру, но ты мог бы придумать более сложный и жестокий план в будущем. И поскольку я буду его воспроизводить, только ты можешь сказать, до какой степени я буду подвергать себя опасности. — Это нелепо! Это самый глупый план, который ты мог только придумать! — Том сжал кулаки. Его грудь тяжело вздымалась, и с каждой секундой на его лице появлялось все более дикое выражение. — Я не думаю, что это глупо. — Гарри сильнее надавил на нож, прорезая кожу, и Том резко, прерывисто вдохнул. — Все твои письма и наши предыдущие разговоры ясно дали понять, что у тебя очень избирательное сочувствие. Ты можешь сопереживать только мне. Ты сам это сказал: ты счастлив, когда счастлив я. Ты беспокоишься, что со мной что-то случится, но тебе было бы все равно, если бы весь мир загорелся. Верно? Яростный взгляд Тома и его молчание были достаточным ответом. Гарри покачал головой, чувствуя, как его собственное сердце начинает колотиться. Это было травматично для Тома. Он это знал. Это могло иметь долгосрочные последствия, это могло ухудшить все в десять раз, но это был его единственный шанс заставить Тома почувствовать хоть искру внимательности к другим. Дрожь раскаяния, проблеск сострадания — все то, что Гарри не мог привить ему сам. — Я не настолько наивен, чтобы думать, что могу заставить тебя чувствовать эмоции, которые ты просто не испытываешь. — продолжил он мягче. — Я тоже не дурак, чтобы доверять твоим обещаниям, так что даже не пытайся лгать мне. За эти последние месяцы я узнал о тебе настоящем больше, чем за все годы, что мы провели вместе. Ты скрывал от меня многие свои стороны. Не полностью — ты позволял мне видеть проблески, но я никогда не думал, что твоя способность к состраданию настолько ограничена. Если твои чувства ко мне достаточно сильны, чтобы заставить тебя убить кого-то, то, возможно, они будут достаточно сильны, чтобы заставить тебя остановиться в следующий раз. Нож вонзился глубже. Первые струйки крови потекли вниз, и Том протянул к нему руки в предостерегающем жесте, словно пытаясь успокоить взволнованное животное. — Хорошо, я понял. — сказал он спокойно, его голос ярко контрастировал с дрожащими руками. — Ты донес свою мысль. Я больше никогда не буду поступать так безрассудно. Нет необходимости заходить дальше — я принимаю твою систему и все твои правила, даже если они мне не нравятся. Гарри слегка покачал головой, крепче сжимая нож. Быть жестоким с Томом было намного сложнее, чем двигать лезвием, но это нужно было сделать. Он должен был сделать что-то, кроме пустых угроз, иначе он никогда не донесет свою мысль, что бы Том ни говорил. — Я всегда предпочитал практические демонстрации. — заметил он иронично. Затем его рука решительно дернулась, сделав резкий, полукруглый разрез. Том вскрикнул, бросаясь вперед, и, прежде чем Гарри успел закончить разрез, руки Тома уже были там, сжимая нож прямо за лезвие и вырывая его из его захвата. Кровь хлынула из порезов, которые Том получил после своего отчаянного движения, но он, казалось, не замечал этого. Он все еще ревел отрицание, едва связное истеричное «нет», от которого у Гарри разрывалось сердце, когда оно снова и снова эхом отдавалось по комнате. Его собственные мысли были невыносимо медленными, но даже когда кровь выходила из него толчками, он был почти уверен, что не умрет от этого. Его магия, сработала, воспринимая происходящее как катастрофу, уже препятствовала кровопотере, и похожая, но значительно более мощная магия была направлена на него Томом. Его глаза были дикими и испуганными, и когда он неуклюже пытался закрыть рану Гарри руками, не понимая, что это невозможно, он почти светился от инстинктивной, беспалочковой силы. Даже бессознательно он направлял каждую ее унцию к горлу Гарри, пытаясь исцелить его, устранить как можно больше