21

Джай Хейдари прекрасно знает, что подслушивать – дурно. Что-то подобное говорила ей, помнится, матушка. Но, возможно, те оплеухи были совсем про другое... – У меня тоже есть для тебя подарок, Эли, – говорит Пощада. – Украшение для рабочего стола. Пресс-папье, или что-то в этом роде. Элиас Борн смеётся нехорошим смехом человека, которому вовсе не весело. – Я понял намёк, дружище. И ценю заботу. Ты не представляешь, как хороша Некки в бешенстве. Думаю, увидев это на моём столе, она немедленно... – Избавь меня от подробностей. Джай Хейдари прекрасно знает, что сейчас лежит перед Элиасом Борном. Череп друкхарки, инкрустированный кровавыми каплями рубинов и позолоченный. Кто такая «Некки» ей тоже прекрасно известно. О том, что конкретно друкхарская сучка Некхиссандра-плюс-ещё-тридцать-два-имени-и-сорок-титулов будет вытворять с человечком-любовником, когда увидит у него эту вещицу, Джай Хейдари знать не хочет так же, как и Пощада. Она видела кое-какое дерьмо, которое совсем не стремится припоминать. – Знаешь, – посмеивается Борн, – а ведь она спросит меня, чей это подарок. Надо придумать что-то интересное... Как считаешь, я не мог получить это лично от лорда-инквизитора? – Эли, ради Трона! Ты говоришь так, будто твоя... Некки непобедима и неуязвима. – Вовсе нет, как ни жаль. Она по-своему очень хрупкое создание. Но если помнишь, кое-какие проблемы она нам решить помогла. – Хорошо, когда для меня станет проблемой сам лорд-инквизитор Простора, я знаю, к кому обратиться. Это шутка. Это всё, несомненно, шутка. Джай Хейдари зевает. Вот так эти лучшие друзья могут часами. Слушая их разговоры, ты будто бултыхаешься в том жёлтом дрожащем суфле, которое подают на завтрак Элиасу на Райкаде. Так всё липко, зыбко и сладко. Но за то Пощада и ценит более всего кореша Элиаса – за изысканную манеру ничего не говорить прямо. Джай Хейдари иногда сожалеет, что эти двое питают отвращение к самой мысли о мужеложестве. Они составили бы прекрасную пару. Крупный энергичный Пощада, белокурая бестия, бывший боевик Арбитрес, с открытой улыбкой и ледяным взглядом, и Элиас - сухощавый самец аристократа с глазами усталой шлюхи на таком юном и свежем, после двух омоложений, лице. Ах, Элиас, Элиас... Взмахи ресниц твоих поражают сердца женщин сильнее взрыва гранаты. Линия губ твоих подобна кромке поршневого кольца в самом капризном движителе. Голос твой – густейшее священное масло... Ах, Элиас... Элиас... Кто, кроме тебя, мог так сказать Пощаде: «Она с ним танцует,» – чтобы он сделал то, чего вовсе не хотел и не планировал? – Ты лучшая кандидатура, Элиас. Джай говорит... – Кому ты веришь, дружище, мне или женщине?! Она вообще слишком много говорит, не находишь? Пощада снова посмеивается. Булькает амасек, судя по звуку – в хрусталь. – Найди Лоретте кого-то другого и оставь меня в покое, – голос Элиаса нежен, как лепесток. Лепесток ядовитого цветка, что распускается на рассвете в лесах Януса, приманивая мошкару сладким запахом. Тогда зачем ты танцевал с ней, думает Джай Хейдари. Зачем махал ей своими ресницами и поворачивал в профиль лицо... А затем, думает Джай Хейдари, что тебе просто нравится говорить хорошеньким девочкам: «Я не могу быть с тобой, меня связывают обязательства, которых тебе не понять». У тебя был восхитительно глупый вид, когда тебе предложили жениться, шлюха ты райкадская... – Я не шлюха, старина, что бы ты обо мне ни думал. Джай Хейдари вздрагивает. Не мог Элиас Борн слышать её мысли. – Эли! Ну, что ты... Голос Элиаса Борна жёсток, как нары каторжника и горек, как таблетка от лихорадки. – Вам не понять, друг. Я рад бы тебе объяснить, но ты меня не поймёшь. Никому из вас не понять, что связывает меня и Некки. В человеческой речи нет для этого слов. Могу я хотя бы этой частью своей жизни распорядиться на своё усмотрение? Я делаю всё, что в моих силах, для спокойствия на Райкаде. Я ублажаю губернатора. Я надрываюсь с поставками для вас. Я помогаю тебе. Разве я хоть раз подводил тебя, Алекс? Ради всех сокровищ Процессии, оставь мне хотя бы это! Моё право быть с ней! Джай Хейдари не прислушивается. Элиас большой мастер монолога, но всё это