24

Сколько ни доводилось ему путешествовать, он всё равно поражается привычке людей разводить открытый огонь на борту пустотного корабля. Зажжённые в ритуальных целях свечи ещё можно понять. Камины в покоях капитанов понять сложнее, но он такое встречал. Костерки трюмных жителей объяснению поддаются уже не всегда. Иногда это просто странное желание человека смотреть на открытый огонь. Иногда глупость. Иногда - ересь. Этот костерок имеет рациональное назначение – на нём поджаривается крыса. И если туман в глазах позволил ему посчитать верно, лап у крысы всего четыре. Огонь благонравно потрескивает в здоровенном ведре. Он слишком сильный для того, чтобы приготовить путное жаркое, но, возможно, здешние обитатели ценят обугленное мясо. Он не спешит выходить к огню. Прислоняется к стене, закрывает глаза. «Да, – говорит он своему мозгу, – я опять получил подтверждение, что ты у меня есть». Мозг, не так давно стукнувшись о стенки черепной коробки, к диалогу всё ещё не расположен. «Не повезло с хозяином, – думает он. – Бедный ты. Подожди, мы сейчас попросим у наших друзей надпочечников немножко адреналина и поймаем крысу. Потом поговорим с местными. Потом доберёмся до безопасного угла. И только потом мы с тобой сможем поспать. Это такой план. Очень простой и короткий. А пока я постараюсь не мотать головой, хорошо?» Мозг опять ничего не отвечает хозяину. Это добрый знак. Когда ты разговариваешь с мозгом – это способ фокусироваться. Если мозг говорит с тобой – это может быть началом конца. «Ты тоже хорош, – замечает он мозгу, – не продумали мы с тобой, теперь вот импровизируем. Терпеть не могу импровизации. Нет, ну ты оценил, какой у этой бабы минус? Да в сравнении с ней Айшара – просто псайкер какой-то... Спрашивается, и почему она не в Сёстрах Молчания – с этаким потенциалом?..» На черном корабле, которым его когда-то транспортировали, не было Сестёр Молчания. Монахини-парии принимали их уже на Святой Терре, и он хорошо помнит страшную тишину их присутствия... Стоп, одёргивает он себя. Сфокусируйся. Он тихонько ковыляет вдоль стены, стараясь не бормотать вслух, пока не различает узнаваемый шорох за переборкой и тихий писк. Зверюшка там не одна. Голов пять, прикидывает он. Пять голов – это десять ушей... или больше. Двадцать лап... или больше. И много острых зубов... Интересно, та здоровенная девица обработала укус? Воспалится ведь. Я куда хуже крысы... Стоп. Сфокусируйся. Теперь поглядим... нет, не то... Даже не слово, тень мысли о том, чтобы на что-то «поглядеть» вызывает резь в глазах и судороги. Куртку ему оставили. Во внутреннем левом кармане, как он и ожидал – пусто. А вот на упаковку галет в наружном правом никто не позарился. «А представь, – говорит он мозгу, – просто в порядке гипотезы, что мы с тобой сейчас вообще не на «Лексиконе». Ну, да, от причальной мачты мы отошли. Но пока мы с тобой валялись в отключке, много чего могло произойти... Смешно, да?.. Не смешно? Ну, как хочешь. Давай охотиться»... Крысы реагируют даже не на запах - на шорох разрываемой обёртки. Он не видит в темноте коридора, но чувствует горячий комок жизни. Рука со скрюченными пальцами сама выбрасывается в сторону тёплого и живого. Мелкое тельце судорожно вздрагивает и обмякает. Жизнь есть жизнь, даже самая жалкая. А в крысе её будет побольше, чем в том дряблом и жирном чиновнике, которого он допрашивал недавно. Пять крыс. Пять сердец. Пять маленьких хищных жизней. Они были нужны их хозяевам, но ему они нужнее. А в той женщине? В той женщине, что танцевала тогда на столе? Сколько жизни светится в ней. Столько, что даже стальная рука – будто живое тело. Что ты сделал бы с ней, если б мог? Чего ты хочешь? Жаждешь? Стремишься... Встаёт привычной оградой: ...