26

***

Волей навигатора, твёрдой рукой кормчего, силой молитвы и слепой удачей движется «Лексикон» по течениям имматериума. Пассажирка второго класса цокает каблучками в направлении медицинской палубы. Юная Пепита Ганди никогда не была у медикусов. Но уже кашляла кровью. Это не помешало когда-то сделать из неё бойца Астра Милитариум. Тот медицинский осмотр Джай Хейдари не помнит. Это была Пепита. Это она у большого стола с неприятно блестящими инструментами сказала, что её зовут Бетси. Бетси Шоу. Капрал Бетси Шоу в госпитале была несколько раз. Но задыхаться перестала только когда ей помогли с установкой протеза лёгких. Разумеется, не задаром. С тех пор её шея сделалась железной, а медицинские манипуляции начали внушать что-то вроде ужаса. Этого Джай Хейдари не помнит. Это была Бетси Шоу. И это Бетси вертелась как бешеная, добывала и переправляла контрабанду, отрабатывала в тройном объёме свою возможность дышать. Это она дезертировала из Астра Милитариум и пустилась в бега. Это она сказала однажды, что её зовут Джай. Джай Хейдари. А Джай Хейдари не боится белых палат, гладких столов, блестящих инструментов и запаха лекарств. Почти. Она вообще говорит, что она – принцесса Ифрита. Блюститель у дверей отдельной палаты проваливается взглядом в декольте и пытается уяснить, зачем доброй женщине навещать тяжело больного господина Борна. Гостья встречалась с больным на Футфоле по торговым делам, он такой обходительный господин, такой галантный кавалер, но ничего такого, вы только не подумайте, вы даже думать не смейте, и вообще думать— вредно. А больных полагается навещать, так делают добрые женщины. И она принесла ему яблоко. Целое одно яблоко. Редкий фрукт, о котором большинство только слышали, но никогда не пробовали. Говорят, он очень целебный. Особенно — для мужчин... ну, вы меня понимаете. Ах, как же она забыла, ведь есть и второе яблоко. Это для вас, офицер. Джай Хейдари могла бы взять пропуск у Мастера Дисциплины, но не видит в этом нужды. У Лейлы и так дел по горло. Потрясённый блюститель перестаёт расспрашивать о цели визита и пропускает в палату. Эту тёмно-вишнёвую шаль, это лимонно-жёлтое платье и глубокое декольте он никогда не забудет. Её лицо он никогда не вспомнит. Она закрепляет глушилку на ручке двери и слышит: — Ты намерена показать запись тому, с кем танцевала вальс? Да пошлёт ей Великий немного терпения, немного смирения и совсем чуть-чуть лицемерия в довесок к тому, что есть. Никто на Футфоле уже и не помнит тот бал в Особняке. И только у Элиаса Борна засел между ушами тот давний безумный вальс. Джай Хейдари складывает аквилу и не говорит ему: «Эли, да кобель же ты озабоченный». — Я сделаю лучше, — говорит она, — я продам эту запись на Даргонус. Там, в маленьких кинозалах для людей со средним достатком и особыми вкусами, она станет жемчужиной коллекций. Вожделение и смерть. Красавец и друкхарка. Да порвёт её пустотный скорпион, если пациенту не льстит эта мысль. Она кладёт яблоко на тумбочку у кровати и плюхается на табурет, задев его щёку кистью вишнёвой шали. Элиас Борн не смотрит на посетительницу. Раковины век скрывают жемчужный блеск его прекрасных глаз. Безупречный профиль Элиаса достоин сиять на медали, быть заключённым в рамку, выбитым на изысканной камее, но сероватая больничная подушка в мятой наволочке тоже годится в качестве фона. Несколько пятен на ней наводят на мысль о слезах. — Итак,— продолжает Хейдари, — я могу продать эту запись. Но ту часть, где Некхиссандра Непреклонная... — Не называй её имени, будь любезна. Не могу слышать, как уродливо ты его выговариваешь. — Без проблем,— отвечает она, и, не задумываясь, продолжает, — Ту часть, где Паскуда Амбициозная начинает пользоваться силами, которыми ей пользоваться невозможно, я обрежу. Ведь если её оставить, все сочтут, что это фантастическая постановка с нанятыми артистами. Из-под сероватой