повреждений. Поскольку смерть для него не была вариантом, Гарри мог поиграть с ней. Том не знал этого. Гарри горячо надеялся, что это произведет нужный эффект. Он чувствовал, как жизнь перестала вытекать, но поскольку огромное количество крови уже украшало его, Том, казалось, не замечал. Его руки все еще пытались соединить разорванную кожу, и он издавал тихие, сдавленные звуки, дрожа так сильно, что Гарри невольно поднял руку, утешительно погладив его по щеке. — Теперь ты понимаешь, что чувствовала семья Бет, когда узнала, как она умерла? — прохрипел он. — Понимаешь, что тебе не следует… — Не буду! — выдохнул Том. — Больше не буду! Обещаю! Убери это сейчас же, убери, убери… Гарри не был уверен, о чем тот просит. Том, казалось, рассыпался прямо у него на глазах, превращаясь в безумного, дикого зверя. Он все еще задыхался, и его руки теперь приносили больше вреда, чем пользы, цепляясь за его израненную шею, словно надеясь физически вдохнуть в нее жизнь. Гарри почувствовал, как защипало в глазах. Пытаясь отвести взгляд, он внутренне усмехнулся над собой. С каких это пор он стал таким слабым? Он знал, что это должно быть сделано, независимо от того, с какими кошмарами Тому придется бороться потом. Том. Мальчик, у которого все еще случались приступы паники при мысли о том, что Гарри может быть причинен вред, и которому нужно было слушать его сердцебиение, чтобы успокоиться. Наверное, он плохо справился с тем, чтобы сдержать слезы, потому что окровавленные руки Тома вдруг прижались к его щекам. Его темные глаза казались огромными на бледном, испуганном лице, и они отражали такой слепой ужас, что Гарри отдал бы что угодно, лишь бы никогда больше этого не видеть. — Прости. — выдавил Том. — Прости. Прости. Гарри не знал, за что именно он извиняется. Он был уверен, что если спросит, Том тоже не сможет ответить, но сам факт, что он услышал эти слова от него — искренние, идущие от сердца, эмоциональные слова — значил для него все. — Принеси воды и бинтов. — прохрипел Гарри. — Потом Огневиски. Надо промыть рану. — Нет, я не могу тебя оставить! — Том вцепился в него, новая волна дрожи прокатилась по его телу. — Не могу. Если я уйду, ты… ты… Говорить все еще было трудно, но Гарри все же сумел выдавить: — Я буду в порядке. Кровь остановилась. Я не слишком глубоко порезал. Магловская рана, так что магия действует. Ничего не изменилось. Том качал головой, отвергая его слова, впиваясь в его плечи с тем же отвратительным выражением примитивного, бездумного ужаса на лице. — Чем дольше ты ждешь, тем больше мне угрожает опасность, — попытался Гарри, и это немедленно привело Тома в действие. Он вскочил с кровати, бросившись на улицу, бросив на него еще один тревожный взгляд. Меньше, чем через минуту, он вернулся, и его руки все еще дрожали, когда он начал осторожно промывать рану Гарри, смачивая ткань в теплой воде и прикладывая ее к коже. Он ничего не говорил, так пристально глядя на его горло, словно боялся, что порез снова начнет сильно кровоточить, как только он отвлечется. Гарри тоже не собирался говорить, поэтому следующие минуты прошли в тишине. Когда вся кровь была удалена, Том вздрогнул, уставившись на обнаженную рану, снова и снова заламывая руки. — Мне нужно… мне нужно закрыть её. — пробормотал он наконец. — Есть какое-нибудь заклинание? Я не знаю лечебных заклинаний. Ни одного. — Сначала промой спиртом. Потом принеси нитки и иголку. Тоже положи туда. — Нет! — Том яростно замотал головой. — Это причинит тебе боль. Гарри хрипло усмехнулся. — Хуже, чем уже есть, не будет. — заметил он, но вместо желаемого эффекта эти слова, казалось, снова низвергли Тома в бездну. Он прижал руки к ушам, словно пытаясь заглушить нежелательные звуки, и его глаза стали стеклянными, уставившись куда-то, куда Гарри не