она уже слышала много раз. Она отмечает только, что если уж милашка Эли назвал друга по имени, значит, разговор вошёл в острую фазу. Она проверяет, нет ли подозрительных движений у входа в Берлогу. Всё спокойно, и благодать царит в том уголке Футфола, где устроил себе логово господин Пощада. Тихий дворник-сервитор моет с мылом тротуар, поливает жиденькие цветочки в ящиках у стены дома. Тихо молятся ежедневно все живущие в тихом квартале, чтоб не сменил Пощада место обитания. Он появляется здесь нечасто, они не знают, кто он такой, но знают, кому обязаны тишиной и немыслимой благодатью – находить рядом с домом трупы не ежедневно, а всего лишь раз в тридцать-сорок суток... Пощада опять убеждает Элиаса, что спать-то с Лореттой необязательно. Вот тут он, конечно, дурачок. Даже если «Некки» согласилась бы не заметить глупую возню мон-кай со свадьбой, Лоретта на фиктивный брак ни за что не согласится. Не теми глазами смотрела гордая дочь ап Муррея на Элиасовы булки. И дважды дурачок был Пощада, когда думал, что Элиас может переключиться на человеческую женщину со своей нечеловеческой любви. Вся длина стройных ножек Лоретты, и вся сладость её приданого тут ничему не помогут. Джай Хейдари предупреждала Пощаду, но тот не поверил. В белокурой голове не поместилась мысль, что можно отказаться бросить бабу ради выгодного дела. – Даже если гипотетически допустить, что я расстанусь с Некки, – голос Элиаса мягок, как подушка на кресле графини, страдающей геморроем, – что немыслимо, но – предположим. Я в сотый раз говорю тебе, что связи с её кабалом позволяют мне поддерживать порядок на Райкаде. И составляют четверть от всех наших сделок с ксеносами. – А я опять повторю тебе, Эли, что это – проблема решаемая. У Джай есть выходы на три разных кабала, которые с радостью схарчат этих ублюдков и займут их место. Два из них сами на нас вышли... Просила же, думает Джай Хейдари, просила же я тебя не упоминать моё имя по этому поводу. Неужели так трудно, шерин, придержать иногда язык... – Ты ведь будешь так любезен, дружище, перечислить мне эти кабалы, – голос Элиаса холоден, как... Джай Хейдари почему-то некстати вспоминает Зануду с его холодным колдовством. И почему-то улыбается. Как можно быть таким простым и обыкновенным Занудой, когда в крови у тебя – проклятие, в голове – куча грязных тайн, и мало найдётся тех, кто не хочет тебя убить? Вот Элиас – необыкновенный. Необыкновенный красавец и необыкновенный страдалец. Он, может быть, даже стихи сочиняет... – В сотый раз говорю тебе, Алекс, – голос Элиаса хрупок, как утренний ледок в ведре для умывания в казарме, – у меня не текут розовые сопли. На моём загривке не сидит ксенопаразит. И ксеносских препаратов в моих венах – нет. Это. Мой. Выбор. Я просто хочу быть с ней. Оставьте нас в покое! – Не по-братски, Эли, – говорит Пощада тихо. – Так пощади меня! Нет, с сожалением думает Джай Хейдари, не пощадит. Не выстрелит Пощада в голову своему дорогому другу, с которым столько пережил вместе. И дорогой друг это прекрасно знает. Иначе бы не предлагал. – Тачка, – коротко вякает в наушнике. По проходу между жилыми блоками движется вывернувший из-за угла чёрный паланкин. На таких прибывают иногда гости к Пощаде. Но сейчас здесь гостей не ждут. – Шмальнуть? – предлагают в наушнике. – Товсь, – говорит Хейдари. – Две нарезки и пыхло. Ждите. Сомнительно, что паланкин просто проследует мимо. Двух друкхарских усиленных гранат и огнемётной струи хватит, чтобы его содержимое перестало представлять угрозу. Но есть ничтожная вероятность, что случилась накладка и прибыл не вовремя кто-то, кого нельзя убивать. Джай Хейдари смотрит на то, на что никто никогда не смотрит – на лица носильщиков. Паланкин останавливается у входа в Берлогу. Носильщики едва дышат. На шеях у них синие полосы, глаза остекленели, а из ноздрей идёт обильная нежно-розовая пена. – Ша! – бросает Хейдари своим и добавляет про себя много плохих слов. Гостей они не ждут, но эту гостью остановить у них не получится. Только разозлить. Ей надо предупредить Пощаду. Очень быстро предупредить. Уже откинулась угольно-чёрная занавеска и скользнула к двери фигура в алом плаще с меховой оторочкой. – Дамочка, вы ку... ...