18

Джай Хейдари всегда «готова к диалогу». Кроме тех случаев, когда надо стрелять первой. Она сидит у парапета рядом с дремлющим инквизитором и ведёт диалог сама с собой. О том, что одно дело – спереть ядовитый дротик из наружного кармана у псайкера, потерявшего связь с реальностью, и совсем другое – пытаться стянуть розетту у хитрого опасного ажи. Опыт у неё, конечно, большой, но именно этот опыт и подтверждает, что всему есть предел. Джай Хейдари обрывает мелкие белые лепестки цветка, многослойного, как юбка танцовщицы. Выкладывает из них узор. Пытается вспомнить, где же и кем была она в том возрасте, когда все девчонки влюбляются. Была ли она ещё в бараках – Пепитой Ганди, или уже в полку – Бетси Шоу. Ни та, ни другая совершенно точно никогда не были влюблены. Она бы запомнила. Наверное. Пахнет горечью. Она суёт лепесток в рот: и правда горько... Если накрошить такие лепестки в амасек, должно получиться неплохо. Надо будет проверить. – Что это за цветы? – раздаётся вопрос из под шляпы. – О, шерин, ты же знаешь - я не сильна в ботанике. Их не курят, не гонят из них брагу. Так зачем мне знать их название. Тебе тоже понравился запах, да? – Всё пытался вспомнить... Когда я служил в Астра Милитариум... Он замечает её взгляд, понимает, что она видела одноглазого пацана, кивает: – Это было давно. Я тогда был молод и глуп... – Ты и теперь не стар, – замечает она. – И не то чтобы слишком умён. Так что там с запахом? – Местные везде продавали пучки травы. У них было поверье, будто она защищает от воздействия губительных сил... Забыл, как они её называли, но запах чем-то похож. Такой же горький. – И на тебя нахлынули воспоминания о боевой юности, – усмехается она. – Юность редко бывает не боевой, – пожимает он плечами. Джай Хейдари отшвыривает цветок и вскакивает на ограждение. Балансирует, взмахивает руками. Там, внизу, медленно кружатся лопасти. Там плесень гложет камень и превращает в воздух. – Не верю, – говорит она сверху вниз, – не могло у тебя, Зануды, быть боевой юности. Всё ты врёшь и выдумываешь, скучный ты человек. Джай Хейдари идёт по узкой полоске. Покачнувшись, теряет шляпу, тянется за ней, едва не теряет равновесие и с обиженным воем соскакивает обратно на крышу. Её прекрасная шляпа с тремя перьями, оранжевым, небесно-голубым и красным, медленно планирует туда, где станет воздухом Футфола. – Жаль, – говорит Зануда, который всё это время сидел спокойно и только теперь встаёт, – Примечательный был головной убор. – Смеёшься, – ухмыляется Хейдари. – Глумишься, да? Издеваешься? Ты-то в шляпе, а я-то без. Вот как мне с тобой разговаривать? Мы теперь не поймём друг друга... Он снимает свою отличную серую теодору и не глядя бросает туда, где стремятся к гибели перья. – Так лучше? – интересуется он. – Понторез, – тихо и потрясённо говорит Хейдари. – По мере сил, – отвечает он. – Пытаюсь соответствовать. – Жалко же, – говорит она, – Такая вещь была. Настоящее качество, я-то понимаю. Вас там что, в Инквизиции, так хорошо обеспечивают? – Праздный вопрос, госпожа Хейдари. Я всё равно не предложу вам место аколита. – Ты просто заберёшь всё, что у меня есть, и скинешь меня вслед за шляпами... – Идея заманчивая, но несвоевременная. Ты ещё не исчерпала свою полезность. Но почти исчерпала моё терпение. Отдай по-хорошему. – Он больше не будет, – говорит Хейдари, медленно доставая из кармана пальто футляр с ядовитым дротиком, – он ошибся и ошибки не повторит. Ты тоже... не исчерпал. Он ловит футляр на лету. Не спрашивает – кто «он». Спрашивает другое: – Ты что-то знаешь об этом яде? – Ничего, шерин, – честно отвечает она. – Есть много разных отрав. А что, эта – особенная? – Своеобразная, насколько я понял. Есть вещества, которые взаимодействуют с варпом. В том числе, гасят способности псайкеров. И хотел бы я знать, откуда взялась эта дрянь... ...