Nowhere Man

Ему было пятнадцать. Шестнадцать исполнялось через три месяца. Промозглым мартовским вечером он стоял у кинотеатра и смотрел, как люди выходят с сеанса. Родители, ведущие за руку детей, группки подростков, молодые пары. Хотелось курить, но денег на сигареты не было, а магазин, где он привык воровать, уже закрылся. Окурка с прошлого раза тоже не осталось. Помогала жвачка. Она помогала ему и когда хотелось курить, и когда хотелось есть, и когда требовалось занять себя чем-нибудь, чтобы не нервничать. Кажется, это была самая универсальная и незаменимая вещь из всех, что находились в его распоряжении (а таких вещей было не много, совсем не много). Падали редкие хлопья мокрого снега. Ветер продувал куртку — она не была рассчитана на зиму. Уже скоро весна расцветёт в полную силу, тогда он по крайней мере окажется одет по погоде. Но пока надо было хвататься за любой шанс отогреться. Ему повезло этой зимой. С октября он затесался в театральный кружок. Когда пришло время платить за занятия и выяснилось, что ему нечем платить и некуда идти, руководитель сжалился и разрешил пожить у себя. Они с женой недавно проводили сына в армию, так что комната в их доме пустовала. Хисока даже сумел убедить их не вызывать социальную службу. Это всегда было решающим аргументом в том, оставался ли он где-то надолго. Пару месяцев всё шло хорошо. Но потом они начали на него давить. Они были добрыми людьми, но они не казались достаточно умными. А находиться в подчинении у кого-то глупее, чем он сам, Хисока не умел и не хотел. Эта проблема настигала его снова и снова — ему требовались те, кого легко использовать и обманывать, как правило это были недалёкие люди. Сами же они при этом обязательно считали себя ответственными взрослыми, обязанными его контролировать. Чтобы остаться на одном насиженном месте требовалось всего-то пойти им на уступки, но у него не получалось себя заставить. По началу он делал всё необходимое, но в конце концов ощущение чужого давления приводило к ссорам и он уходил. Он хорошо умел сдерживать себя, умел менять ход разговоров, уводя их в нужное русло, он знал, что умеет врать как никто другой. Но ему просто не хватало терпения. Это было скучно и утомительно, уйти всегда было проще — так хотя бы появлялась надежда, что на новом месте он встретит кого-то более подходящего. Может он не чувствовал от них достаточной отдачи, достаточного внимания. Возможно, ему хотелось бы, чтобы кто-то контролировал его. Ведь в нормальных ситуациях контроль сопровождает забота. Он был бы не против испытать это, но только с условием, что сам мог бы уважать этого человека, хотя бы немного. Пока таких людей не встречалось и с каждым новым городом, и каждым новым годом казалось, что никогда и не встретится. Оставалось только использовать тех, кто ему попадался, чувствуя себя при этом единственным человеком во вселенной, изнемогая под грузом решений, которые он всегда принимал один, теряясь в количестве власти над самим собой, которая была слишком велика и подобрана не по возрасту. Хисока продолжал жевать жвачку и наблюдать за тем, как пустеет кинотеатр. Сквозь дверной проём то и дело проливался тёплый свет. Приятно пахло попкорном. Он, конечно, поторопился в этот раз. Он мог бы успокоиться, остаться с этими людьми подольше и не мёрзнуть сейчас здесь, но так уж сложились обстоятельства. Поворотным моментом стало Рождество. Хисока странно чувствовал себя в праздники. С одной стороны, жизнь переставала казаться однообразной и скучной, люди легче отвлекались и велись на его манипуляции, вокруг становилось красиво. Он любил всё яркое и красивое. С другой стороны, пустота внутри разверзалась как никогда отчётливо. Казалось, что эти дни были созданы для объединения людей, но ему не с кем было объединяться. Он сползал ещё дальше с обочины жизни, потому что даже она становилась местом собраний и семейных застолий, в то время как у него не было стола даже для самого себя. Он постоянно находился в окружении каких-то людей, но желания проводить