мог дотянуться. Казалось, ночь не отступит еще долго. Глубоко вздохнув, Гарри взял Тома за руку и нежно сжал ее. — Вернись ко мне. — тихо сказал он. — Ты мне нужен. Ему пришлось повторить это несколько раз, прежде чем в глазах Тома вспыхнул первый огонек узнавания. Медленно Том позволил Гарри убрать его руки от своих ушей, а когда взглянул на него, то выглядел так, будто вот-вот разрыдается. Это было так нетипично, что сердце Гарри болезненно сжалось, посылая в тело уколы вины. — Это всего лишь царапина. — твердо сказал он Тому. — Нам придется ухаживать за ней несколько дней, но в конце концов она заживет. Все будет хорошо. А вот Бет будет несладко, у нее рана куда глубже. Если бы я по-настоящему воспроизвел ее, то сейчас был бы мертв. Том издал полузадушенный всхлип, прижимаясь к нему, и Гарри притянул его к себе, морщась от боли, которая пронзила шею. Заметив это, Том отстранился. Он не плакал, но глаза его были влажными, заставляя Гарри испытывать боль от любви и сочувствия. — Принеси иглу и нитки. — попросил он снова. — Обещаю тебе, все будет хорошо. И если ты сумеешь сдержать свое иррациональное желание причинять боль людям, которые тебе почему-то не нравятся, то со мной больше ничего не случится. Том судорожно кивнул, затем встал и пошатнувшись, направился к двери. Гарри взял свою палочку, намереваясь очистить простыни от пятен крови, но заколебался. Будет лучше, если Том выстирает их вручную. Если он увидит, что беспорядок и безобразие имеют долгосрочные последствия для всех участников на всех уровнях — физическом и психологическом, а в их случае даже магическом… возможно, это закрепится. По крайней мере, в каком-то смысле. Гарри чувствовал тяжелый груз магического истощения, давящий на веки, призывающий его уснуть и восстановить силы. Крововосполняющее зелье могло бы очень помочь, но у них дома его запаса не было. Когда Том вернулся, в его глазах все еще был призрачный взгляд. Он остановился рядом с Гарри, и его пальцы дрожали еще сильнее, когда он попытался сделать первые стежки. Цвета один за другим покидали его лицо, оно менялось от бледного к белому, а затем к серому. Гарри подумал, что сам он выглядел не лучше. — Я скоро потеряю сознание. — предупредил он. Кровь снова пошла, хотя на этот раз медленнее. — Не паникуй, когда это произойдет. Закончи швы и немного отдохни. Поговорим утром, если захочешь. Губы Тома задвигались, но ни звука не вырвалось. Он выглядел так, будто сам вот-вот потеряет сознание, и как никогда Гарри надеялся, что не совершил большой ошибки. Он не заметил, как сознание ускользнуло от него. В следующий раз, когда он открыл глаза, комнату заливал теплый желтый солнечный свет, а Том сидел рядом с ним, прижимая запястье Гарри к своей груди. Его большой палец крепко прижимался к пульсирующей точке. Большие темные круги под глазами говорили о бессонной ночи, и Гарри пришлось с силой игнорировать очередной острый укол вины. Он не собирался жалеть о своем решении. По сравнению с тем, что произошло, это было относительно мягкое наказание. Шея болела, но боль была тупой. Однако слабость все еще держала каждую часть его тела в плену, поэтому Гарри поморщился, даже когда откинулся на подушки. Молча, Том протянул ему склянку, и Гарри в изумлении вскинул брови. — Когда ты успел приготовить зелье? — произнёс он наконец. Том лишь пожал плечами, не говоря ни слова. Он так и не издал ни звука до самого вечера. Он помог Гарри добраться до ванной, приготовил завтрак, обработал рану, выстирал простыни — но всё это в гробовом молчании. Остальное время они провели в постели, Том свернулся клубочком рядом, держа его за руку или пристроив голову на его груди. Как мог тот, кто был так эмоционален и нежен с ним, быть столь жестоким к другим? Гарри совершенно этого не понимал. Это