простыни возникает белоснежная кисть руки, такая тонкая и чуткая. Безошибочно находит колено под лимонно-жёлтым шёлком. — И как много придётся отрезать? — интересуется Борн болезненно хриплым голосом. — Немного,— ладонь протеза ложится поверх тонких пальцев,— Вопль этой Попугаихи Неблагодарной буквально убил нам аппаратуру на самом интересном месте... О! Прости... Тот момент, когда она втыкает в тебя кинжал, конечно, куда интереснее! Вы просто потрясающая пара. Но её сольное выступление тоже было эффектно. Увы. В записи не сохранилось. А потом она перебила всех, кто что-то видел. Ты можешь не волноваться. Скушай яблочко. Взгляд из-под полуприкрытых век полон горечи. — Благодарю. Не стоит. Ешь сама. — Как скажешь. Джай Хейдари хватает яблоко и с хрустом надкусывает. — Как самочувствие?— интересуется она, сквозь чавканье. — Было бы лучше, если бы не твой наряд. — Снять?— предлагает она. — Ни в коем случае,— едва двигаются бледные губы. — Он так хорошо передаёт твою суть... — Да, мне тоже очень нравится, — весело хрустит она. А ещё этот наряд помогает ей не терять присутствие духа от обстановки вокруг. Она доедает яблоко, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, так, чтобы нательная аквила в декольте оказалось на уровне глаз лежащего Борна, и тихонько дует на закрытые веки. Он судорожно вздыхает, морщится, стискивает её колено. — Ты всё ещё любишь её, да?— спрашивает она нежно. Презрительное молчание. Что может вульгарная торговка понимать в господской любви. — Она тоже любит тебя,— продолжает Хейдари.— Она ведь тебя не добила. Это знак, что она тебя любит... На ноже, которым она тебя потрошила, были ведь препараты, да? Иначе ты мог не выжить при таких ранах. Наши ксенодрузья знают толк в бытовой химии. У тебя случайно нет партии? Я нашла выходы на Красную Схолу. Они бы купили для своих гладиаторов. — Это всё, что тебе нужно?— дёргается уголок безупречного рта. — О нет, ещё мне нужен весь мир и пара пистолетов впридачу. Элиас Борн убирает руку и открывает глаза. — Если ты думаешь,— говорит он нательной аквиле в вырезе платья,— что сможешь меня шантажировать, то подумай ещё хорошенько. Аквила резко пропадает из поля его зрения. Вишнёвая кисть задевает лоб. Джай Хейдари откидывается на табурете и запахивается в шаль. Она сидит очень прямо. Обнимает себя за плечи, будто ей стало вдруг холодно. Смотрит очень печально куда-то за спинку кровати. — Я тоже любила когда-то,— говорит она. — Я ложилась в траву и пела. Я хотела детей от него. — Вероятно, он был богат,— замечает Элиас Борн. — Да. Но это не имеет значения. Ведь он не любил меня. И когда его нож полоснул мне по горлу, на лезвии не было никаких препаратов. И я захлебнулась... любовью. Она проводит живой рукой по своей металлической шее. — Ты врёшь, — констатирует он. — Отчего ты так решил? — Ты корыстная наглая баба. Ты жрёшь яблоки, не оставляя огрызков. И ты не умеешь любить. — Верно, Элиас,— усмехается она. — Я скажу тебе больше. Я скажу, что любви не бывает. Так что нечего тут уметь. А ещё не бывает друкхари, которые пользуются силами варпа. Я могла бы поверить в любовь. Но вот это... Уже слишком... Что ты сделал с ней, Элиас? Что ты с ней сотворил? В книге, что она однажды читала, это называлось «сложная палитра чувств». По крайней мере, ей кажется, что так можно назвать то, что она видит на лице Борна. Джай Хейдари наслаждается зрелищем: Элиас Борн выбирает линию поведения. — Я не делал ничего плохого, — говорит он наконец, тихо, почти шепотом. — Я просто хотел помочь ей. Она была… потерянной. Испуганной. Она не понимала, что с ней происходит. Я пообещал ей помочь... Я думал, что это спасёт её. — О жертвенности твоей натуры ходят легенды, Элиас, — соглашается Хейдари покладисто. — Но я не слышала раньше, чтобы это распространялось на ксеносов. Ты ведешь с ними дела, и ты до сих пор жив. Пока что ты