с ними время не было, взаимопонимания с ними не было. А ещё он не выносил пустых пожеланий и повторяющихся как заведённые шарманки поздравлений. В конце концов, кое-как выдерживая подготовку к праздникам, в сам праздничный день он предпочитал ни с кем не видеться, чтобы не выходить из себя. Исключение составляли только моменты, когда он остро нуждался в какой-то вещи. Тогда он мог ходить вокруг темы подарка весь предпраздничный период, а потом снизойти до того, чтобы отыграть невиданную благодарность. Так было с курткой, которая сейчас едва согревала его — её он выпросил на день рождения (дата для этой цели была смещена) на предыдущем месте жительства. Тогда он жил южнее и только позже осознал, что стоило просить зимнюю одежду. В этот раз он как всегда собирался куда-нибудь уйти — бродить по улицам и ни о чём не думать, но они не дали ему этого сделать, буквально закрыв собой выход. Из-за приближения праздника нервы уже были накручены — он сдерживал раздражение несколько дней подряд, не подавая виду, и это стало последней каплей. Он сбежал через окно своей комнаты и в своём плохом настроении разбил окна дома через дорогу. Они ему не понравились, там были худшие украшения на всей их улице. Хозяйка дома пришла разбираться и закатила истерику приютившим его людям — он не мог винить её в этом — а они в свою очередь закатили её Хисоке, когда он вернулся домой сутки спустя. Их отношения после этого охладели, он старался не говорить с ними, но его не выселяли. Он хотел продержаться до тепла, а там куда глаза глядят уехать отсюда. И всё шло по плану, пока он не покрасил волосы. Почему-то это вывело их из себя. Он делал это второй раз в жизни, но первый — в этой семье. К моменту встречи с ними следов от прошлого раза уже не осталось. Тогда он красился в рыжий, и это выглядело очень естественно. Новые знакомые в тот период и не догадывались о его натуральном песочно-русом цвете. Теперь он покрасил волосы в розовый. Он даже не прокрасил всё целиком, распределил краску кое-как и среди розовых оставались его собственные светлые пряди, но и так смотрелось неплохо. Он знал это. Одна из выходивших с сеанса девушек, случайно скользнув взглядом в его сторону, вернулась к нему глазами, посмотрела внимательнее и улыбнулась. Девушки часто ему улыбались. Если бы он что-то испортил краской, она бы сделала это с другим выражением лица. Приютившие его люди начали лезть с нравоучениями, им что-то не нравилось в самой идее изменения цвета. Закончилось всё стандартным «не хочешь нас слушать, можешь уходить», которое на самом деле не было сказано всерьёз, но он решил, что ему действительно пора. Он немного злился на себя за то, что сорвался так рано, но на них он злился сильнее. Видимо, он слишком напоминал их сына или они слишком скучали по роли родителей, но это не имело значения, это только создавало лишние сложности. Он знал, что даже не поссорься они, он не стал бы скучать. Он как будто в детстве исчерпал весь свой лимит на это чувство, так что в какой-то момент оно просто отключилось. Он не скучал ни по одному из людей, которых встречал. Даже давняя детская тоска ушла, как будто всё происходившее с ним раньше происходило с кем-то другим. Он как будто обрёл свободу, разучившись тосковать. Может та пустота, которая время от времени поглощала его изнутри, была побочным эффектом этого состояния. Но если выбирать, она была лучше. Не привязываться ни к кому и ни к чему, не скучать ни по одному человеку и ни по одному месту, не оборачиваться, отрезать прошлое, как только оно перестало быть настоящим — вот что действительно помогало жить. Вот что стало его личным секретом выживания. Череда постоянных маленьких перерождений внутри собственной памяти — они могли случаться раз в год, могли раз в неделю, могли раз в месяц — так можно было выдержать что угодно. После них он оставался собой, но очищался от каждой эмоции и события прошлого. То, что случалось с ним вчера не имело к нему сегодня никакого отношения. Ничто не могло до него добраться, ничто