просто не укладывалось у него в голове. Долгое время он тоже хранил молчание. Он гладил Тома по волосам и спине, выводя там маленькие, успокаивающие узоры, ожидая, что тишина наконец прервётся. Когда этого не произошло, он решил, что должен сделать это сам. — Я не хотел причинить тебе боль, — тихо сказал он. — Ты это понимаешь? Том никак не отреагировал. После паузы Гарри продолжил. — И что бы ты там сейчас ни думал, я на самом деле не самоубийца. — При этих словах Том недоверчиво фыркнул, и Гарри усмехнулся. — Нет, правда. Но есть вещи, которые мне дороже собственной жизни. Ты. Твоя душа. Твоя безопасность. Люди, которые не заслуживают смерти… как Бет. — Том напрягся, крепче обхватив его руками. — То, что ты сделал, было безрассудно на стольких уровнях… Я не хочу больше никогда сталкиваться с такой ситуацией, и самое главное — я не хочу, чтобы с ней сталкивался ты. Так что я сделаю всё возможное, чтобы защитить тебя и других от этого. Если моя жизнь важна для тебя, надеюсь, ты вспомнишь прошлую ночь, прежде чем снова натворить подобное. В любом случае, поговори со мной. Когда что-то не так, когда ты чувствуешь себя подавленным или злым, поговори со мной. Вместе мы найдём решение, какой бы ни была проблема. Том вздохнул, зарывшись лицом в плечо Гарри. Долгое время не было ничего, но потом он произнёс: — Хорошо. Слова были еле слышны, но Гарри впитал их, позволяя их значению распространиться по всему телу, прогоняя последние крупицы сомнений. Том мог лгать ему, он это знал. Том мог лгать достаточно хорошо, чтобы обмануть его. Но после всего… Гарри чувствовал, что может доверять ему. Он хотел доверять ему. И он доверился.

***

Том превратился в тень Поттера. Куда бы Гарри ни пошел, он следовал за ним, тихонько сидя и наблюдая или помогая ему с чем-нибудь, вроде готовки или уборки. Его даже не смущало делать это на манер маглов, и Гарри обнаружил, что одновременно доволен и встревожен. Присутствие Тома озаряло каждую его минуту, придавая сияние, которое гасло каждый раз, когда он отправлялся в Хогвартс. Но почему-то, с каждым преодоленным препятствием, одержимость Тома им становилась все сильнее. После того, что случилось, Гарри не был уверен, что это хорошо. С другой стороны, это могло означать, что Том собирался сдержать свое обещание, поэтому он пытался использовать это рассуждение, чтобы успокоиться. Поскольку Гарри забросил свою репетиторскую практику, у них не хватало денег на отпуск. Они оставались дома, занимаясь обыденными делами. Том помогал и в саду, хотя при этом не переставая ворчал. Как-то так получалось, что, как бы тщательно он ни старался, все заканчивалось тем, что он стоял весь в грязи, ощетинившись и требуя очистить его заклинанием. — Прости, я не использую магию на незнакомцах. — поддразнил его Гарри. — Ты уж точно не похож на того, кого я знаю. Мой Том не позволил бы никому увидеть себя в таком замарашке. Том зарычал и набросился на него, пытаясь выхватить палочку из кармана. Гарри с хохотом отскочил. Почувствовав, что его преследуют, он резко повернул налево, и Том врезался в черничный куст. Он успел произнести ругательство, прежде чем упасть вперед, раздавив несколько ягод, которые тут же окрасили его ладони в синий. Гарри согнулся пополам от смеха, и продолжал смеяться даже когда Том наконец настиг его, тыкая ягодами в лицо и мстительно втирая их в кожу. Том не выглядел так, будто делал это ради забавы — он казался искренне раздосадованным тем, что над ним смеются, но после того, как он закончил наносить синеву по всему лицу Гарри, довольная улыбка начала сиять и на его губах. — Ты все равно грязнее меня. — надменно заметил Гарри, и это тут же превратило улыбку Тома в нахмуренный взгляд. На этот раз, когда Том набросился на него, Гарри даже не пытался сбежать.