жертвовал им другими людьми, но никогда — собой... — Кого ты называешь людьми? — снисходительно усмехается Элиас. — Ты, хладная торговка, пытаешься меня укорять, что я жертвую другими в своих интересах? Джай, дорогуша, кто угодно — только не ты! Он даже розовеет слегка от возмущения, а тонкие нервные пальцы опять тянутся к её колену. — Что ты, милый, я не осуждаю, — протез перехватывает его руку, а живая ладонь ложится сверху и успокаивающе поглаживает атласную кожу, — Они все были плохие. Их место было на плахе или на каторге. А ты отдавал их на забаву ксеносам. Мы не будем о них жалеть, сколько бы их ни было... Но ты, Элиас! Ты рискнул собой. Ради возлюбленной? Между нами, она вовсе не выглядела ни испуганной, ни потерянной, когда из неё хлестал варп. Мне показалось, она наслаждалась процессом... — Прекрати, — выдёргивает он руку. — Отдай мне инфокрипту и поклянись, что у тебя нет копий. И я, возможно, не скажу Пощаде, чем ты занимаешься за его спиной. — А чем я занимаюсь? — невинно округляет она глаза. — Вот сейчас я навещаю его лучшего друга. Пострадавшего от Инквизиции. Что там должно было быть, в той коробочке? Я ведь всё равно узнаю, если захочу... — Я был уверен, что ты поддерживаешь с ним контакты! — С кем, милый? С тем, на ком ты зациклился? С тем, кто подложил тебе тухлого грокса? Я поддерживаю контакты с очень многими людьми. И не только людьми. Поверь мне, я смогу узнать, что такого интересного раздобыла в последнее время Инквизиция. Что это за Вещь, которую так хотела твоя... единственная. Элиас Борн вздыхает и прикрывает глаза. — Ты невыносима, Хейдари. Твоё любопытство тебя погубит. — Возможно, — осторожно говорит она, — я могла бы вам помочь? Тебе и ей? Элиас Борн держит паузу. Левая рука Элиаса Борна держит её за коленку. — Возможно, — роняет, наконец, Элиас Борн. — Я допускаю, что ты могла бы что-то сделать... Указательный палец скользит по шёлковой ткани платья. — Но сначала, — шепчет Элиас Борн, — нам стоит обсудить ту запись... Хейдари хлопает его по руке и смеётся: — Запись? Какая запись? Ах, да... Та самая, которая свидетельствует о жертвенности твоей натуры. О твоём самоотверженном подвиге. Прекрасные брови Элиаса Борна сдвигаются ровно настолько, чтобы между ними пролегла трагическая складка. Прекрасные губы Элиаса Борна трогает презрительная улыбка. В глубоком взгляде Элиаса Борна отражается вопрос: что за шуточки? — Когда друкхари явились на борт «Лексикона», — поясняет ему Хейдари, — в погоне за тем сокровищем, что перевозила Инквизиция, ты был первый, кто догадался, что им нужно. И прежде, чем они вырезали и запытали насмерть наш беззащитный экипаж... — Я отдал ксеносам то, что Инквизиция доверила для перевозки ап Муррею? — уточняет Борн скептически. — Ты хотел спасти людей! — кисти тёмно-вишнёвой шали просто созданы для патетических жестов, они взлетают и опадают вслед за движением рук, — Ты пожертвовал собой, Элиас, и остался жив только чудом! Ты ведь помнишь, как Лейла делала тебе искусственное дыхание?.. Разве нет? А я готова поручиться, что делала. И я скажу тебе больше! Ты не трогал груз Инквизиции! Ты вынес врагам человечества на вытянутых руках, под пурпурным плащом... хитрую мину-ловушку! Коварное ксеносское отродье, Напихандра Отбитая, вскрыла этот сюрприз, и яд поразил её в самое рыло! Элиас, я умоляю! Это видно на записи! От последнего восклицания пациент всё же вздрагивает. Если он находит удовольствие в том, чтобы ему причиняли боль, то Джай Хейдари определённо зачтётся в заслуги утешение этого страдальца. — Это объяснение, — с трудом шевелятся губы на мертвенно бледном лице, — годится для всех, кроме твоего приятеля. Тёмно-вишнёвая кисть касается кончика носа, игриво хлопает по руке, скользит по простыне, что скрывает восхитительные кубики брюшного пресса. — Брось, Эли, он не приятель мне. И мы сделаем так, что он примет