не могло его измучить, никакой ужас не мог проникнуть в него и поселиться внутри — тот, к кому он пытался привиться, умирал на рассвете следующего дня, как только чувствовал угрозу. Сам Хисока был иллюзорным светом, за который они зацепиться не могли, в котором они не могли остаться. Он мог травмировать других своей интенсивностью, но не мог травмироваться сам. Это выматывало и требовало много, очень много сил. Это отделяло его от нормальных людей, скованных по рукам и ногам связями с семьёй, друзьями, всеми своими прошлыми страхами и прошлыми радостями, которые они предпочитали лелеять и тащить на себе как можно дольше, пока не откажет память. Эти люди постоянно велись на его иллюзию и думали, что останутся в его багаже, а его привяжут к себе, как это обычно случалось в их жизни, но он знал, что с ним это не сработает. Он не тратил силы на воспоминания о прошлом и благодаря этому мог пустить их на постройку будущего. Он сам выбрал это, его это устраивало, он знал, что так было лучше. Он знал это в этот момент, стоя у кинотеатра, и не изменит ничего ни через пять лет, ни через десять. Даже появление исключения, кого-то, достойного того, чтобы оставить его рядом и запомнить — даже появление такого исключения не опровергало правильность его позиции, а только подтверждало её. Ведь иначе их встречи бы и не случилось. Впрочем, пока до неё было ещё далеко. Последними из кинотеатра вышли две девочки в одинаковых куртках. Они переговаривались так активно, что чуть ли не говорили обе одновременно, смеясь от того, насколько совпадали их мысли. На новых местах Хисока всегда посещал школы. Если бы он этого не делал, привлёк бы слишком много внимания, практичнее было потратить немного сил и устроиться туда на каких-то нереалистичных основаниях. Учителя всегда говорили, что он схватывает налету, но он пропускал так много и волновался об учёбе так мало, что это не сильно помогало чему-либо. Перебирая варианты планов на будущее, он решил делать упор хотя бы на чтение и письмо, добиваясь там некоторых успехов. А ещё на спортивные секции — там у него легко получалось произвести хорошее впечатление и влиться в новый коллектив на лучших условиях. В школах он часто видел группы друзей, пары друзей, иногда — друзей в одинаковой одежде. Он понимал, что с кем-то настолько близким жизнь, должно быть, шла легче. Ему хотелось иметь кого-то, с кем он мог бы разделить всё. Но он также осознавал, что для него найти кого-то будет почти невозможно. Слишком много условий должно было совпасть. Иногда он пытался представить подходящего на эту роль человека и приходил к выводу, что его просто не существует. В эти моменты он начинал чувствовать зависть к этим группам и парам, и их одинаковым свитерам, и их общим шуткам, и их общим секретам. Зависть, которую он не испытывал больше ни к чему, считая её чуждой себе эмоцией. В детстве он думал, что друзей дарят как игрушки и злился, что друга не дарили ему. С возрастом желание заполучить его ослабевало, но так и не проходило до конца. Девочки в одинаковых куртках удалились. К кассе выстроилась маленькая очередь из трёх человек — парень с девушкой и мужчина. Это был последний сеанс на сегодня. — Привет! Я посплю тут? — он заглянул в окошко, когда все люди перед ним купили билеты. — Хисока! Ты покрасил волосы! — девушка всего на несколько лет старше смотрела на него блестящими голубыми глазами, — Ты не можешь постоянно здесь ночевать. Скоро наймут нового охранника… — Думаешь я не смогу подружиться с ним также как с прежним? К тому же сейчас вы все меня знаете и к открытию всё будет убрано, а ты сможешь уйти домой раньше! Я всё равно останусь здесь. Но если ты разрешишь, нам обоим будет спокойнее. Ты видела, какой там снег? Я знаю, что ты не из тех людей, кто оставит человека на улице в такую погоду! — Ладно. Проходи. — Завтра работает Шарлотта? — Ага. — Жаль. С тобой мне гораздо больше нравится иметь дело. Жду не дождусь твоей следующей смены! Он улыбнулся на прощание и прошёл в зал, где уже начался