у твоего покровителя – этого он не договаривает. – Ничем не могу помочь, шерин, – улыбается она невинно. – Но раз уж ты начал раздеваться... То можешь снять, например, пиджак... И я покажу тебе ещё одну штучку... – Давай уже сразу штаны, – замечает он без улыбки. – Не торопите события, господин дознаватель... Она обходит его по дуге, встаёт к парапету боком и протягивает за пределы крыши протез с зажатой в нём вещицей. Скошенная фиолетовая призма, что дала ей Лейла, хорошо видна Зануде. Лицо у него остаётся спокойным, воздух не холодеет, но кажется, где-то слышен многоэтажный мат. – Женщина... – говорит он так, будто это плохое слово. – Ты всегда берёшь хабар протезом? – Да, – подтверждает она. – Но это – не хабар. Один добрый знакомый попросил другого доброго знакомого, а тот попросил своего близкого друга, чтобы тот попросил меня узнать – что это за гадость? – Отдай это мне, будь добра. И при случае пристрели всех друзей и знакомых, которые это трогали... Дай сюда. – Это настолько опасно? – не принимает она ни шутки, ни требования. – Вот это? Нет, – отвечает он. – Бросай вниз, если хочешь. Просто представь сначала, что такие штучки собраны в нечто более крупное. По определённым правилам, которых никому лучше не знать. Наложены заклинания на тёмном наречии... И представь, что вся эта конструкция летит сейчас вниз. В сопровождении десятка-другого тщательно подготовленных жертв... И всё это становится воздухом Футфола. Как тебе перспектива? Она сжимает призму в кулаке. – Паршиво. Надо поговорить с Токарой насчёт этого места... Ей совсем не нравится картинка, которую он нарисовал. И странно, что такая картинка не пришла в голову никому раньше. Она всегда знала, что Футфол дышит лишь чудом, как лишь чудом существует весь Империум, но каждый раз поражается удачливости человеков и долготерпению Великого. – Не затрудняйся с Токарой. Я разберусь. Лучше скажи, где ты это взяла? – Ровно то, что сказала, шерин. И ничего более. Но добрый знакомый доброго знакомого близкого друга моего дальнего приятеля нашёл эту вещь не здесь. – Райкад Минорис? – Мимо. Точно – не там. Но точнее я не скажу. Поверь мне, я правда не знаю... – живая рука сама ложится на грудь однокрылой аквилой, – Скажи мне, чего опасаться там, где встречаются эти штучки? На что смотреть, чего не трогать, кого убивать сразу? Я не хочу, чтобы добрый знакомый доброго знакомого близкого друга моего дальнего приятеля вляпался в ересь. Помоги мне, шерин... – Приведи ко мне доброго знакомого доброго знакомого близкого друга твоего дальнего приятеля. И я его с энтузиазмом... проконсультирую. Он не улыбается. У него сосредоточенный взгляд и морщинка между бровей. Она на его месте давно трясла бы себя за шиворот. Этот ажи удивительно, просто пугающе, терпелив. – Я не могу, шерин. Клянусь Великим, не могу. – Позволь уточнить... шерин, – говорит он медленно и без угрозы, – Не слышал ли этот добрый знакомый всех добрых знакомых, чтобы там, где он взял эту гадость, говорили какие-то слова о рассветах и закатах, – он произносит это чуть нараспев, наблюдая за её лицом, – о первых и о последних, о слепоте и прозрении, о том, что всему есть предел, но не имеет предела бессмысленность бытия, ограниченного людскими законами... – Я уловила суть, – кивает она и кидает ему призму. – Спасибо. Он будет осторожен. Предельно осторожен. А есть какие-то знаки, вещи... Он ловит призму на лету, а ей вдруг становится легче дышать. Будто всё это время на лице была тряпка, которую она не замечала, а теперь тряпку убрали. – Зеркала, – говорит он, – линзы. Всё, что может отражать и преломлять свет. Незнакомые странные символы, на которые неприятно смотреть... Ты не смотрела на своё отражение в гранях? Она мотает головой. – Сколько ты таскала с собой эту мерзость? – Несколько часов... – И как? Понравилось? Ей