Вернутся к фанфику
5. Как Его Величество наблюдал за мирской суетой
30 июня 2025, 21:37Моен – не самый большой город Темерии, тем не менее несло от него практически как от целой Вызимы, в не малой степени благодаря множеству красильных мастерских. Его построили на одноименной небольшой речке, которую со временем замуровали в каменные одежды и превратили в кривой канал, идущий насквозь через город.
У ворот всех обязывали спешиться – стража осматривала повозки и груз. Из-за таких вот досмотров все желающие попасть в Моен, лениво переругиваясь, надолго застревали у ворот, создавая несусветную давку, смердящую человеческим и конским потом. Яркое солнце палило и горячий воздух уже дрожал над накалившимися каменными мостовыми.
В такой толчее не так уж и бросалось в глаза то, что стражники не брезговали скромной мздой за свой тяжкий труд. Без зазрения совести они то и дело хватали яблоко или пару картофелин с телег приехавших торговать крестьян. Однако с паломников, нашивших на свои одежды изображение Мелитэле, они дань брать не стали, побоявшись божьей кары, и просто бегло заглянули в седельные сумки, даже не притронувшись к содержимому.
Роше хотел поинтересоваться, желает ли господин сначала позавтракать, а потом, для сохранения образа, всё-таки посетить местный храм Мелитэле, когда из дальнего конца очереди защелкал кнут и раздались крики.
— А ну с дороги! С дороги, черти! – командовал разряженный в ленты и перья кучер, привставая на козлах золоченой кареты и размахивая над головой кнутом. Он раскраснелся в душном расшитом жилете, багровое лицо блестело от пота, а длинные усы слиплись сосульками. Две пары серых в яблоках лошадей храпели и трясли огромными головами, роняя пену. Они явно промчались не одну милю. Перед ударами и проклятьями толпа расступалась как море из легенд о пророке Лебеде, разошедшееся перед ним, когда ему вздумалось пройтись до Скеллиге и просветить тамошних дикарей. Фольтест же с места не сдвинулся, хотя Вернон уже тянул его в сторону за край плаща.
— Вот ведь ж поганец, у него карета лучше моей! – сквозь сжатые зубы выругался Фольтест, разглядев герб элландерского князя на жилете кучера. – Какое неуважение!
— Что встал, охламон?! – брызжа слюной, рявкнул кучер. – Пшел отсюда! Дорогу княжескому сыну! — Еще один щелчок кнута, и Фольтест, выпуская из рук поводья Ромашки, отшатнулся.
Пропустив карету, людское море сомкнулось обратно и зашумело, переговариваясь и ругаясь, только вот Фольтеста Вернон уже не видел.
***
Кнут достал Фольтеста на излете, не порвал ткани коттарди, вряд ли даже серьезный синяк оставил, и Фольтеста поразила не столько белая вспышка боли, сколько осознание, что его ударили. Его! Его – лупят кнутом! И это не ранение в сече, не пропущенный удар на тренировочном поединке или турнире, а нечто, совершенно недостойное его монаршей особы. Его и не били-то никогда за пределами поля сражения, разве что маменька, услышав, что он не просто заделал сестре ребенка, но и собирается на ней жениться, в истерике залепила ему унизительную пощечину.
Вернон бесследно исчез в толчее у ворот, — его точно смыла людская волна, — однако Фольтеста это нисколько не взволновало. Найдется, не беспомощное же он дитя! Да и город маленький, не чета Вызиме. Человеческое море подхватило Фольтеста и выплеснуло на главной городской площади. Суетились уже начавшие день торгаши, позевывали хозяева, стоявшие в дверях своих лавок. Медленно поднимался гомон, а вместе с ним — золотистая пыль с высохших на ярком солнце мостовых, тогда-то Фольтест подумал, что не отказался бы и поесть.
Денег у него при себе, конечно, не было, вся «казна» так и осталась у Вернона, а в долг и за честное слово благородного человека кормить его в корчмах отказались. Фольтест поначалу нашел это смешным: он может купить все эти халупы вместе с землей, на которой они стоят, а вот же – даже поесть не дадут. Потом это начало раздражать. Но не бравировать же перед всем миром королевским перстнем-печаткой – единственной из регалий, которую он оставил при себе на самый крайний и отчаянный случай – чего доброго скажут, что своровал, и всё тут. Глупо из-за такой мелочи как голод портить свое инкогнито, поэтому Фольтест, пока Вернон его разыскивает, решил вдоволь насмотреться на жизнь города, на все (отсутствующие) деньги отыграв обывателя, как он себе это представлял.