сеанс. Церкви и кинотеатры становились его главными точками притяжения, когда требовалось найти срочный ночлег. Он старался сразу познакомиться с работниками кинотеатров и договориться о возможности работы, взамен на которую ему позволили бы оставаться на ночь или просто бесплатно посещать сеансы. В церкви остаться было проще и там, если повезёт, его могли даже накормить, но они обычно сотрудничали с социальными службами, а это доставляло лишние проблемы. Ещё одним вариантом были кафе и рестораны, но там работы было больше, а договориться о ночёвке едва ли получалось. Как-то он почти полгода прожил в приюте при церкви. Там вместе с ним были такие же подростки и проходившие реабилитацию наркоманы, с некоторыми из них ему даже понравилось общаться. Но это место тоже было не для него, и он ушёл, как только ему надоело. Из-за этого он и вёл такую жизнь. Он давно мог бы где-то обосноваться на более долгий срок, родственники не искали его и были даже рады тому, что он избавил их от своего присутствия, но если бы он вернулся к ним, никто бы не смог его прогнать. Он имел полное право жить там. Ему просто не нравилось. Ему не нравилось оставаться с ними и не нравилось ни одно из мест, где он бывал. Всё было чем-то не тем и, если не уйти вовремя, начинало вызывать ненависть, разъедающую всё, включая его самого. В зале было тепло. Хисока занял место с краю и сжался там так, что сзади оно казалось пустым. Он закрыл глаза. Звуки фильма — что-то о поездке в Италию, красивое и солнечное — стали переходить в его сон, и вскоре он отключился. Происшествие, на которое Хисока выехал для очередного сбора материалов, несмотря на жестокость, было довольно стандартным. Но почему-то его обычное спокойствие разрушилось, как будто то, что казалось пуленепробиваемым стеклом на деле было хрупкой хрустальной имитацией. Он набросал черновик будущего сообщения: «Семья, 3 ч-ка. Вооружённое огрб-е. Родители убиты. Ребёнок в тяж. сост-и вызвал службу спасения. Возможно изнс-е.» Писать в блокноте ему нравилось больше, чем пользоваться диктофоном. Обычно информации было не много, и этого хватало. В случаях же больших происшествий он чувствовал себя ужасно глупо, наговаривая текст в железную коробочку и подставляя её другим. Его задела нарочитая трагичность расположения вещей. Мягкая игрушка, которой ребёнок пытался заткнуть рану матери — пропитанный кровью плюшевый кролик на разорванной одежде. И её рука. Она оставалась на голове ребёнка, потерявшего сознание здесь же, как будто гладила её. Два пальца были вывернуты под неестественным углом. На одном из них ноготь обломан до середины пластины. Казалось, случайность пыталась замаскировать себя под нечто продуманное и эстетичное. — Всё в порядке? — спросил фотограф, который по совместительству курировал его стажировку на выездах. Они на удивление хорошо сработались — обычно он не показывал никаких эмоций и почти ничего не говорил. Работа Хисоки, который тоже предпочитал молчать, его более чем устраивала. — Да… Всё в порядке, — ответил он, не отрывая глаз от окровавленных фигур, за которых уже взялись медики. Машина скорой приехала почти одновременно с ними. — Ты улыбаешься… У меня первое время такое тоже было, когда это было для меня слишком. Лучше это контролировать, полиция нас и так терпеть не может, если заметят, то совсем взбесятся. Хисока приподнял руку к губам, чтобы понять, что это правда. У него вырвалось несколько коротких нервных смешков. — Я понял, — ответил он. Ещё раз осмотрев комнату с порога — дальше заходить было запрещено — он развернулся и направился к машине. Он двигался медленно. Или ему так казалось. Как будто всё происходило под водой и было невозможно вернуться к нормальной скорости. Пока они ехали по ночной улице в редакцию, скорость постепенно возвращалась. Фонари за окном расплывались, их свет соединялся в единую линию. Он жевал жвачку, пытаясь сконцентрировать на ней всё своё внимание. Обычно картины мест происшествий возбуждали его. Та стабильность, которой он не имел сам и несколько презирал в других, рушилась самым невероятным образом. Это ставило людей на одну линию с ним. Что-то удовлетворяюще кликало в мозгу от того, как чья-то глупость и роковое стечение обстоятельств обнажали хрупкость жизни. Иногда он представлял те же раны на самом себе и это приносило ему удовольствие. Иногда представлял себя на месте преступников. Иногда он только об этом и думал в последующие дни и чувствовал прилив энергии, чувствовал себя менее отброшенным, более нормальным. В этот раз всё впервые ударило куда-то не туда. Он ощущал себя потерянным, разорванным. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь его успокоил. Чтобы рука с вывихнутыми и поломанными пальцами в своём последнем жесте гладила его по волосам. Фотограф что-то говорил ему по дороге, но Хисока не обращал внимания. Когда он закончил работу над сводкой происшествий, разобрался с другими накопившимися делами и вышел из здания редакции, было почти 8 утра. Кажется, было воскресенье. Судя по небу, это должен был быть ясный летний день, из тех, что так и зовут беззаботно бродить по улицам. Ему подумалось, что, посмотри он сейчас хоть на одну счастливую семью, воспоминания о ночи возникнут с новой силой, и его вырвет, хотя внутри давно не было ничего, кроме баночки энергетика. Он не мог оставаться один. Если пойти к себе, станет ещё хуже. Общежитие было почти пустым всё лето, кроме Хисоки там оставались человек пять и он редко с ними пересекался. Ему требовалось с кем-то поговорить или хотя бы увидеться. Можно было поймать такси, но он решил идти пешком — это заняло почти час. Он позвонил дважды прежде, чем Иллуми открыл дверь. Обычно это происходило быстрее. Хисока почувствовал себя лучше, как только оказался рядом. В его небольшой квартире всё было спокойное, светлое и ровное. У него не было домашних животных, но были растения — четыре комнатных кипариса стояли в ряд между кроватью и окном маленькой зелёной стеной. Он следил за ними с почти медицинской тщательностью. Постель была расправлена и смята. Сам Иллуми был в домашней одежде, кончики выбившихся из пучка прядей волос были влажными. У Хисоки промелькнула мысль, что скорее всего на его губах сейчас можно уловить привкус зубной пасты. Он должен был подходить ему больше той алкогольной приторности, которая обычно сопровождала их поцелуи. Но почему-то вне её возможность целовать оставалась закрыта. Он как будто впервые боялся испортить то, что имеет, впервые ждал разрешения большего и не видел его. — Ты рано сегодня, будешь завтракать? Или куда-нибудь пойдём? — спросил Иллуми. Хисоке нравилось, что он был готов выслушать что угодно, но только если он сам решит этим поделиться. Он никогда не спрашивал лишнего, никогда не прогонял его. — Я хочу рассказать тебе, что видел ночью на выезде. Но тебе перестанет хотеться есть, когда я расскажу, — Хисока удивился тому, как легко и радостно прозвучал собственный голос. — Такого со мной не бывает, ты же знаешь. Можешь рассказывать, что бы там ни было. Так ты будешь есть? Я как раз собирался что-нибудь приготовить. — Какая хозяйственность! Сколько талантов скрывают эти руки! — Слова сорвались сами, он даже не успел понять, как. Это был тон и тип фраз, которые он использовал, пытаясь остаться на несколько дней у новых знакомых, к Иллуми они не имели никакого отношения. Иллуми это заметил и посмотрел на него озадаченно. Но он всё ещё оставался спокоен. Хисока научился различать в его глазах разные типы спокойствия. Обычно он сохранял нейтральное выражение, когда не было поводов показывать что-то иное. Другой тип спокойствия был, когда он по-настоящему расслаблялся. Хисока не без доли самолюбования отмечал, что не видел его на лице Иллуми ни разу, кроме моментов, когда они оставались вдвоём. Тогда его глаза едва заметно прикрывались, и в них мерцало удовольствие. Третий же тип был утренним покоем. Чем-то, что появлялось, когда Иллуми ждал обычный день без лишних тревог — как в первом случае, когда ему было хорошо — как во втором, и в добавок к этому он