***

Неумолимо приближался очередной семестр в Хогвартсе, и чем ближе подбирался сентябрь, тем мрачнее становился Гарри. Он не хотел, чтобы Том уезжал. Не хотел оставаться один в этом доме, гадая, чем занят Том и держит ли он свое обещание, считая дни до зимних каникул. Эта рутина давно наскучила — почти девять месяцев в году Том проводил в отъезде, и каждый раз отпускать его становилось все труднее. Предложение Дамблдора то и дело всплывало в его мыслях, и вскоре после своего дня рождения Гарри отправил Апофиса с письмом, в котором значилось: «Если директор Диппет не будет возражать, я был бы рад принять должность преподавателя защиты от тёмных искусств». Следующий день он провел в беспокойном, тревожном состоянии, по меньшей мере несколько раз передумывая, но в конце концов ожидая подтверждения. Ему хотелось снова стать частью Хогвартса. Хогвартс был его домом столько лет, Гарри знал, что эта уникальная, волшебная связь, которую он чувствовал с ним, никогда не угаснет. Возможность наблюдать за Томом, видеть его школьную персону своими глазами, стоила еще больше, и он не желал ее упускать. Дамблдор ответил довольно быстро, так что на следующий вечер пришло письмо с подтверждением. Гарри сжал его в руках, чувствуя себя до смешного, до безумия счастливым. Он сможет остаться с Томом. Он сможет заново открыть для себя Хогвартс с его бесконечными таинственными коридорами, чудаковатыми портретами и самостоятельными лестницами. У него появится шанс учить детей, возможно, направить некоторых из них в правильное русло. Он возвращался в свой первый дом. — У меня новая работа. — сказал он Тому позже тем вечером. Он знал, что все еще должен излучать счастье, поэтому неудивительно, что Том подозрительно уставился на него. — Я думал, ты собирался вернуться к репетиторству для дошкольников. — медленно произнес он. — Я изо всех сил старался обеспечить тебе эту должность. Какую работу ты нашел? Если ты снова хочешь работать в том баре… — Это был не бар, ну, точнее не совсем бар, и нет, я бы не вернулся туда, если бы не пришлось. Я был несчастлив в том месте. Но в любом случае, я не скажу тебе, чем я теперь займусь. — Что? — темная тень омрачила лицо Тома, и температура в комнате упала. — Ты не можешь так поступить. — Я не могу что? Найти работу, не сказав тебе о ней? — Гарри фыркнул. — Не глупи. Конечно, могу — и это будет сюрприз. Ты все узнаешь о моем новом рабочем месте, но позже. — Нет! — Том повысил голос, и мрак на его лице сменился чистой, неконтролируемой яростью. — Я хочу знать об этом сейчас! Скажи мне! Принуждение в его голосе обрушилось на Гарри волной резкой силы, и на секунду оно затуманило мысли в его голове, заставляя язык чесаться от желания признаться. Затем рациональность взяла верх, и он прищурился, уставившись на Тома. — Почему ты так взволнован? — медленно спросил он. — Я знаю, ты беспокоишься обо мне, но ты не вправе знать каждую мелочь, которая со мной происходит, в тот же миг, как она произошла. Я взрослый. Взрослый уже много лет. Если я решу найти новую работу, это ровно то, что я и сделаю. — Только не без моего ведома. — прошипел Том. Он ничуть не успокоился, и Гарри пришлось несколько мгновений помолчать, усмиряя собственное пробуждающееся раздражение. — Мы семья. — наконец произнес он, наблюдая, как эти слова немедленно сняли слой ярости с Тома. — Очень близкая. Но если я не хочу тебе что-то рассказывать, на это обычно есть веская причина. Разве ты этого не знаешь? Том ничего не сказал, хотя его взгляд не смягчился. — Если бы ты подошел к этой теме иначе, я бы тебе все рассказал. — проговорил