Вторая волна (18+ чуть-чуть)

Стэнли стоял у края поля, кулаки бессознательно сжаты. Его взгляд, тяжелый и голодный, прилип к Ксено, который неуклюже пинал запасной мяч. Паренек подпрыгивал, как марионетка, огромные шорты сползали, а язык от усердия высунулся. И вдруг – бам! – тупая, горячая волна накатила внизу живота, сжав всё в тугой узел желания. "Черт возьми..."– пронеслось в голове. Глаза скользнули по тонкой, влажной шее Ксено, по каплям пота на висках, задержались на губах, растянувшихся в глуповатой, но ослепительной улыбке, когда мяч чудом влетел в сетку. Это было не просто "нравится". Это было большое, жгучее, неправильное. Чувство, от которого кровь ударила в лицо, а в голове вспыхнули стыдные картины: эти губы – не улыбаются милой улыбкой, а обвивают жадно его член, задыхаясь и глотая сперму ... эти руки – не пинают мяч, а цепляются за его спину, царапая её и громко скуля... "Ему пятнадцать, ебаный кретин!"– заорал внутренний голос, но тело уже горело. Стэн отвел взгляд, чувствуя, как мурашки стыда и возбуждения ползут по спине. Рядом раздался циничный присвист. Глем, его товарищ по обороне (мужик под двадцать два с вечной похабной ухмылкой), протягивал сигарету, которая обычно убовляла его либидо, но видимо не в этот раз. — Ну что, капитан? – Глем прикурил, дым струйкой уплывал в воздух. – Засматриваешься на своего ботаника, как кот на сметану. Уже не мозги ему прокачивать охота, а... кое-что другое? Стэн взял сигарету, затянулся до хрипа. Горечь дыма была спасением. Нужно было выговориться, выпустить пар хоть к Глему. — Этот пацан... – голос Стэна звучал хрипло, он смотрел куда-то вдаль. – Пятнадцать лет, Глем. Пятнадцать. А я... я его хочу. По-страшному. Как последний ублюдок. Глем фыркнул, выпуская кольцо дыма. — Пиздец ты, Стэн. – Насмешка в голосе, но без злобы. – Напомнить-то, сколько тебе? – Щелчок пальцами перед носом Стэна. – Девятнадцать, я прав ?) Стэн пожал плечами, делая вид, что ему плевать, но пальцы сдавили сигарету так, что табак посыпался. — Восемнадцать... – поправил он машинально. – Три года... ну, не бездна же... Вроде Глем расхохотался, громко и грязно. — Ну вот! – Хлопок по плечу. – Возраст согласия – шестнадцать! Годик потерпи, браток. – Голос Глема стал низким, интимным. – А там... – Он сделал резкий, властный жест рукой. – ...жёстко его, капитана! Пригвозди к кровати, пусть свои формулы забывает. Раскроешь этот бутончик... М как я в твоём возрасте – Глем цокнул языком. – ...он тебе всю жизнь благодарен будет, что такой мужик его первым трахнул. Представляю, как застонет... тоненько так, по-пацанячьи... – Глем закатил глаза, сладострастно облизнув губу. Слова Глема, как бензин, лились на тлеющий в Стэне огонь. Он снова посмотрел на Ксено. Теперь видел не мальчишку, а добычу: гибкий стан под футболкой, как бы согнулся под его руками... губы, как бы разомкнулись в стоне... Его стоне. Жар накрыл с головой, сильнее дыма. Он сглотнул комок в горле. — Глем... – начал он, голос хриплее. — Чего, Казанова? – Глем ухмыльнулся. — Завали, – буркнул Стэн без злости. Внутри клокотали фантазии. Год. Пытка. Или азартное ожидание? Он отвернулся, но взгляд снова прилип к Ксено. Жгучий. Хищный. Глем, довольно ухмыляясь, ушел. Стэн швырнул сигарету и выпрямился, как по стойке "смирно", когда Ксено подбежал, запыхавшийся, сияющий. Запах пота, травы и чего-то молодого, чистого, горячего ударил в ноздри. — Стэн! – Ксено выдохнул, грудь вздымалась под мокрой, прозрачной футболкой. Капли пота катились по бледной шее. – Весело просто ужас! Я сдохну... Воды дашь? Кончаюсь! Не дожидаясь ответа, Ксено, морщась от мокрой ткани, схватил подол футболки и резко дернул вверх – до ключиц. Мир Стэна рухнул. Сузился до полоски обнаженной кожи. Впалый, хрупкий живот. Влажные, четкие ребра. Глубокая ямочка пупка – так и просилась капля пота... или языка. Выше – нижняя часть плоской груди. Два крошечных, темно-розовых, напряженных соска на бледной, сияющей коже. Мишени. Соблазн. "Господи... Мать твою..." Мысли сгорели. Вспышка грязных картинок: Прижать Ксено к холодной плитке душа. Припасть ртом к влажному животу. Лизать ребра. Засунуть язык в пупок. Чувствовать, как он дрожит и стонет... Зажать сосок пальцами. Сжать. Услышать тот самый "тоненький стон". Захватить губами, почувствовать, как твердеет на языке... Опуститься ниже. Уткнуться лицом в ширку в своих джинсах. Представить, что это не джинсы... а он... под рукой... Жар хлынул в пах молнией. Эрекция – жесткая, болезненная. Стэн едва сдержал стон. Кровь гудела в висках и в паху. Ногти впились в бедра сквозь джинсы – лишь бы не протянуть руку, не схватить, не притянуть этот голый, мокрый живот к себе. — В-вода... – выдавил он хрипло, глаза прилипли к соскам Ксено, потом оторвались, уставившись в траву. – В сумке... Сам... – Голос сорвался. Ксено, слепой к буре, кивнул. Язык мелькнул, смачивая губы – жест, от которого Стэн представил их... в другом месте. — Ага! Спас, герой! – Ксено повернулся к сумке. Спина – гибкая, узкая в мокрой футболке, которая *все еще была задрана. Стэн резко отвернулся, делая вид, что поправляет бутсу. На деле – судорожно приспускал свою футболку, пытаясь скрыть неприличную выпуклость в джинсах. "Соберись, уебан! Он просто дурак с животом наружу!" – лицо горело. Тело не слушалось. Оно помнило. Оно хотело прижать, укусить, взять. Хлюпающие звуки. Ксено жадно глотал воду, издавая мелкие, задыхающиеся всхлипы. Каждый звук бил Стэну в пах. Он зажмурился, стиснул зубы. Год? Терпеть это? Ад. Или сладкая пытка? Он чувствовал только дикую, грязную жажду. Утолить ее мог только один источник. — Спасибо, Стэнли, — Ксено сел на холодную металлическую скамейку трибуны, устало прислонившись спиной. Рядом опустился Стэнли, его плечо тепло прижалось к плечу Ксено. Стэнли осторожно, будто пробуя, обнял Ксено за плечи. Паренек не отпрянул, а лишь чуть сильнее прижался к его боку, уронив голову на твердое, надежное плечо друга. Закат заливал поле золотом, краски были теплыми и мягкими. — За что это спасибо? — спросил Стэнли, его голос звучал непривычно тихо, без привычной насмешливой нотки. Пальцы слегка сжали тонкую кость под футболкой Ксено. — За то, что ты здесь, — ответил Ксено, глядя куда-то вдаль, на алеющее небо. — За то, что не сбежал, когда я как варвар лез в твою сумку. И... — он замолчал, будто набираясь смелости, потом вдохнул глубже, — за то, что ты мой друг. По-настоящему. Слово "друг" повисло в воздухе. Стэнли почувствовал, как что-то теплое и колючее одновременно сжалось у него в груди. Он наклонил голову, его губы почти коснулись растрепанных вихров Ксено. — "По-настоящему"... Звучит серьезно, Хьюстон, — прошептал Стэнли. — Ты же знаешь, я... я не мастер по правильным дружбам. Иногда я – полный отстой. Ксено приподнял голову. Его темные, усталые глаза встретились с голубыми "озерами" Стэна. В них не было осуждения, только глубокая, тихая теплота. — Правильных друзей не бывает, Стэн, — сказал он мягко, но убежденно. — Бывают... свои. Те, кто не предает. Кто верит. Даже когда ты сам в себя не веришь. — Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Как ты верил в меня сегодня. В мой жалкий футбол. Ты – мой. И точка. И я... я твой. Друг. Навсегда. Он снова опустил голову на плечо Стэнли, будто ища там убежища. Его дыхание стало ровнее, спокойнее. Комок подкатил к горлу Стэнли. Он притянул Ксено чуть ближе, чувствуя, как тот доверчиво отдается этому движению, всем весом прижимаясь к его боку. Голос Стэна стал тише, глубже, в нем зазвучала нежность, которую он так редко выпускал наружу. — "Навсегда" – это сильно, Ксен. Но... — он осторожно коснулся подбородком макушки друга, вдыхая запах пота, травы и чего-то неуловимо своего, ксеночного, — ...звучит чертовски круто. Лучше любой пятерки по биологии. Лучше... почти всего. — Он замолчал, глядя на закат, но видя только темные волосы у себя под носом. — Я рад, что ты мой друг. Самый упрямый. Самый умный. И... самый нелепый на этом поле. Мой. Тихий смешок, больше похожий на вздох, вырвался у Ксено. Его рука – маленькая, но цепкая – неуверенно легла поверх руки Стэна, лежащей на его плече. Легкое прикосновение. Но оно сказало больше громких слов. — Твои комплименты, Снайдер... — пробормотал Ксено, голос его был сонным и довольным, — ...они ужасны. Но я их принимаю. Потому что они... твои. И я... рад, что я твой. Нелепый. Но твой. Стэнли улыбнулся. По-настоящему, широко и спокойно. Чувство глубокого, почти забытого умиротворения накрыло его. — Значит, договорились, — он крепче обнял Ксено, уже не сомневаясь. — Ты мой нелепый гений. А я твой... нелепый футболист. Друзья. Навсегда. — Он аккуратно приподнялся, не отпуская Ксено. — А теперь идем, пока совсем не потемнело . Провожу тебя. Дружески. Ксено встал, потянулся, как котенок, зевая. Но его рука, выскользнув из-под руки Стэна, на мгновение нашла его ладонь и сжала ее. — Дружески. Да, — кивнул он, его глаза в сумерках казались еще темнее и глубже. — Пошли... друг.