объяснение. Уверена, он умеет быть послушным маленьким инквизитором. Не волнуйся, милый. — Не буду... крошка. Пальцы ловят вишнёвые нити, вцепляются в край ткани и тянут на себя. Но в руках остаётся только шаль. Её обладательница стоит в шаге от кровати, деловито поправляя корсаж. — Ты случайно не знаешь, — спрашивает она, — этот ажи с розеттой ничего больше не припрятал на «Лексиконе»? Ну... вдруг ты знаешь... И вдруг там что-то ценное... — Увы, малыш... — он комкает шаль и фыркает, — Что за гадость — эти твои духи... Где ты их только берёшь. — Это «Обморок одалиски», — присаживается она на край кровати, — Или «Аура плазмы»... Я уже не помню. Тебе, наверное, совсем не нравятся человеческие духи, да? Слишком грубо? — Да, — чопорно поджимает он губы и чуть отодвигается, — ты угадала. Шаль пахнет «Тройным ударом», дешёвым офицерским одеколоном. Чтобы наносить его на кожу, предпочтительно быть мужчиной, а вот некоторые предметы гардероба она им обрабатывает. Джай Хейдари забирает вонючую шаль, небрежно швыряет на стул. Наливает воду в тонкий бокал на тумбочке. — Мне до смерти любопытно, Эли, — зарывается она живыми пальцами в каштановые локоны на затылке, поднося бокал к губам больного, — ... а как... ну... Как это вообще получилось? Ты и она? Как так вышло? Будь Элиас Борн поздоровее, он бы ещё поломался. Но ослабев от ран, душевных и телесных, он не сможет удержаться от исповеди. Да, разумеется, увидев Её, он сразу понял. С первого взгляда. У мужчин всегда так. — И ты не пришёл в ужас от одной мысли, что хочешь... ну... ксеноса?.. Нет, он не пришёл в ужас. Он всегда был особенным. Он никогда не понимал ограниченных и узколобых догматиков. Он всегда стремился к прекрасному. Уникальному. Совершенному. А его в этом мире так мало. — Она уж точно уникальна, — интенсивно кивает Хейдари, — другую такую не найдёшь. Нет, она ещё не была такой, когда он встретил её впервые. — Это всё-таки ты, — потрясённо шепчет Хейдари. — Ты пробудил в ней сначала страсть, а потом... проклятый дар... Я слышала, что псайкеры открывают своё проклятие под действием сильных эмоций. Так сильна была её страсть, Эли? Нет, глупая баба ничего не понимает. Ни в любви, ни в псайкане, ни в физиологии и культуре друкари. Но зато отлично льстит, замечает для себя Хейдари. У больного даже кончик носа порозовел от её наивных предположений... — Слышала я, — говорит она осторожно, — от одного человека, который знал другого человека, который вёл дела с друкхарскими посредниками, что-то про... Ту, Что Крадётся... Или Тащится... Или... О! Вспомнила! Жаждет! Вроде как она живёт в варпе, и все друкхарские души, да и души родни их, эльдар, принадлежат ей. Или ему. Там всё как-то неточно. Но они не хотят отдавать их и прячут. Эльдары – в камни, а наши приятели друкхари... Я не очень поняла, а того ашмага срочно понадобилось пристрелить. Твоя подруга решила отдать свою душу по назначению? Этой... Этому... — Нет. Её душа принадлежит только ей. — И тебе. Джай Хейдари говорит то слово, которое не запоминала. Оно вылетает само, как ядовитый плевок: «любовь» на друкхарском наречии. — Любви не бывает, Элиас, — говорит она. — Но бывают такие узы, что прочнее и глубже всего доступного человеку. Расскажи мне. Я хочу знать. Хочу понять тебя, Элиас, хоть ты и непостижим... В своё время, когда Джай Хейдари начала представляться «принцессой Ифрита», она имела в виду что-то похожее на историю жизни Элиаса Борна. Только он и правда был младшим сынком знатной семьи на провинциальной планете. Он и правда отказался от унылой предрешённой судьбы, ради полной свободы и поразительных приключений. Именно из его истории почерпнула она представление о том, как это будет, если у тебя есть возможность прихватить с собой семейные драгоценности, получить наследство от троюродного дядюшки (мир праху его) и располагать рекомендательными письмами к самым разным