Гарри. — Если уж ты так нетерпелив. Но твоя реакция… Что происходит? Откуда вся эта агрессия? Мышцы Тома напряглись еще сильнее, словно он был в шаге от того, чтобы физически наброситься на него. Гарри уставился, не в силах поверить, что это происходит. Том перешел от спокойствия к иррациональной ярости за считанные секунды — и из-за чего? Из-за такой невинной вещи, как новое место работы Гарри? Но вдруг ярость исчезла так же неожиданно, как и появилась. Том расслабился и снова откинулся назад, послав ему слегка виноватую улыбку. — Я просто опешил. — спокойно объяснил он. — Все в порядке. Конечно, ты можешь делать то, что считаешь нужным. Я не собираюсь диктовать, где тебе работать. У меня уже было кое-что запланировано, так что я был бы признателен, если бы ты сообщал мне о таких вещах заранее, но это не так уж и важно. Я более чем готов подождать, пока ты сам захочешь поделиться этим со мной. Ответ был настолько идеально вежлив, что у Гарри тут же загорелся красный флажок. В то же время он не мог понять, что могло так сильно разозлить Тома, что тот взорвался, а затем попытался сделать вид, что все в порядке. Так, может быть, это действительно была простая чрезмерная реакция? Том был слишком заботлив по отношению к нему, особенно после «наказания». Это могло бы объяснить. — Наш десерт готов? Я голоден. — добавил Том, все еще улыбаясь. — Ты всегда голоден, когда дело касается сладкого. — автоматически ответил Гарри, улыбаясь в ответ. Вечер продолжился так, будто его и не прерывали. Все было хорошо, и все же на сердце у Гарри было тяжело. Смутная тревога звенела где-то в его сознании, но звон был тихим, и вскоре Гарри отмахнулся от него. Он не собирался беспокоиться. Этот спор был слишком мал и незначителен, чтобы из-за него тревожиться.

***

Том провёл следующий день за письмами. Апофис то отправлялся куда-то, то возвращался, и его тут же посылали в другое место. Эта процедура повторялась несколько раз, и Гарри наконец спросил: — Что такого срочного? Твоя птица возненавидит тебя после сегодняшнего дня. — Апофис умеет слушаться приказов. — отмахнулся Том. — А я в этом семестре берусь за новый проект. Мне нужны кое-какие книги для подготовки. — Правда? — Гарри попытался заглянуть в его письмо, но Том тут же прикрыл его руками, не давая ничего разглядеть. — О чём он будет? — Защита от Тёмных искусств и Заклинания. — Том аккуратно сложил письмо, пряча его в карман. — Мне бы хотелось сделать что-то, чего ещё никто не делал. Прилив нежности согрел Гарри изнутри, и он улыбнулся. — Твой успех ничуть меня не удивит. — сказал он, и Том довольно просиял. — Ты узнаешь об этом первым. — пообещал он. Апофис был занят и в следующие несколько дней. Вместо писем теперь он носил книги — тяжёлые тома с двусмысленными названиями, которые могли означать тысячу вещей. Том погрузился в чтение. Казалось, он был полностью сосредоточен на этом, но по мере приближения сентября его настроение становилось всё мрачнее. В конце концов, он забросил книги и всё своё время проводил с Гарри, глядя на него внимательными, напряжёнными глазами, словно опасаясь, что тот может исчезнуть, как только скроется из виду. Гарри несколько раз просыпался от того, что Том гладил шрам у него на шее, рассматривая его с мрачной, пустой решимостью. Он был так поглощён своими мыслями, что даже не замечал, что Гарри проснулся. — О чём ты думаешь? — прошептал Гарри после того, как это произошло в пятый раз. Том ответил, не поднимая глаз, механическим, отстранённым голосом: — Я не хочу тебя оставлять. Ни ради Хогвартса. Ни ради чего другого. Однажды