Напился воды из колодца, поглазел из-за оград на сады. Посидел в тени низко опустившихся над мостовой ив возле небольшой часовенки Лебеды, преисполняясь благодати от доносящихся песнопений молящихся. Пошлялся по базару, слушая пересуды и не очень-то заботясь о своих карманах – что у него красть, кроме оружия? а попытку вытащить меч из ножен он точно заметит! Добрался и до храма Мелитэле – в сущности, ему следовало бы первым делом направиться туда, но бурлящий город, когда смотришь на него с улиц, а не со стен замка, оказался слишком любопытным, чтобы не понаблюдать вдоволь за копошащейся на улицах жизнью.
Город пробудился, к полудню голосил уже вовсю, прежде чем оцепенел от дневного жара и снова зашевелился только к наступлению сумерек, когда ветер пригнал со стороны Махакама жиденькие серые тучи, разразившиеся теплым и неприятно мелким дождем.
***
Как только Роше осознал, что короля нет рядом – его прошибла испарина и мир на мгновение потемнел по краям, как будто он смотрел на всё через длинную трубу. В следующую же секунду морок отступил – но пальцы всё равно мерзли. Вернон сжал кулаки, силой возвращая себе спокойствие. Так, нахер. Хорош он будет, запаниковать и сесть у колодца, сокрушаясь над горькой судьбинушкой стража, умудрившегося где-то потерять своего короля! Взволнованные причитания оставьте пажам, бардам и безусым юнцам.
Накрапывал похожий на водную пыль дождь, оседавший каплями на ресницах. Оставив ослиц на постоялом дворе получше, Роше пересек Моен из конца в конец минимум раза четыре. На постоялых дворах ему сказали, что «господин паломник» заглянул, но денег у него при себе не оказалось, так что он ушел ни с чем. В кабаках сказали то же. Искать в борделях смысла не было – там господина без денег, пусть он хоть десять раз благородный, спустят с лестницы и только. В храме Мелитэле – вот уж где пристало бы по-хорошему поискать приюта! – послушницы сообщили, что бывал тут такой, постоял, поглазел на статую, да и отправился с миром. На рынке несколько словоохотливых сообщили, что «паломник» забродил сюда, погулял и был таков, а куда отправился – «боги его знають». И всё-то Вернону казалось, что он отстает на считанные минуты, что Фольтест ускользал от него как видение, и это страшно нервировало на самом-то деле.
Роше уже подумывал, что, может быть, Фольтест утомился от «паломничества» и обратился к местной знати. Пресвятые титьки Мелитэле, вот это был бы номер! Как будто стража его узнает и пропустит к господам! Кто-нибудь из них хоть раз видел короля вживую? И сможет ли Фольтест убедить их? А то как бы не отхватил плетьми за самозванство!
Небо становилось всё темнее. Уже только узкая полоска заката была видна из-за стены серых туч. Волнение придавало Роше недюжинных сил, и он вполне мог бы до самого утра бегать по Моену, ища бедового короля, если бы не решил наконец заглянуть под мосты – и под одним из них на грязной отмели из гальки и намытого мусора обнаружил жалкий чадящий костерок. Возле него грелась компания разношерстного отребья в лохмотьях. И Фольтест. Мир Вернона снова на мгновение потемнел, оставляя только яркое пятно рыжих волос – а потом стало так легко дышать, словно он весь день и не дышал, а так, сопел через прижатую к лицу тяжелую подушку.
Король, сидя на постеленном на грязь плаще, как раз в красках расписывал, как у него и его «дорогого спутника и соратника» своровали ослиц, и как им милостию Мелитэле удалось вернуть себе «скакунов». Рассказывая, он не забывал добавить, что не держит зла на грабителей, ведь истинно верующему не должно испытывать такие низкие чувства – следует учиться милосердно и великодушно прощать.
Слушатели внимали, поддакивая и то и дело бормоча молитвы. Да уж, лучше компанию Фольтест себе найти не мог! Один – трясущийся, второй – скрюченный, третий – весь покрытый серой коростой, четвертый – с по-детски крохотными ногами, которые явно не могли держать вес тела. Возглавляла их старая карга с бельмом на одном глазу. Вернон бы не удивился, если бы в её нечесаных всклокоченных волосах притаилось гнездо мышей.
Заметив Роше, Фольтест помахал ему.