всё ещё не до конца отошёл ото сна. Три совпавших условия делали его взгляд особенно мягким и каким-то почти мечтательным. Что-то особенно откликалось в Хисоке каждый раз, когда он становился свидетелем этого. Сейчас был тот самый редкий случай. Иллуми продолжал ждать от него какого-то вразумительного ответа. Хисока ощутил, что всё скопившееся за ночь напряжение рвётся наружу. Покой Иллуми как будто подстёгивал испытать себя на прочность и позволял говорить что угодно. Иллуми не был похож на тех людей, которыми он стал бы манипулировать в подростковые годы — он бы не стал вестись на его рассказы, не стал бы оказывать бескорыстную помощь в ответ на лесть. Но именно то, что ему он всегда мог сказать больше правды, чем другим, побуждало иногда говорить слишком много без привычных утомительных попыток втереться в доверие. — Я видел там ребёнка, у которого слишком короткие были ножки, чтобы вовремя до телефона добежать и вызвать родителям скорую… Ему и самому досталось не многим меньше… Он пытался… заткнуть игрушкой живот, из которого едва не вываливались органы, представляешь?.. — после каждой фразы у него вырывался короткий смех, не позволяющий словам до конца сформироваться, — И пальцы… Они оказывается могут быть удивительно похожи на кораллы, если их вывернуть как надо… Ты видел фотографии кораллов? Я рад, что у тебя нервы крепкие. А я всё-таки слишком нервный, видимо. Хорошо, что ты можешь сидеть тут в своей квартире и ни о чём не думать. Если бы меня убили, тебя бы это тоже не напугало и не расстроило, правда? Или если бы я пришёл сюда весь в крови и с переломами, ты бы просто предложил мне позавтракать, даже глазом не моргнув? Что ж, спасибо и на этом… Хисока почувствовал, как напряжение ушло. Его сменила усталость, обрушившаяся мгновенно ватой, которая обволакивает каждый мускул, каждый кусочек которой весит не меньше килограмма. Иллуми продолжал внимательно на него смотреть. Тонкое спокойствие развеялось. Его сменила настороженность. Хисока подумал, что сейчас ему одинаково сильно хотелось бы просто исчезнуть, как будто он никогда не появлялся на свет, или обнять Иллуми и не выпускать до тех пор, пока всё не вернётся обратно. Только вряд ли он будет этому рад. — Извини, я устал… Я очень хочу есть, но можно я тут посплю сначала?.. — спросил он после небольшой паузы. — Хорошо. Ложись. Прежде, чем Хисока успел пойти к кровати, Иллуми шагнул к нему и положил ладонь ему на лоб. Другой рукой он взял его за запястье, найдя пальцами пульс. Они неподвижно стояли так, совсем близко, как будто собирались начать странный парный танец. Руки Иллуми были прохладными. Или они ощущались так после часовой прогулки под утренним солнцем. Хисока пожалел, что прикосновение быстро оборвалось. — Ничего серьёзного, — тихо, как будто про себя, произнёс Иллуми, убирая руку, выпуская запястье, и пошёл на кухню. Хисока постоял на месте ещё немного, прежде чем очнулся и поплёлся к кровати. Он уткнулся лицом в подушки — так свет не слепил глаза сквозь закрытые веки и так можно было уловить остававшийся на ткани тонкий запах жасмина. С кухни слышалось тихое позвякивание посуды, шум воды. Ему наконец стало хорошо, как будто ничего и не случалось, кроме разговора, но и в нём не было ничего страшного. Иллуми всегда понимал. Он поймёт и это. Хисока хотел бы дольше остаться в этом мгновении комфорта и безопасности. Когда он засыпал, его мысли снова были спокойны. Он проснулся около двух. В комнате всё было по-прежнему. Квартира Иллуми напоминала странную картинку, в которую чем дольше вглядываешься, тем больше обнаруживаешь странностей. На первый взгляд всё было идеально — новая мебель, свежий ремонт, отсутствие видимого беспорядка. Но присмотревшись можно было заметить книги корешками к стене, посуду на холодильнике. Иллуми хорошо готовил, но у плиты были странные следы, похожие на следы маленького пожара. Он справлялся с домашними делами и уборкой, но как-то Хисока обнаружил, что он не любил ходить в прачечные и иногда просто выкидывал часть