мне не придётся этого делать. Возможно, подействовала завеса ночи или отстранённое состояние Тома, которое показывало, что он, возможно, не до конца осознаёт, что говорит, но мысль, которой Гарри боялся годами, возможно, с тех ужасных дней после их визита в Гринготтс, внезапно прорвалась наружу. — Я боюсь, что однажды тебе станет всё равно. — Что? — это, казалось, вырвало Тома из его мыслей. — Всё равно на что? — На то, чтобы оставаться со мной. — тихо сказал Гарри. Неизбежность такого исхода тяжело давила на него, и всякий раз, когда он думал об этом, депрессия и пустота были единственными вещами, которые он видел впереди. — Ты ещё молод. В какой-то момент ты влюбишься или потеряешься в политике или в какой-то другой области, которую выберешь для себя. Детские связи рвутся чаще, чем остаются целы. Они теряют свою интенсивность, так что однажды ты будешь смеяться, вспоминая, как не хотел меня покидать. Он рассмеялся, но его наивное, невинное намерение навсегда засело в памяти Гарри. В самом начале он предвкушал, как они с Томом разойдутся. Ему казалось, он вырастит его, убедится, что тот изберёт иной путь, не тот, что выбрал Волан-де-Морт, а затем отойдёт в тень, дожидаясь рождения тех, кто ему по-настоящему дорог. Своих родителей, Сириуса, Рона и Гермионы. Теперь даже такая перспектива не могла скрасить ту серость, что он видел, представляя свою жизнь без Тома. — Что? — снова спросил Том, его глаза округлились и стали очень внимательными. — Но такого не может случиться. Я всегда… Ты что, правда так думаешь? Это бессмыслица! Ему не следовало ничего говорить. Выводить Тома из себя не входило в его намерения. Почему он просто не промолчал? — Если только они не несчастны, никто в таком возрасте не думает, что захочет строить свою жизнь где-то ещё. — проговорил Гарри со вздохом. — Это приходит позже. Ты встретишь кого-то, с кем захочешь создать семью. Это совершенно естественно… — Я никогда не встречу никого важнее тебя, — огрызнулся Том, явно раздражённый, и к этим словам прицепилась та сторона, которую Гарри презирал, отчаянно желающая в них верить. Всё же он заставил себя сказать: — Ты этого не знаешь. — Знаю. — Ладно. — Гарри попытался улыбнуться. — Давай вернёмся к этому разговору позже. Может быть, будет интересно… — Ты не понимаешь. — Том схватил его за руку и тряхнул. — Некоторые вещи… ты просто знаешь о себе. Я не воспринимаю других людей так, как тебя. Они для меня не важны. Никто не может быть тобой, а ты… для меня ты… — Том запнулся, потеряв дар речи. С низким, раздражённым рычанием он дёрнул Гарри за руку, а затем забрался на него, впиваясь пальцами ему в виски. — Я не передумаю. — объявил он. — Ты мой. Я же тебе говорил. Я не отдаю то, что моё. Повисла пауза. — Если только это не украдено. — добавил Том, и Гарри чуть не рассмеялся от его явной и неуместной попытки показать себя с лучшей стороны. — Но ты не украден. Ты выбрал меня. И раз уж я это принял, пути назад теперь нет. Было неожиданно, что Том попытался его утешить. Неожиданно и мило. Это не совсем развеяло страхи Гарри — только время могло это сделать, но это было больше, чем он думал получить, и, возможно, больше, чем он заслуживал после начала этого дурацкого разговора. Том уронил голову ему на грудь, прислушиваясь к его сердцу, а Гарри обнял его сзади. Неважно, насколько высок был Том и насколько он набирал вес, ощущение правильности в этих объятиях никогда не ослабевало. По крайней мере, теперь он возвращался в Хогвартс. Так что, маячило ли над ними расставание или нет, до того, как он это выяснит, оставались ещё годы.