неуютно от мысли, что она не заметила тряпку на лице. Понятно, почему ничего не почувствовала Лейла. У Лейлы нет души. Но вот её, Хейдари, душа могла бы и предупредить ошалевшую от амасека и злости хозяйку. Он не ждёт ответа. Что-то шепчет над призмой, заворачивает её в платок, обычный форменный, с эмблемой Ордо Ксенос. Интересно, а сколько мерзости может унести на себе он? Помимо той, что носит в крови... – У тебя неприятности, – говорит он. – Да, шерин, – она прячет руки поглубже в карманы. – В них шесть футов и пара дюймов роста, они служат Золотому Трону и намерены меня допросить. – Если ты обо мне, то нет. Не намерен. – Вот как? И что тебя останавливает? Уж не моё ли неотразимое обаяние и дерзкая красота гордой дикарки? – Красота? – он чуть поднимает брови. – Дай подумать... Допустим, у тебя отличная форма ягодичных мышц... Не слишком большой и привлекательный бюст... Правильные черты лица... И роскошные тёмные волосы. Если я всерьёз возьмусь тебя допрашивать, от всего этого мало что останется. Пожалуй, было бы жаль. – Это самый убийственный комплимент от мужчины, какой я слышала в своей жизни, шерин... А ты свой второй глаз у кого-то выдрал и вставил себе, да? – Мне нравится твоя версия, – кивает он. – Буду пугать ей информаторов... Возвращаясь к теме допроса: особенно жаль мне было бы того, что находится под твоими роскошными волосами. Там точно что-то есть, в черепной коробке. Воспользуйся этим, будь добра. У тебя неприятности, не связанные со мной. И серьёзные. – Безмерной мудростью наделяет Золотой Трон служителей своих, – шипит она в ответ, – никому иному не под силу было бы сделать наблюдение столь глубокое. Не иначе, сам Великий тебя вразумил. Но неприятности эти не настолько велики, чтобы я нуждалась в твоей помощи... – А ты попробуй, – предлагает он. – Хорошо, – если всё и так уже плохо, отчего бы не сделать хуже, – мне нужна твоя розетта. Можешь мне её одолжить? Он не меняется в лице. Он вообще никак не реагирует. Просто после секундной паузы лезет за пазуху и протягивает ей на ладони один из самых грозных опознавательных знаков Империума. Буква I с черепом в верхней трети. Вещица тяжела даже на вид, скорее всего – золотая, и на ней нет ни камешков, ни каких-то других украшений, только зубчатый венец вокруг черепа. Очень простая и опасная вещь. Удержаться невозможно. Она подходит ближе. Сдёргивает нитяную перчатку. Кончик пальца протеза зависает над золотым черепом. – Она убьёт меня сразу, если я дотронусь? – Рискни, – он не улыбается. – О, нет, шерин... Это... Это как-то слишком... интимно, – улыбается она. – А если вдруг её у тебя украдут... – То я буду знать, – кивает Зануда, – где она. – А если тебя, да избавит Великий, убьют? И снимут её с тела... – Она немного изменит свойства. И не стоит проверять, как быстро узнают об этом мои собратья. – А что из этого – правда? – То, что ты таковой сочтёшь. Некоторые розетты – просто куски металла. Некоторые не уступают по сложности мощным когитаторам. Некоторые зачарованы санкционированными чарами. Ты действительно хочешь выяснить, в чём особенность этого экземпляра? – Если я спрошу, – металлический палец всё ещё висит над черепом, – как подтверждается принадлежность владельцу, то это будет уже слишком... – Смешно. Этот вопрос считается неприличным в определённых кругах. Просто поверь, что подлинность знака и принадлежность его лично мне я подтвердить могу. Что будет с тем, кто рискнёт подделать розетту, когда (а не если) его поймают, можно даже не спрашивать. – А ещё ей можно вскрывать консервы. Тон у него совершенно спокойный, и ей стоит некоторого труда не захихикать. Она только укоризненно смотрит на шутника. Интересуется осторожно: – Чего ты от меня хочешь? – Сострадания к моей тяжкой участи. Я дни и ночи тружусь во благо Золотого Трона и подданных