я – слуга Императора... А идиот – свой собственный. Стареешь, Ведьма. Ты что, не почувствовал, что корабль уже в Море Душ? Он прижимается лопатками к переборке, закрывает глаза, дышит на счёт. Там, снаружи, за сплетением коридоров, за плотной обшивкой, в тонкую стену поля Геллера крысиными лапками царапается Хаос. Имматериум тянется к открывшейся ему когда-то душе, трогает выставленные ограждения, пытается завлечь в игру с нереальным. Получается, пока он лежал без сознания, «Лексикон» успел добраться до точки Мандевиля и нырнуть в варп. Поздравляю, дознаватель Ван Каллокс. Ещё немного, и у нас тут был бы небольшой варп-феномен. Стыдно, дознаватель Ван Каллокс... Ему совершенно не стыдно, но надо как-то заговорить самому себе зубы, не пойти на поводу потусторонних шепотков, не соскользнуть по ассоциативным цепочкам. Губительные силы, которыми полон варп, нащупывают ниточки: кто ты, что тебе дорого, зачем ты здесь оказался... Это похоже на допрос. Глупая ты субстанция, неужели ты рассчитываешь, что я буду сопротивляться, оберегая служебные тайны? Всё я тебе расскажу. Не лезь мне в душу и внимательно слушай. Вот – лорд-инквизитор Простора, это мой начальник, который выдал мне поручение. А это агент Губительных Сил. Которого я давеча упустил, что не имеет значения. Для нашего лорда-инквизитора. А вот у нас планета Райкад, где оказаться любой был бы рад, на которой прекрасен и благостен вид, из которого культ посерёдке торчит, откуда прибыл тот самый агент, что упущен мной в подходящий момент. Он теперь ведёт нас к другим, мы их всех поймаем и не посрамим нашего лорда-инквизитора... Только не бейте, дяденьки, я вам всё расскажу, и вот так я могу – часами... В юности он так жаловался исчадиям варпа на своего комиссара. До тех пор, пока образ несгибаемой деспотичной дамы не фиксировался нерушимой преградой между сознанием и потусторонними поползновениями. Потом, служа в администратуме, составлял мысленно пространные докладные записки с указанием порядка визирования при полном соблюдении правил документооборота. До тех пор, пока канцелярские закорючки не сплетались проволочным заграждением. Все претензии – к вышестоящему начальству. Рифмовать он начал недавно и успел убедиться в эффективности метода. Хаос, влезший в свежие личные воспоминания, думает он, это ведь не самое худшее, что может случиться. Даже странно, что он с перепугу обозвал себя давним армейским прозвищем. Могло быть куда хуже. Могли открыться стигматы старых, давно залеченных ран, навалиться недобрые предчувствия. У него в достатке первого и хватает оснований для второго. Возвращаться в реальность всегда больно. Особенно когда реальность такова, что сбежать из неё кто угодно почёл бы за благо. «Что у нас хорошего? – интересуется он сам у себя. – У нас отличная добыча. Пять прегадких жирных крыс. Зря ты их, дознаватель, не допросил сначала. Вдруг они располагали ценными сведениями о нашем местонахождении? Но теперь мы можем их на такие сведения обменять. Пошли к аборигенам, потерпевший». Он не без труда наклоняется, поднимает за хвосты пять тушек, размером со среднюю комнатную собачку. Осторожно, касаясь стены, возвращается туда, откуда видел костерок. Троица пустотников тихо, но старательно веселится. Определить пол этих трёх коренных жителей дна было бы трудно, если бы не поведение. Двое старательно подливают какое-то пойло третьему, третий иногда визгливо подхихикивает, прикрывая ладошкой пасть. Выводы однозначны – это два самца и самка человека восхваляют в меру сил жертву Примарха Сангвиния. С планами на последующее совокупление. Он не совался бы к этой компании и не портил посиделки, но блуждать по нижним ярусам корабельного трюма, где нет следов разметки – не лучший выход. Нужна хоть какая-то привязка к местности. Пяти жирных крыс, жалкого вида и глуповатой улыбочки хватает, чтобы его пустили в компанию. Продулся в карты, жалуется он, подрался, очнулся вот тут, неподалёку, без ценностей и личного оружия. Да что вы, какой офицер. Мичман пожизненный, выше не светит. Верят ему или нет, не имеет большого значения. Важно другое. Его порванная в двух местах куртка и пыльный, изгвазданный рабочий комбинезон – не такая лакомая добыча даже для этих типов, чтобы за неё пытаться убить. Дама бодро свежует крысу, кавалеры выражают неубедительное сочувствие и предлагают опохмелиться. Нет, что вы, добрые люди. Опохмел приведёт его к запою, а запой к большим бедам с начальством. Вы вот лучше даме ещё плесните, что-то она недостаточно синяя у вас. То, что пьют эти трое, плохо совместимо с жизнью: фирменное пойло «Амасекуса», гордость его хозяйки Октавианы, на вкус – квинтэссенция Футфола. Он знает