— А, Вернон! А я-то всё гадал, когда ты меня разыщешь! Располагайся, нечего топтаться поодаль, — он пододвинулся, оставляя Вернону место на плаще, и показал на холстину возле костра, на которой разложили нехитрую снедь. К еде пока никто не прикасался. — Пока я и вот эта великодушная дама, зовущая себя Одноглазая, разжигали костер, четверо наших братьев по вере обеспечили нам скромную трапезу. Августин стянул немного орехов, Францишек подобрал упавшие с телеги яблоки, Корнилию в пекарне отдали сгоревший хлеб, который хотели выкинуть, а Доминика милостивая прихожанка возле храма одарила горстью изюма.
Как никогда надеясь, что Мелитэле проявит, несмотря на их притворство, милосердие к лже-паломникам и убережет от инфлюэнцы, Роше опустился на плащ между Фольтестом и дрожащим точно в лихорадке оборванцем.
— Вы, господин, скажете: это воровство, что я с лотка у торгаша умыкнул, не заплатив, — взяв Вернона за рукав, оборванец закивал и без того трясущейся головой, — но грех ли это, если калека, не способный заработать на жизнь, берет кроху себе на пропитание у тех, кому повезло больше?
Сопровождаемая нестройным гнусавым хором, Одноглазая долго-долго бормотала молитву, вознося славу великой Матери, единой и вечной в трех лицах, породившей все разумные существа этого мира. Потом только началась трапеза. Вернон проглотил предложенный ему кусок яблока и несколько орехов, не глядя и не чувствуя вкуса – ему доводилось жрать и чего похуже, чай не помрет. Фольтест поначалу отказывался от еды, напоминая, что паломникам следует проявлять умеренность и скромность, однако, уступив настояниям Одноглазой, он всё же съел пару изюмин и обуглившуюся горбушку хлеба после чего встал и кротко поклонился.
— Должен попрощаться с вами, добрые люди. Меня и моего спутника ждет дальняя дорога и множество храмов, где мы хотим засвидетельствовать почтение богине. Благодарю вас за участие. Истинно сказано: не знаешь, где обретешь помощь, но верующий в доброту людскую не пропадет, даже будь он брошен в яму со змиями и огнедышащими волками. Да будет милостива к вам Великая Мать. Эй, Вернон, заплати добрым людям за гостеприимство, — однако Одноглазая замахала на них четырехпалой рукой.
— Брать деньги с паломников, еще чего! Лучше помолитесь за нас. А мы будем молиться за вас.
Перекинув через предплечье заляпанный плащ, Фольтест направился к обросшей чем-то склизким деревянной лестнице, ведущей наверх к мостовой, столь величественный и по-настоящему королевский даже в таком несуразном виде, что шедшего следом Вернона окатило натуральным восхищением.
***
Пока слуги на постоялом дворе в семи водах с уксусом стирали их одежду, насквозь пропахшую помоями и гнильём, Фольтест принимал ванну. Чтобы избавиться от вони потребовалось несколько раз сменить воду, впрочем, не жаловались ни сбивавшиеся с ног слуги, получившие за это щедрую плату, ни сам Фольтест. Раз за разом намыливая грудь, плечи и руки и с ленивым великодушием позволяя Вернону мыть себе волосы, он выглядел неописуемо довольным, а напоследок и вовсе схватил Вернона за предплечья и с плеском затянул к себе в бадью, разбрызгав воду по всей комнате. После недолгой возни усадив Вернона на свои бедра, Фольтест погладил его двумя руками по спине.
— Сегодня, дорогой мой Вернон, мы имели счастье наблюдать пример искренней набожности. Не то, что мы — два грешника! Да, эти нищие поразительно чисты духом, пусть и возмутительно грязны телом. Паломников обворовывать или обманывать – последнее дело с их точки зрения. Я, признаться, ожидал куда худшего. Удивительно, что среди почитателей Мелитэле столько мужчин, конечно, но ты слышал молитву Одноглазой: по их логике все из Матери на свет появились – что мужики, что бабы, всем она подарила жизнь, какой бы та ни была, а ведь и в таком существовании есть свои, убогие порой, но радости. А следовательно, всем следует благодарить Мелитэле. – Придерживая затылок Вернона, Фольтест привлек его ближе и, медленно поцеловав, выдохнул в самые губы. — И каким бы лично я ни был закоренелым грешником, вот за эту радость никак не устану быть благодарным!