Империума. Я уже полчаса беседую с тобой. Я заслужил сочувствие. А ещё выход на хормейстера Ямы Голосов. Не хочу являться к ней от лица Святого Ордоса. Мне нужен посредник. Нет, конечно он не подарит ей свою розетту в обмен на эту услугу. Даже не даст поносить. Ему нужен не просто доступ в Яму Голосов. Ему нужно включиться в систему людей, которые знают других людей, которые знают третьих людей, которые могут или не могут быть полезны. В систему подвижных взаимных обязательств, зависимостей и одолжений. Она кивает. Просто кивает. – Тобой интересовался Элиас Борн, – говорит он. Это понятно, легко и совершенно не страшно. – Он считает, – смеётся она, – что я дурно влияю на одного человека. Если ты хочешь побыть храбрым защитником, то не от Борна, уверяю тебя. Я найду себе врагов посерьёзнее, и только тогда приду к тебе, шерин, и брошусь к ногам с мольбой о помощи. Ты гордо сверкнёшь тем из глаз, который лучше сверкает, и скажешь... Кстати, ты не знаешь, почему ап Муррей терпеть не может Борна? – Возможно, потому, что когда он только обосновался на Футфоле, Борн сначала втёрся к нему в дом, а потом пытался ухаживать за его женой. Помнишь, она говорила, что ей обещали вернуть зеркало? Семейную реликвию, что она мне рисовала? Это ей обещал именно Элиас Борн... – Так вот после чего ап Муррей вышвырнул его за порог! – Нет, – качает головой дознаватель. – Это случилось после того, как Борн слишком основательно углубился в их прошлое и сообщил его жене о смерти Ричарда. Что и спровоцировало дебют схизмофрении. Дальше уже – неудачная попытка лечения и тот результат, который мы с тобой видели. – Это ап Муррей тебе рассказал? – Нет. Это результат сопоставления показаний из нескольких источников. Она думала – было иначе. Всё немного смещается, история становится немного другой и Хейдари укладывает в голове эту другую историю и немного другого Эбенезера Кристофа ап Муррея. Элиас Борн остаётся всё тем же, которого она знает. И никак не меняется Зануда. Он никак не изменился даже после того, как она увидела одноглазого пацана. Если бы она узнала что-то подобное про Борна или Пощаду, те стали бы для неё другими. А этот – вот он. Такой, какой есть. Зануда. – А тебе это грязное бельё зачем, шерин? – любопытствует она. – Что тебе до тех старых интрижек? – Зеркало, – говорит он, немного поколебавшись, – Раз уж ты в это влезла... А ты влезла. Борн обещал подарить ей зеркало. Борн настойчиво наводил меня на мысль, что в доме ап Мурреев что-то нечисто. На него есть смысл обратить внимание. – Туфта, – возражает она. – Пустышка. Ложный след, господин дознаватель. Борн в ереси не замешан. – Обоснуй. Теперь её очередь сомневаться, стоит ли говорить. Она облокачивается на парапет и смотрит вниз. Медленно движутся грандиозные лопасти. Её бедная глупая шляпа, должно быть, давно уже стала воздухом. Джай Хейдари вдыхает и решается: – Ладно, шерин. Так и быть... Борн работает с друкхари. Да. Можешь попытаться его на этом поймать. Желаю удачи. Но ты знаешь, и я знаю, что эти твари учуяли бы еретика и не стали бы иметь с ним дело. В этом смысле – он чист. – Доказательства? – Ты... Шерин, да ты просто... Зануда... У меня нет слов... Это я тебе должна представить доказательства? Что друг юности моего патрона сотрудничает с врагами человечества? А может быть мне отдаться тебе прямо здесь? Заодно? – Звучит соблазнительно, но неуместно и несвоевременно. Вернёмся к Элиасу Борну. Какого рода услуги он оказывает ксеносам? – О! Ты верно почуял, шерин! Разнообразные услуги. Он продаёт им людей, он гонит им наркоту. А ещё он оказывает услуги сексуального характера. Одной очень гладкой друкхарской сучке. Но это строго между нами, и я тебе этого не говорила. А ещё... Как, прости, звучит? – Что, прости, звучит? – Ладно. Замяли тему. Джай Хейдари вдыхает шляпу и считает до десяти.