хрип, плеск, снова хрип. Всё это Хейдари слышит уже наверху лестницы. Она влетает в кабинет Пощады, молча хватает со стола подарок и зная, что ни вынести, ни спрятать его здесь не успеет, нацепляет самую дурацкую свою улыбку. Ксеносский череп вылетает у неё из руки. Она взвизгивает. Мизинец протеза придётся править. В остальном обошлось без потерь, она успела почувствовать направление удара. Она собой немного гордится, хоть это и было чистым везением. Улыбаться она продолжает всё так же идиотски-невинно. Нечеловечески грациозная фигура в распахнутом алом плаще молча стоит в дверях. Под плащом – ничего, кроме зазубренного кинжала, изогнутого меча, сюрикен-пистолета, высоких сапог, обильного пирсинга, множества шрамов на бледной шкуре и нескольких ремешков на самых внезапных местах. Если бы Хейдари попросили дать словесный портрет гостьи, она обошлась бы тремя-четырьмя очень плохими словами, означающими превосходную степень гордыни, опасности и того типа привлекательности, что связана с яйцами и серпами. Очень на любителя. Короткий шипастый хлыст идёт на повторный замах, но Хейдари уже в том углу, куда улетела разукрашенная черепушка. Она подхватывает её с пола и выставляет перед собой: – Мне так жаль, о прекраснейшая из воительниц, мне так жаль! Я отобрала это у грязного ажи вместе с его жалкой жизнью и принесла показать Элиасу! Это был ваш родственник, несравненная? Близкий друг, быть может... Хлыст опускается. Чуть подрагивают волоски белоснежного меха от дыхания: нежданная гостья принюхивается, склонив голову к плечу. Она втягивает в себя страх женщины и растерянность мужчин. Кончик языка проводит по узкой верхней губе. В тёмных глазах – брезгливое удовлетворение. Твари нравится страх. Некхиссандру Проклятую не интересует, правду или ложь ей говорят. Люди, которых она именует «мон-кай», не могут быть источником информации – только источником эмоций. Коктейль ужаса, бешенства и чего-то, что высокая госпожа не может распознать, поставляемый женщиной, насыщает достаточно, чтобы не убивать источник немедленно. – Я хотела спросить у Элиаса, какого погребения требуют эти благородные останки. Мне неведомы ритуалы высоких господ. Следует ли сжечь этот благородный череп или же утопить? Не нужно ли прежде размолоть его в пыль мощным прессом? Скормить его священному животному под пение и крики боли? Или же надлежит отправить его в чрево самой горячей звезды... Хейдари медленно и неловко склоняется в глубоком реверансе, кладёт череп к ногам друкхарки. Боязливо отпрыгивает к стене. Касается самоцвета на шее, чтобы дышать стало чуть труднее, и слегка закружилась голова. Это всё от ужаса и восхищения. Думать, правда, сложнее, но думать тут и не требуется, только вздрагивать и трепетать. – Некхиссандра... – рожает, наконец, Борн. Ну, не та у него скорость реакции. Не гоняла его Лейла на сдачу норматива по стрельбе с двух рук. Зато восторг в голосе – неподдельный. Его штырит от явления этой суки, и он тащится вместе с ней. Полная гармония. Два существа – человек и друкхарка – делают грациозный шаг навстречу друг-другу. А Пощада убирает руку от полочки с дробовиком. Выстрел ничего бы не решил, но Хейдари на долю секунды становится тепло от того, что белобрысый дурак готов был стрелять... Некхиссандра кривится, уловив оттенок её эмоции: друкхарская сволочь такого не переваривает... Зато злорадство – вполне в её вкусе. – Элиас не успел, госпожа, распорядиться останками... Сапог наступает на золочёный череп и давит его. Рассыпаются красные камни. Внимание переключается на Борна. Да, Эли, накорми свою тварь. Коготь под горло. Другая рука на бедро. Мех накидки вздрагивает и ползёт к щеке Элиаса. Тот стоит молча, расширенными зрачками впитывает красоту. Накидка вцепляется маленькой пастью в мочку его уха. Не отводя глаз, Борн хватает эту пасть и сжимает до хруста. Тихий визг. Дрожание лапок в мехе. Коготь Некхиссандры медленно скользит по шее любовника. Обводит кадык. – Ты обещал. Где Вещь? На это знаний друкхарского наречия у Джай Хейдари хватает. – Она будет у тебя... Джай Хейдари