***

Том был хмур и неохотно прощался с Гарри первого сентября. Игнорируя устремленные на него взгляды, он держал Гарри в объятиях, казалось, целую вечность, не желая отпускать, и когда наконец разжал руки, темная туча на его лице сгустилась еще больше. — Ты ответишь мне на этот раз? — тихо спросил он. — Верно? — Если ты будешь мне писать. — согласился Гарри, сдерживая улыбку. Он собирался трансгрессировать прямо к Хогвартсу, как только покинет платформу, но, разумеется, не собирался делиться этим с Томом. Ему не терпелось увидеть его лицо, когда Том осознает, кто станет одним из его учителей. Взгляд Тома задержался на Гарри. Снова шагнув ближе, он провел пальцами по шраму на шее Гарри. Затем он резко развернулся и, не оглядываясь, направился к поезду. Гарри дождался отправления поезда, а затем, уже чувствуя нарастающее волнение, трансгрессировал. Он никогда еще так не ждал начала пира.

***

Его приняли остальные преподаватели так тепло, что он мгновенно почувствовал себя в своей тарелке. Единственным источником досады был Слизнорт. Он был одним из первых, кто поприветствовал Гарри, разглядывая его с живейшим интересом. — Вы случайно не родственник Поттеров? — спросил он, проницательно изучая каждую черточку его лица. — Ужасное происшествие с их наследником. Ужасное. Мы все были так уверены, что Гриндевальд не сунется, а потом происходит нечто подобное. — Мне известно об убийстве Чарлуса Поттера. — как можно бесстрастнее произнес Гарри. — Но я им не родственник. У нас просто одна фамилия. — В самом деле? — нахмурился Слизнорт. — Определенно есть некоторое сходство. — Ошибка подтверждения. Вы знаете, что моя фамилия Поттер, поэтому и ожидали увидеть члена их семьи. — Понятно. — разочарование в глазах Слизнорта было настолько неприкрытым, что Гарри чуть не фыркнул. К счастью, потеря интереса к нему была ощутима. Гарри сомневался, что преподаватели получали приглашения в Клуб Слизней, но кто знает наверняка? Он попытался представить, как Слизнорт уговаривает Дамблдора прийти на его собрания, и ему пришлось сдерживать глупую ухмылку. Вот это он бы точно заплатил, чтобы увидеть. С наступлением вечера стали прибывать студенты, занимая свои места за разными столами. Вскоре вошел Том в компании нескольких других учеников, которые почти напоминали телохранителей, судя по тому, как они двигались. Гарри моргнул, пораженный видом Тома. Этот мальчик был почти незнаком ему. Выражение его лица было безлично-холодным и оценивающим, и когда кто-то приветствовал его, он одаривал их мимолетной снисходительной улыбкой. Он держался как король — но по крайней мере это Гарри мог узнать. Том Реддл был известен как обаятельный. Его Том выглядел так, будто он уже был выше подобных вещей, полностью уверенный, что его положение не пошатнется, как бы холоден он ни был к другим. — Какой самонадеянный сопляк. — пробормотал Гарри себе под нос. Он сомневался, что кто-то его услышал, но заметил веселый взгляд Дамблдора. Том занял своё место, скучающим взглядом окинув одноклассников. Постепенно его глаза сместились к преподавательскому столу, и, хотя Гарри сидел на самом дальнем конце, взгляд Тома мгновенно метнулся к нему, словно почуяв его присутствие. Том уставился. Гарри видел, как он закрыл глаза, подержал их закрытыми несколько секунд, а затем снова взглянул на него. Очень медленно он повернул голову к одноклассникам, будто проверяя, видят ли они его тоже, и Гарри насмешливо приподнял брови. — Глупец. — беззвучно произнёс он. Челюсть Тома отвисла и так и осталась висеть, даже когда остальные начали бросать на него недоумённые взгляды. Казалось, прошли часы, прежде чем он наконец взял себя в руки, выпрямился и закрыл рот. Он всё ещё смотрел, но теперь, когда первый шок таял, его место занимали радость и гордость. Маска хладнокровия разбилась вдребезги, и Том засиял, так широко усмехаясь, что было чудом, как его губы не треснули. Началась Церемония Распределения, а Том не отрывал от него глаз. Будто никого больше для него не существовало; будто они не виделись годами, и теперь он жадно впитывал, заново запоминая каждую черточку его лица. Гарри смотрел на него в ответ.