одежды, полотенца и постельное бельё, покупая новые, вместо того чтобы возиться со стиркой. Хисока заявил, что это выходит уже слишком далеко за рамки здравого смысла, и совместные походы в прачечную стали для них ещё одним общим развлечением — сидеть вместе летними вечерами в окружении ритмично работающих стиральных машин, расслабленно за ними наблюдая и лениво перекидываясь сплетнями, оказалось не так уж и плохо. Там они всегда садились, облокотившись друг на друга, и не видели в этом никаких проблем, словно это место сближало их сильнее любого бара. Хисока перекатился на край кровати, протянул руку и поиграл с веточкой кипариса. Потом медленно встал и пошёл на кухню. Иллуми что-то шил. Игла скользила в его руках, как будто он всю жизнь только этим и занимался. Хисока остановился в дверях, наблюдая. Иллуми не поднимал на него взгляда, пока не закончил с последним стежком. — Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил он, откладывая в сторону своё рукоделие. Время от времени Иллуми обращался к Хисоке так, как будто тот был одним из его младших братьев. С отстранённой строгостью, которая обычно отсутствовала в их общении. У Хисоки это всегда вызывало странные мысли о том, что было бы, если бы он действительно был младше, если бы Иллуми воспитывал его с детства. — Хорошо… Всё хорошо. Извини за утро… — Пойдём в кафе? Я не стал готовить на тебя, не знал, как долго ты проспишь. — Пойдём. Что ты делаешь? Иллуми развернул перед ним свою работу. По тёмно-фиолетовому пиджаку поднималась чёрная вышивка, по форме напоминавшая росток. Она шла вдоль пуговиц, которые видимо тоже были заменены. — Знаешь, Мачи записалась на какие-то курсы по шитью, может тебе тоже попробовать? — Мне не надо, — сказал Иллуми холодно. — Можно я это надену? — на работу Хисока обычно ездил во всём чёрном по совету своего куратора — «чтобы не отсвечивать лишний раз», в результате это стало ассоциироваться с выездами слишком сильно, и обычно он переодевался, как только появлялась возможность. — Нет, я ещё не доделал. Можешь взять что-нибудь другое. — Хорошо. Через полчаса они сидели на веранде ближайшего к дому Иллуми кафе, где часто бывали. Белые деревянные колонны и белую мебель украшали небольшие кустики зелёных растений, способные ненадолго убедить людей в том, что здесь должно быть прохладнее, чем было на самом деле. Из соседнего зала доносились песни The Cranberries. Хисока успел заказать поздний завтрак, Иллуми взял круассан и кофе. Пока они ждали заказ, Иллуми, поддерживая голову рукой, оглядывал окружающих людей. Хисоке нравилось смотреть на это. Иллуми всегда наблюдал за людьми так, как сами люди смотрят на животных в зоопарке. Как будто он не часто видел их и должен был понять, как они функционируют. Он насматривался на них за годы, проведённые вдали от большого общества, в кругу, функционировавшем совсем иначе. Хисока отдал бы очень многое за возможность провести хотя бы полгода своих подростковых лет вдали от людей, без постоянной необходимости втираться в чьё-то доверие и плести паутины лжи ради закрытия базовых потребностей. Но его собственное внутреннее устройство не позволяло ему так жить. Окружая себя людьми, он контролировал их. Это всегда было нечто строго одностороннее, всегда исходило от него. Теперь у Иллуми был контроль над ним — небольшая часть, но раньше он никому не позволял заполучить так много. Она заключалась в казалось бы простых вещах. В том, что Иллуми мог повлиять на его настроение, в том, что ради него он мог изменить свои планы на день, в том — и это было что-то совершенно невероятное с точки зрения Хисоки — что он прислушивался к его советам и порой мог следовать им. Это не ощущалось как потеря свободы. Зависеть от него было даже приятно. Крупица контроля означала крупицу заботы, которую он чувствовал на себе словно впервые подобранную по погоде зимнюю куртку, которая в кои-то веке по-настоящему защищала от холода, а не только позволяла притворяться, что он одет так же тепло, как все остальные. Эта маленькая