это по запаху и часть сил уходит на то, чтобы сдержать рвотные позывы. Убью гадов, негодует он, ведь точно играли краплёной колодой. Хорошо мы тут с вами сидим, говорит он, но мне бы добраться наверх, пока меня не хватились... Девица между тем успела снять готовую крысу и водрузить на её место двух новых. Запах жареного сгущается. А девица придвигается к нему на неуютно близкое расстояние. Ростом она – примерно ему по грудь, личиком свежа для трюмной жительницы. Только личико это, серое с прозеленью, уродливо перекошено следами то ли старой болезни, то ли травмы, то ли мутации. А нож для разделки крысятины лежит слишком близко от шестипалой руки одного из кавалеров. А взгляды теряют приветливость. Ботинки, понимает он с запозданием. У него на ногах слишком хорошие ботинки: крепкая юфть, высокий берц, подкованная подошва. Лопухнулся, Ведьма... – Дама не возражает, если я закурю? Мятую пачку «Цыганочки» ему в кармане оставили. Нехорошо ухмыляясь, кавалеры тянутся за угощением. Девица жадно облизывает серые в трещинках губы, но сигаретой не угощается. Зато кладёт ему руку на бедро. Сам он тоже берёт сигарету, придвигается к огню – прикурить – одновременно с одним из собеседников. Прежде, чем тот задаст вечный вопрос «а чего это ты нашу девочку», поднимает взгляд на косую бородавчатую морду: – Да ты мутант, дружище... Страшное слово «мутант» – слово-приговор, ненадолго деморализует троицу. Привычное: «Да я не...» – обрывается воем в огне, куда он сунул морду прикуривавшего. Пинок опрокидывает костёр, заставляя отшатнуться второго. Драка, злая и бестолковая, как дрался он когда-то на чёрном корабле, по пути на Святую Терру. Это там, он научился угадывать, когда надо бить первым. Без псайканы, задавленной транквилизаторами, без правил, без плана, насмерть. Пока не брякнут замки камеры катящимся по полу коридора ведром... ...ведро останавливается. Тлеет куртка на одном из трупов. Судорожно подёргивается второй, но с ним уже тоже всё кончено. – Император защищает, – хрипит он, прижимая к полу воющую девицу, – он на нашей стороне. Мы с тобой победили мутантов. Девица рыдает и воет, корчится под руками, пытается его стукнуть, попадает по трещине в рёбрах. Обзывает мутантом его, обзывает мутанткой себя, требует, чтобы убил. – Ибо сказано в кодексе, – он вытирает плечом со щеки её плевок, – «Убей мутанта». Но сказано в комментариях: «Если он туп и зловреден. Если же он полезен, то оставь его, и да пребудет над ним сила евгеническая». Живи, шмакодявка. Санкционирую. От размеренного тона и странных слов девица слегка притихает, и он отпускает её, наконец. – Молитвы знаешь? – спрашивает у неё требовательно. – Ддддыыа... – Молись. Она слушается, встаёт на колени и что-то бормочет, косясь на трупы. – За упокой их душ тоже можно, – разрешает он. Она мотает головой. Покойные явно не были ей близкими друзьями. Он не молится вместе с ней, но пользуется паузой, чтобы сфокусироваться. Прогоняет желание подлечить психосилой саднящий бок и сбитые костяшки. Потом. После. Здесь, сейчас, в таком состоянии, ему не стоит пробовать даже экзорцизм. Твари варпа дотянулись глубже, чем он думал. До камеры чёрного корабля, до шрамов от обучения, до армейского старого прозвища. До девчонки, что когда-то ему, одноглазому выродку, положила руки на плечи. Прошлое не имеет силы, но есть в нём какие-то вещи, которые он упрямо не хочет отдавать. Чтобы, покуда жив, самому назначать им смыслы. – Ты зачем с ними вообще пошла? – спрашивает он у пустотницы, протягивая ей сигарету. Та хватает уголёк – прикурить – обжигается, шипит, скулит, затягивается, кашляет. Объясняет, что он, пришелец с верхних палуб, погубил ей отличный вечер. Два сомнительных типа были единственным для неё вариантом, чтоб расстаться, наконец, с опостылевшей девственностью, как принято это на Сангвиналии. Такова почтенная традиция. Логика у традиции железная: жертва Примарха Сангвиния – это ведь про кровь. Выводы очевидны... Он осторожно пристраивает затылок к прохладной стене и никак не комментирует эту логику. Голова даже не болит, она тихо плачет, пытаясь сбежать из реальности. – Они бы тебя изнасиловали, – говорит он девице, – потом, возможно, убили. И потом, вероятно, сожрали. – Да и хрен бы с ним, – вздыхает она, – чем так жить. – Дура ты, – вздыхает он, – даже самая жалкая жизнь стоит того, чтобы жить. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Кривая рожица собеседницы кривится ещё сильнее. – Ладно, – говорит он, – Скажи мне, достойная гражданка Империума, где тут, на нашем прекрасном «Лексиконе», хранят Имперский Закон? Невнятное «ып» звучит ему в ответ. – Ладно, – вздыхает он, – пойдём долгим путём. Выведи меня туда, где есть хоть какая-то разметка. Она кивает, поднимается. – ... и нет блюстителей, – уточняет он. Она кивает ещё бодрее: – Куртку отдашь? – Само собой. – А курево? – Перебьёшься. Курить вредно. Решение взять провожатую было верным, без неё он бродил бы куда дольше. Завести его к своей пустотной стае, чтобы разжиться башмаками, она не планирует: ей всё равно не перепадёт. Честно ведёт тёмными коридорами, волочёт набитую крысятиной сумку, а иногда подставляет плечо ему. Большую часть пути благоразумно молчит, только сопит и похрюкивает. Совсем миновать блюстителей им всё же не удаётся. Когда старенький скрипучий подъёмник вывозит их туда, где на стенах уже есть указатели, провожатая шарахается, пригибается и тычет пальцем вниз. С галереи, где они оказались, слышно то, что в трюмах сходит за музыку, топот ног, отбивающих коленца пустотной джиги, и видна группа празднующих людей в форме. Пустотница божится, что она не нарочно, что сроду тут не собирались служаки. Обойти это сборище дальними коридорами нетрудно, и он отпускает девицу. – А может, – спрашивает она напоследок, – ты бы со мной... того... И втягивает голову под воротник обретённой куртки, ожидая оплеухи. – Прости, – говорит он, – но нет. Не судьба. Я очень спешу. Ступай, и будь осторожнее. Император защищает. Потратив на это прощание всю доступную организму деликатность, он хочет уже тихонько просочиться по галерее к другому подъёмнику, но по привычке притормаживает у небольшой толпы на галерее. Таких как он – помятых, покачивающихся, со свежими фингалами на физиономии – здесь в достатке и можно не опасаться лишнего внимания. Праздные зеваки – работяги с нижних палуб – глазеют на веселье блюстителей и переговариваются. Из разговоров он уясняет, что внизу празднуют повышение командира. Старший блюститель нижних палуб заняла освободившуюся должность Мастера Дисциплины. Задавать вопросы о том, куда делась прежняя Мастер Дисциплины, сил нет. Да и вряд ли кто-то здесь располагает информацией. Ясно только, что пока он валялся в трюме, на «Лексиконе» успело что-то произойти. Корабль, однако, цел и поводов для паники не видно. Зрители между тем делают ставки: явится ли сюда виновница торжества и что после этого будет. Дружный грохот ботинок внизу на время стихает. Закончилась общая пляска и на круг выходят солисты – потягаться, чьи ноги быстрее. Он мог бы уже уйти, но задерживается и бездумно наблюдает за состязанием. Форма Инквизиции надёжно избавляет его от необходимости выделывать кренделя на балах. Без вертикальных прелюдий к горизонтальным отношениям, вроде вальсов и слоуфоксов, он всю жизнь обходился. Праздничные хороводы предпочитает наблюдать со стороны, желательно - в оптический прицел. Но вот хорошим чечёточникам он иногда по-мальчишески завидует. – Кто так топочет, чушка? Нервно взвизгивает губная гармоника, и всё внизу замирает. – Смотри, пока я живая. На галерее собирают выигрыш ставившие на то, что она придёт. Губная гармоника, прокашлявшись, снова ведёт мелодию. Дознаватель Инквизиции рассеянно наблюдает, как выходит на середину и даёт первую дробь крупная плечистая женщина с короткой пепельной стрижкой. Отсюда, сверху, он может смотреть на неё, не чувствуя ничего. Но стой он сейчас рядом с танцполом, уже потерял бы сознание. Чтобы опознать парию, необязательно к ней прикасаться. Тем, кто сейчас с ней рядом, должно быть порядком неуютно, но списывают они это на мощную харизму начальства. Не вынимая рук из карманов и не меняясь в лице, рассыпает ботинками дробь Лейла Форрестер, капитан спецподразделения, Мастер Дисциплины рейдера «Лексикон», человек без души – пария. – Вот зараза, – думает он беззлобно, – "Пустая", а как степает. Надо же так уметь...