шишкам. И всё это – просто потому, что ты потрудился родиться. Что было, конечно, нелегко. «Наши судьбы схожи», сказала она ему тогда, глядя прямо в глаза. «Я открою тебе тайну, я тоже из знатной семьи», сказала она ему. Когда ты лжёшь о себе, не важно, поверят ли в твою ложь. Важно, выгодно ли её разоблачать. А потом все привыкнут. Кажется, даже Элиас поверил и привык считать, что Джай Хейдари была на Ифрите принцессой. — Наши судьбы схожи, — бросает она наугад, — но сами мы очень разные... И я... А что я, — продолжает она, припоминая какую-то книжку, — лишь немного смекалки и удачи, только и всего. Я сейчас поняла, что есть куда более важные вещи — например, дерзость и жажда совершенства... Есть ты, Элиас. Лесть должна быть груба и неотвратима, как падение молотка в шахту лифта. Краткий полёт, глухой стук, и душа отзывается дрожью. Следующие четверть часа она слушает историю в которой фигурирует очень много цепей, ошейников, сырых каменных стен, решёток и острых крючков, впивающихся под ноготь. Там прикована к стене обнажённая друкхарская принцесса, там скользок от крови пол и беспощадна плеть. Там стены потеют от ужаса и ржавчина гложет металлический жёлоб, мешаясь с бурой кровью. Там красавец с чеканным профилем брезгливо стряхивает что-то с блестящего лезвия скальпеля и протягивает его жертве: попробуй меня удивить. Содрогается нежная плоть, ток проходит по нервам одновременно с надрезом. Он вдруг чувствует то, чего жаждал всегда и боялся. Ему велят не лечить этот порез, и он несколько дней постигает нечто, не имеющее названия. Он снова приходит туда, к ней. Он хочет видеть её — возбуждающее сочетание грубости и утончённости. Он задаёт вопросы и не получает ответов, но получает новую порцию чего-то, чему он не знает имени. Получает и отдаёт. Там, давно, на Райкаде, они выходят вдвоём на ночные улицы города. Проникают неслышными тенями в спящие дома. Только власть, тайна и боль... Тёплые куски тел, сладкая тяжесть в паху. Сердце в скрюченных пальцах делает ещё два удара и кровь течёт по губам. Черепица под лопатками, когти на горле, манящий край карниза, боль в пробитой ладони. В судорогах чужих агоний — единственное и невозможное — обладание совершенством. «В рот мне ноги, — думает Джай Хейдари, — это как надо с жиру беситься». — А потом твоя госпожа вернулась к себе в Паутину? — спрашивает она. Да, и вернула себе власть над кабалом. Несколько родственников пошли под нож, а души их — как полагается — в Ловушку госпожи. Чтобы страдать там вечно, питая её по мере надобности бесподобной эссенцией боли. Ему давали попробовать — ощущения невероятные. — А её душа? — Выражает Хейдари беспокойство, — Её душа ведь не достанется этой... Этому... Которое Жрёт... то есть, Жаждет? Она ведь не служит... Этому? Госпожа никому не служит. Весь ужас в том, что она переживёт его, человека Элиаса. И затоскует навеки, поместив его душу в свою Ловушку. Ведь душа без тела — это уже не то. — Возможны варианты, — увлечённо предлагает Хейдари. — Можно сделать из тебя... «Чучело, — думает она. — бесконечно страдающее чучело». И спрашивает о другом: — Но как же твоя госпожа... раскрыла свой потенциал? — Нет ничего невозможного, — усмехается Элиас Борн. — Если пренебречь предрассудками. Если какие-то глупые-глупые древние предки отказались от контактов с имматериумом только потому, что там завелось опасное божество, то это ещё не повод для свободно мыслящей особи не пытаться расширить границы и уйти за пределы. Ведь что за блажь, в самом деле. Родня друкхари, солитеры, шастают по варпу пешком, увиливая от пут Той, Что Жаждет. Эльдары светлые, тоже родственники, на своих мирах-кораблях, не суются в Море Душ, не касаются имматериума, но пользуются пси-способностями. И только друкхари прячутся, чураясь того дара, что присущ им всем по природе и по праву принадлежит. Госпожа вожделела большего. Ей