часть была чем-то очень важным. Как будто он вручил ему ампулу с ядом, действующим только на него. Их общение было похоже на затяжной прыжок с тарзанки. Чем дальше оно шло, тем ближе была земля, тем быстрее было падение, тем меньше контроля находилось в его руках. Он знал, что не должен ударится, трос натянется в последний момент и он будет в безопасности. Но вероятность того, что он оборвётся, всегда оставалась, заставляя сердце учащённо биться. С ним самим, как он знал, было не так всё. С Иллуми всё было не так тоже. Как-то совсем по-другому, но ровно так, как требовалось. Они оба здесь претворялись, что всё с ними нормально, зная, что это не так, оба первый раз жили на равных с другими, обычными людьми. Это было похоже на сон, и иметь рядом кого-то, понимающего всю ненормальность этой игры в нормальное, но не подающего виду, не разбивающего иллюзию, а старательно поддерживающего её, было чем-то, о чём он мог только мечтать. Хисока провёл почти два учебных года, как обычно скользя между новыми случайными связями, отмечая полезные ресурсы. Здесь он был просто студентом, таким же как все вокруг, а не «тем школьником без родителей» или «тем непонятно откуда взявшемся парнем, который ищет работу». Не то чтобы его когда-то тревожили эти наименования, но ему хотелось хоть раз испытать себя в более нормальной роли. Он думал, что легко сумеет продержаться четыре года — чтобы попасть сюда он очень постарался, подготовка всех поддельных документов и налаживание контактов заняло несколько лет, зато в результате удалось даже получить стипендию. Ему была нужна крыша над головой, обходящаяся дешевле полноценной квартиры, местные знакомства и в конце концов мысль о том, что он имеет образование. Но чувство, что это место ему не подходит, начало появляться как всегда, во всей своей раздражающей разрушительности. Сначала тихо, потом всё громче оно говорило ему бросить университет, сбежать по привычке. А с появлением Иллуми это вдруг прекратилось. У него как будто появилась опора на попавшем в шторм корабле. Наконец стало тепло. Наконец что-то ощущалось правильно. И очень страшно было думать о том, что рано или поздно это закончится. А ещё что для Иллуми это скорее всего будет значить гораздо меньше, чем для него самого. — Иллу? — Хисоке вдруг очень захотелось говорить с ним. — А? — И его глаза так близко на противоположном конце узкого столика. Рука потирает шею. Волосы, спадающие до лопаток, покачиваются, отражая свет. — Чем ты собирался заниматься сегодня? — на самом деле ему хотелось спросить, думал ли он о том, что им когда-нибудь придётся расстаться. Пугало ли это его так же сильно. — Были дела дома. А потом я хотел позвать тебя выпить где-нибудь ночью, — и он смотрит ему прямо в глаза, пробираясь взглядом так глубоко, что внутри что-то натягивается и начинает трепетать. А рука на столе теперь лежит совсем близко к его руке. И он никогда не оставляет его. И понимает его. Знает. … . — Тогда я не уйду от тебя как минимум до завтра, — на самом деле он хотел сказать, что не ушёл бы до конца жизни. Но он достаточно видел, чтобы уяснить, что такие вещи не всегда зависят от человека. Даже если бы он сказал это в слух и Иллуми сказал бы то же самое, это могло ничего не значить. Жизнь была слишком непредсказуемой, он не мог на неё положиться. Слова рассыпались пеплом на фоне того, что иногда вытворяла судьба. А произносить что-то впустую рядом с Иллуми он не хотел. С ним слова должны были оставаться настоящими, хотя бы та их часть, которая должна была что-то значить. Он мог бы положиться на самого себя, но себе в отношении других он доверял ещё меньше. Он надеялся и полагался на удачу, на счастливое развитие событий. Этого было мало, чтобы произносить слишком серьёзные, слишком важные слова. Обычно он отгоняет от себя прошлое. Теперь он отгоняет ещё и будущее. Он здесь. В моменте, когда может говорить с Иллуми и смотреть на него. Заглядывать за границу того, что случится когда-нибудь позже он не хочет. Он боится этого, впервые в жизни.