никак не может запомнить это слово, которым они называют друг друга. Скорее, не хочет запоминать. Вот так запомнишь, ещё и употребить придётся. А этого бы ей совсем не хотелось. Он клянётся. И он виноват. Это всё, что понимает Хейдари. Он опускается на колени и дышит возлюбленной в пах, нервически и восторженно. Дрожит в том же ритме, что её ноздри. Смотрит снизу влажными глазами. Он, сука, изнемогает. Она изнемогает в ответ. Мех накидки встаёт иглами, по нему пробегают искры. Ещё одна мелкая пасть впивается в щёку хозяйки и с писком дохнет. Хозяйка же вцепляется в локоны Элиаса и запрокидывает ему голову. Коготь вонзается в разъём аугмента на лбу, поворачивается, медленно возвращается назад. Тварь слизывает каплю крови, отбрасывает любовника так, что тот стукается спиной о стол. – Завтра, – приказывают ему. – Да, – в его голосе только восторг и желание. Хлыст и мужское тело движутся одновременно навстречу друг другу, сплетаются воедино. Алая накидка окутывает обоих – ксеноса и человека. Хлопает дверь. Джай вздрагивает так сильно, что стукается затылком о стену. В комнате остаются только они с Пощадой и запах: такой, будто в луже пролитого вчера амасека тушили курительную палочку и блевали при этом лилиями. Так пахнет влагалищный секрет самки друкхари. «Глупо, – медленно думает Джай, – её возбуждает человек... Это как если бы я обкончалась по гроксу». Кружится голова. Она дёргает камень на шее, возвращая себе дыхание, падает на четвереньки и собирает с ковра рубины. Брезгливо отбрасывает осколки костей. Плюхается на задницу прямо там, где ползала, и просит Пощаду: – Налей мне чего покрепче, шерин. – Как ты могла её проморгать? – ворчит Пощада, наполняя стакан. – Просили же. Всего-то – приглядеть за входом... – Денно и нощно не устаю я возносить благодарность Великому, – хрипит Хейдари и вцепляется в стакан. – Только его милостью встретила я тебя и только его милостью ещё терпишь ты подле себя такую тупую, нерасторопную и бесполезную особу, как я. В стакане – семидесятиградусная алая субстанция с отчётливым запахом клопов. Знаменитая янусская «перрикоровка», секрет производства которой до сих пор не раскрыт. Неведомо, правда ли, что её настаивают на тех насекомых, или она обретает запах, сходный с их вонью, каким-то другим образом. – Я не гожусь даже на то, чтобы предсказать явление друкхарской принцессы, – уже не хрипит, а сипит Хейдари, – не говоря уж о том, чтобы засечь её передвижение. Горе мне, жалкой бесполезной мон-кай... – Ну что ты начинаешь, – вставляет Пощада. – Не даны мне ни отвага, ни сила, чтоб сойтись с ней в поединке и пасть к ногам моего возлюбленного покровителя, испуская последний вздох, но унося с собой... плесни ещё... Пощада не жмот, он доливает всего на три пальца только потому, что опасается пьяного буйства с её стороны. Протягивает блюдце с закуской. Сам он уже бездумно выхлебал полстакана и непроизвольно прикладывается теперь к горлышку. – Первый раз, такое видишь, да? – сочувствует ему Хейдари совершенно искренне. – А ты, можно подумать, не в первый. – О, нет, шерин. Я была на Райкаде, помнишь? По нашему общему делу. – Ты что, шпионила за ними? – Пощада не осуждает, ему просто мерзко от самой мысли. – А даже если бы и да, шерин. Разве это не было бы разумно и предусмотрительно? Не считая того, что было бы самоубийственно. Но нет, шерин. Всё было иначе. Уже на второй день я не знала, куда деться, и ходила по поместью тихо-тихо, выбирая самые дальние коридоры. Там, знаешь ли, часто меняются слуги, шерин. Потому что они, неуклюжие дурни, всё время как-то случайно оказываются свидетелями, входят в неподходящий момент. Я очень старалась не оказаться в числе тех слуг. И всё равно эти двое попались мне на глаза не менее четырёх раз. Каждый раз – в разных позах. Я даже подумала, шерин, не продать ли кое-что из увиденного художнику для порно-пиктов. Если заменить её на комиссара, а его, допустим, на командира взвода... Но нет, пожалуй, не выйдет. Никто не поверит, что можно ковырять в носу стилетом, просунув его через... Пощада хрипло взрыкивает, и она не завершает описание. – А ты не верил ему, шерин, – укоризненно