***
От Моена до Завады можно было добираться кружным путем по равнинам. А можно было ринуться более коротким, по тропе, тянущейся вдоль горных кряжей. Будь они верхом на лошадях, Роше настаивал бы на первом варианте и не позволил бы никаким шуткам, прибауткам, увещеваниям и объятиям изменить своё мнение, однако тихоходные ослицы, как показала практика, отличились опасливостью и осторожностью, и на них можно было положиться.
Тропа оказалась настолько узкой, что там и пара телег бы не разъехалась, неудивительно, что путников тут можно было пересчитать по пальцам одной руки. Туда-сюда стремительно сновали стрекозы, в низкой придорожной траве щелкали и трещали кузнечики. По левую руку шли скалы, по правую – спускающиеся резкие непроходимые уступы, поросшие кривыми березками. Вернон про себя решил, что если ему понадобится когда-нибудь спешно уходить с равнин к Элландеру или Редании – он пойдет именно здесь. Большая армия не пройдет по таким узким дорогам, а отряд преследователей можно будет легко остановить, завалив путь. Вдобавок полно чистых ручьев, а для запыхавшегося солдата нет ничего слаще холодной ключевой воды.
Солнце припекало. Если дело так пойдет и дальше, Фольтест вернется в Вызиму загорелым до смуглоты и чего доброго введет среди знати моду на солнечные ванны. Вот смеху будет!
— …дело даже не в том, что сопляк пытается меня перещеголять, — хотя и это с его стороны распоследнее паскудство и форменное неуважение, — говорил Фольтест, пока Ромашка неспешно трусила по тропе. — Вопрос в том, не пытаются ли он и его папенька что-нибудь от меня скрыть. Обязательно надо будет заслать людей проверить, откуда это у сыночка Эреварда деньги, чтобы жить на настолько широкую ногу. Скажешь Талеру, что этим надо заняться, но сам добровольцем не вызывайся, для тебя есть тварь пожирнее.
— Виконт Ренн, — отозвался Роше, и Фольтест кивнул.
— Я не говорю, что надо лишать его титула или забирать все фамильные золотые вилки. Пока что. Для начала – припугнешь, а потом решишь по обстоятельствам. Гляди-ка, очередная страхолюдина, — он придержал ослицу и всмотрелся в изъеденное временем лицо идола.
Вдоль тропы, чаще всего рядом с бьющими из скалы ручьями, то и дело попадались маленькие святилища – кривоватые деревянные статуэтки местных божков под сколоченными из неаккуратных досок небольшими навесами. Статуэтки были, как правило, уродливы точно сам грех, и сложно было сказать наверняка, почему – из-за неумелой руки, их создававшей, или божкам и правда полагалось выглядеть так жутко. У этого, например, было два лица – второе располагалось на затылке — и оба престрашные.
— Вы еще не видели святилищ в Велене, — Вернон спешился и принялся наполнять бурдюки водой из ручья, пока туда не залезли мордами ослицы. – Приснится ночью – в холодном поту проснешься. А ну не мешайся, скотина, — он оттолкнул полезшую к нему было Фиалку.
Клочок земли, на котором поставили статую, находился опасно близко к обрыву. Дальше тропа сворачивала и начинала спускаться большими петлями, оставляя горы слева. Без тени богобоязненных сомнений привязав ослицу к идолу, Фольтест вдруг направился к самому краю обрыва. Роше поспешил за ним.
Ветер здесь хлестал так яростно, что сдувал и траву, и кусты. Повернувшись к Роше спиной, Фольтест завороженно смотрел на открывавшийся с высоты вид на горы Махакама.
Казалось, в незапамятные времена исполин прорубил эту долину своим фантасмагорически огромным топором. Вздымались горные вершины с резкими, острыми гранями и увенчанные сверкающими султанами снега. Там, куда не попадал свет, горы казались синими. Из узких расщелин клубами сочился туман, будто там укрывались особо ленивые облака. Черным пятном с одной из гор тянулся язык недавно сошедшей лавины, содравшей со склона и без того редкие деревья. След её терялся в глубине долины. Возможно, в самом низу среди нагромождения камней протекала речушка — Роше не был уверен, не подводят ли его глаза.
Самые далекие вершины казались голубоватыми и сложно было даже проложить грань, где заканчиваются горы и начинается лазурное, точно покрытое эмалью безоблачное небо. И всё это окутывала тишина, пронзительная, невыносимая, благоговейная тишина.
Красоты природы обычно оставляли Роше равнодушным, но в этом величественном молчании замершего мира было нечто, задевавшее тайную струну в глубине души. Ту самую часть, которую Роше считал низменно-сентиментальной и обычно старался задвинуть в самый темный угол.