хотелось прозреть будущее. Несколько людей-псайкеров и душа эльдарского провидца дали достаточно материала для исследований. Последний до сих пор вынужден консультировать госпожу, заключённый в миниатюрное пыточное устройство. — Нет предела возможностям того, кто готов выходить за рамки, — говорит Элиас Борн. — Госпожа никому не служит. Она бросает вызов. Всем. Даже Той, Что Жаждет. Джай Хейдари запоминает на всякий случай мерзкое сочетание звуков, которым обозначают чудовище, почитаемое божеством. Знание нехорошее, но мало ли что пригодится. — Не знаю,— говорит она осторожно, — что там с этими безумными солитерами. Но слышала я краем, что эльдари чем-то защищены... То ли божок у них свой... То ли эти их камни... Вздор. Камни душ – то же, что Ловушки. Там хранятся души, расставшиеся с телами. Пока же душа в теле, воле подвластно всё. Да, косные соплеменники этого не поймут. Как Элиаса не поймут граждане Империума, его деспотичные власти и закоснелая церковь... — И что же? Оно того стоило? —спрашивает Джай Хейдари. — Дар провидца? Разумеется — да. — Это всё-таки ты, — тихо говорит Хейдари, — это ты её надоумил. — Да, — опускает Борн трепетные ресницы, — возможно, на неё повлияло общение со мной. Тем более, я в ответе теперь за её состояние. — Чем я могу помочь? — спрашивает Джай Хейдари. — До возвращения на Футфол достаточно, чтобы ты мне не мешала, — похлопывают её по колену. — Что ты вообще здесь делаешь? — Шпионю за тобой по просьбе ап Муррея. Разве не очевидно? Его обеспокоило твоё присутствие на борту и он просил меня присмотреть. Надо заметить, Эли, ты здорово облегчил мне задачу. Элиас улыбается той улыбкой, которую в книгах зовут «тонкой». — Старикашка жульничает, — говорит он, — опасается, что я выйду на Гарланда и узнаю, каков на самом деле навар с наших поставок... Мелочный тип... Я устал, Хейдари. Дай мне поспать. — Отдыхай, милый, — она подхватывает шаль. — жаль, что тебе пришлось тащиться к базе. То, что вы ищете, наверняка осталось на Футфоле. — Да, — соглашается он, — вероятно. — Что собираешься делать? — Пока не знаю, дорогуша. Мне нужно подумать. А ты? — Мне тоже нужно подумать, Эли. Нам обоим стоит подумать. И что-то решить в ближайшее время, — она открывает дверь и бросает уже с порога, — Иначе Зануда придумает за нас обоих. — Он что, — вздрагивают ресницы, — на борту «Лексикона»? Если она скажет «да», он усомнится. Если она скажет «нет», он усомнится. Она говорит: — Не знаю. И выходит из палаты.

***

— Послушай, — говорит Лейла Форестер, — он не пришил тебя только потому, что мы обнаружили бы твой труп. И быстрее нашли бы его. Так где, говоришь, валялся бы этот труп? Тщедушное порождение клоаки, в теории женского пола, судорожно поджимает пальцы на ногах и мотает сальной башкой. Прядь тусклых волосиков падает ей на прыщавую мордашку, и она начинает её судорожно жевать. Поиски беглого инквизитора не были у них в приоритете. Не отловили сразу, можно заняться методичным прочёсыванием нижних отсеков трюма и вежливыми опросами местного населения. Вежливость проявлялась в том, что опрашиваемых избивали не до смерти. Население оценило и дало столько информации, сколько могло. А могло оно немного. Лейла смотрит на тощее тельце, скорчившееся на стуле, и думает, что следующая оплеуха может быть уже лишней. Те, которыми она пресекла визг и стоны – были необходимы. Но если приложить или испугать девицу сейчас, в головёнке её всё перемешается, и остатки воспоминаний, если они вообще там есть, улетучатся безвозвратно. — Ну, чего ты его выгораживаешь? — вздыхает она безнадёжно, — Ему же плевать на тебя. Он тебя уже и забыл давно. Ты-то хоть что-то про него помнишь?.. Джай Хейдари стоит за спиной у девицы. Делает знаки Лейле. Будто она сама не поняла, насколько всё плохо. Лейла поняла. Можно не рисовать ей в воздухе фигу, обозначающую «поражённое сердце». Девчонка