говорит она, – что нет слов в человеческом языке для их возвышенной связи. Слышишь – я совсем не матерюсь? Потому что нет таких слов в человеческом языке. Разве что... Дальше она импровизирует. Поток самых грязных ругательств на нескольких разных наречиях не связан и не согласован, но льётся сам по себе, как песня или молитва. Пощада не говорит ничего. По-стариковски кряхтя, он добывает со стола блюдо с закусоном и плюхается обратно на ковёр. – С ней что-то не то, – констатирует Хейдари, дожевав нежный ломтик слабосолёной шубошки с плойном. – Она, – напоминает Пощада, – высокоранговая самка друкхари. С ней всё – не то. – Нет, шерин, – мотает Хейдари головой. Это надо сказать вслух, пока замеченное не пропало в потоке слов и мыслей. – Она не просто самка друкхари... Она... – Личность, – скалится Пощада. – О! В этом мы не сомневаемся. Не забывай только добавлять: выдающаяся! Эли как-то говорил, что они оба с ней бунтари и вышли за узкие рамки обыденных представлений... Но я не про это. Ты почувствовал холод? Когда она вошла. Пощада не хочет вспоминать, что он там почувствовал. Сейчас он, вероятно, чувствует законную гордость за свои сухие штаны. За то, что не выстрелил. За то, что не забил тревогу, чем подставил бы лучших своих бойцов под удар без гарантии результата. – Ладно, – трясёт головой Хейдари, – этого не может быть. Холод был похож на тот, что идёт от колдующего Зануды. Но друкхари не имеют дела с варпом. Они спрятались от него в своей Паутине, и нет для них запрета более сильного, страшного и незыблемого. Говорят, в варпе водится какая-то очень большая тварь, пожирающая то, что у ксеносов сходит за душу. Они скорее сдохнут, чем соприкоснутся с имматериумом. Хейдари припоминает, что те мутные типы, посредники других кабалов, что выходили на неё с предложениями, намекали, что в последнее время ходят слухи, будто Некхиссандра больна... или заражена... Но намеки были туманны, и она сочла их туфтой... Джай Хейдари выбрасывает невозможное из головы. Она подумает об этом завтра. – М? – предлагает Пощада. – Ох, шерин, не сейчас. После того, что мы видели... – Да, – соглашается Пощада, трезво оценивая свою потенцию, – да... уж... И выхлёбывает полный стакан в два глотка. – Чем она его так приворожила, – сетует он, – ну, что неё там – поперёк? «Зубы, – думает Джай Хейдари, – у неё там должны быть зубы. И черви. Трехярдовые. С зубами». – Гляди веселей, шерин, – говорит она, пихая Пощаду локтем, – в крайнем случае, женим на Лоретте меня. Усы я себе отращу, обходительности хватает, а бюст – только украшает любую фигуру. И Кредо этого не запрещает. – Но и не поощряет, – кривится Пощада, – сдаётся мне, в слове Императора кое-что вымарали святоши. – Бесконечна мудрость Великого, – смеётся Хейдари, – думаю я, Он просто забыл о таком мелком предмете, как брачные отношения. Он ведь, в величии своих замыслов, так и воссел на Золотой Трон, оставшись девственным и не познав женщины... У меня слёзы на глаза наворачиваются каждый раз, как я об этом вспоминаю. – Еретичка, – беззлобно ворчит Пощада. – Только не сдавай меня Инквизиции, шерин. Я дрожу от одной мысли, что до меня доберётся этот Зануда. – Не сдам. Он говнюк, но я его пожалею. Никому не пожелаю – тебя. – Так или иначе, скоро свадьба, – напоминает она. – Кто у тебя приглядывает за бедным обиженным Патриком? А то мне надо отлучиться ненадолго... – Фалько. Она кривится, но не комментирует. Фалько наверняка бухает с бедным незаконным сынишкой богатенького Винтерскейла и уже показал тому самые интимные места Футфола. Амасек сделал своё дело. Джай Хейдари поднимает подбородок и улыбается. Ей пора идти. И она уже может встать, не хватаясь за мебель, эта маленькая, но гордая Джай Хейдари. – Куда ты собралась? – спрашивает Пощада, провожая её взглядом. – За свадебным подарком, разумеется. – Далеко? – На скачок. Не волнуйся за меня, шерин. Он не спрашивает - надолго ли. Никто никогда не задаст этого вопроса, если речь идёт о странствиях меж звёзд. Для варпа не существует «когда». Только случай, удача, воля кормчего, взгляд навигатора, промысел Великого. И снова удача и случай.