— Даже материться не особо хочется, — буркнул он, скрывая смятение за ворчанием. Фольтест как будто и не заметил, продолжая смотреть на долину. Словно он видел там нечто большее, чем мог рассмотреть человеческий глаз. Да, Его Величество совершенно определенно мыслями был не совсем здесь. Роше неловко переступил с ноги на ногу, подойдя ближе, мягко сжал ладонь Фольтеста, и всё его существо окатило сладостным восторгом, когда Фольтест в ответ крепко стиснул его руку и, коротко обернувшись, улыбнулся с почти пугающей нежностью во взгляде.
***
По мере приближения к Заваде вокруг становилось всё более людно. Кажется, Роше существенно недооценил то, как серьезно к Колбасному Дню относились местные. Проклятье, там же будет настоящая толпа. А где толпа – там жулье и воры. Если же толпа – празднующая, там будет еще и выпивка в количестве, а значит будут и заново вспыхнувшие старые обиды, и озлобленные выпивохи, стремящиеся уяснить, насколько их уважают окружающие, и ссоры из-за женщин, и стычки с нелюдями… с каждой милей Роше всё больше нервничал, пытаясь просчитать, как лучше уберечь Фольтеста если уж не получится его запереть в высокой башне. Нет, ему решительно недостает взвода, чтобы стали стеной вокруг короля и не пускали никуда! Конечно, он всего лишь сержант, но черта с два он позволит монарху подвергать себя опасностям! Однако Фольтест эти страшные и ужасные опасности предвкушал с непосредственной детской радостью.
— Ты снова начал слишком громко думать! – смеялся он. – Перестань так усердно беспокоиться, Вернон! Ты не должен каждое мгновение своего бытия грудью вставать между мной и остальным миром. – Роше попытался возразить, что вообще-то он страж и солдат, и долг перед короной обязывает… Фольтест перебил. — Мальчик мой, хватит волноваться. Право, я ведь как-то дожил до встречи с тобой! Ты не отвечаешь за абсолютно всё, что со мной происходит. А если думаешь, что отвечаешь – это похоже на гордыню, что, кстати, — он усмехнулся, — является грехом, который паломнику полагается из себя выкорчевать. – Вернон не смог придумать складный ответ, и Фольтест, резко перестав улыбаться, с горечью вздохнул. — Мне начинает казаться, что наше «паломничество» нравится только мне!
У Вернона покраснели уши. Черт подери, вот же олух, а! Нянчиться с королем вздумал, ну не дурак ли! Не для этого ли Фольтест выбрался из золоченых королевских покоев – посмотреть на Темерию, как она есть? А Вернон в своей гордыне вознамерился ему мешать и ограждать как от проблем, так и от радостей? А ведь всё это в самом деле оказалось так… славно. Непривычно до чертиков, но всё равно хорошо. Долгие, неспешные переходы. Ночевки в чистом поле, если они неправильно оценивали скорость ослиц и не успевали до темноты прибыть к постоялому двору. Цветы, которые Фольтест взял в привычку закладывать себе за левое ухо. То, как у него порой обгорали плечи и Вернону приходилось мазать их сметаной. Проступившие от загара веснушки на его носу и скулах. Купания в реках и то, как разморенный Фольтест обсыхал, развалившись на плаще. Как будто бы даже и не король вовсе, а просто… его Фольтест.
— Нет, что вы, конечно, мне тоже нравится! – поспешил заверить Вернон и, поскольку Фольтест не выглядел убежденным, с жаром повторил. — Конечно, нравится!
— Вот и славно. – кивнул Фольтест, к которому вернулась прежняя безмятежность. — От чрезмерных переживаний можно преждевременно поседеть и сморщиться как офирский инжир, — и только. Я своего решения изменять не буду, так что как бы ты тут ни супил свои выразительные брови, я всё равно намереваюсь повеселиться. И тебе приказываю это тоже сделать, со всем усердием. Люблю, когда ты выглядишь довольным, тебе это к лицу, — и он со столь лукавой усмешкой посмотрел Вернону в глаза, что им пришлось сойти с дороги и сделать обстоятельный привал на берегу старицы в тени тополей и сероватых ив.
***
«Потом пошла весть, что в городе Моен прокаженный и припадошный волшебным образом исцелились благодаря заступничеству Мелитэле после того, как преломили хлеб с её набожным последователем. Ебать чудеса-то какие, да?»
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!