влюблена. Она успела по уши втюхаться в этого типа. И теперь Лейла может резать её на ремни, душить, топить, пугать и сулить все сокровища Процессии, но — ничего не получит. Глупая трюмная крыска упрётся до конца. Не было смысла и света в жалкой её жизни, и вот— на тебе— ЛЮБОВЬ. Она и так полудурочная, а от побоев и криков только рехнётся окончательно. И сдохнет, паскуда трюмная, унося с собой образ возлюбленного, как единственную драгоценность... Лейла это понимает. Хейдари это понимает. Но делать-то с этим — что? — Послушай,— говорит Лейла, косясь на Джай,— этот тип очень коварный. Он если что и сболтнул при тебе, так значит, он хотел, чтобы мы это узнали. Шмыганье кривым носом и гордое молчание служат ей ответом. Лейла подавляет бессмысленное желание врезать от души по этой кривой носопырке. Смотрит поверх головы девицы на Джай Хейдари. А Джай Хейдари смотрит в затылок трюмной крыски, где спутанные клочковатые патлы стянуты в жиденький хвостик. Джай Хейдари кутается в шаль. Глаза её темны. Во взгляде её звериная тоска и горькая обида. Джай Хейдари сглатывает, трогает самоцвет на шее, делает шаг вперёд. Встаёт рядом с девицей, и тяжёлая кисть шали задевает костлявое плечико. — Я тоже любила когда-то, — говорит Джай Хейдари. Девочки Раз и Два вздрагивают. Девица икает и всхлипывает. Лейла замирает, затаив дыхание. — Он ворвался в мою жизнь из мрака и канул во мрак, оставив одни осколки от бедной моей жизни. Но разве могу я винить его. Разве можно винить пустоту за то, что она пуста и звёзды за то, что светят... Я ни в чём не была виновата, я была всего лишь безумна. Я ложилась в траву и пела. Я хотела от него детей. Чёрные ручейки текут по щекам Хейдари. Она плачет. — Вы сидели у костра, — говорит она, присаживаясь на корточки перед девицей, — выпивали, смеялись, хорошо проводили время. Но тут из мрака к огню вышел Он. И всё изменилось. Тощие сероватые ладошки пустотницы помещаются целиком в одной смуглой ладони. — Расскажи мне, — говорит Хейдари. — Мою жизнь он так же разрушил. Расскажи, как это было с тобой. Я хочу знать. Хочу слышать про него. Он всё так же носит свою старую потёртую куртку и шнурует ботинки лесенкой?.. Лейла бесшумно исчезает из поля зрения девицы. У девочек Раз и Два приподнимаются уши. Постепенно, с уточнениями и поправками, разворачивается вся история неудачного празднования Сангвиналий. Часть из этого они уже поняли по следам на месте. Бормотание девицы точно совпадает с установленным, значит, она в уме и при памяти. Осторожно, шаг за шагом, поворот за поворотом, разматывает Хейдари траекторию движения от костерка в «клоаке» к жилым местам корабля. Бросает язвительный взгляд через плечо, когда удаётся установить, где и когда закончилось путешествие. Лейле нисколько не стыдно. Сплясать с ребятами было необходимо, а отследить в тот момент чужака на галерее не смогла бы вся Инквизиция. Но какой же шустрый шельмец... — Что он сказал на прощание? — спрашивает Хейдари проникновенно. — Чтоб... берегла себя... — А ты что?! — укоризненно вставляет Лейла. — Тебе же прямо велели, а ты не слушаешься. Крыска даже не реагирует. Пялится на Хейдари. Та встаёт, не вытирая слёз, спрашивает деловым тоном: — Ты умеешь считать? — Дык! — А читать? В ответ слышит мычание, смущённое и недоумевающее. — Ты! – возмущённо тычет механический палец в прыщавый лоб. — Ленивое и нелюбопытное создание! Ты обитаешь на корабле, набитом книгами, и даже не попыталась научиться читать! Девица так потрясена идеей, что даже испугаться забывает. — Да если бы у меня в твои годы было столько книг на расстоянии меньше километра... Не важно, кому бы они принадлежали! Я украла бы и прочла их все! Слёзы окончательно высыхают. Джай Хейдари возмущена. Что характерно — искренне. Впрочем, плакала она тоже искренне... Чему Лейла всегда поражается. — Чуть-чуть, — шепчет девица, будто чувствуя всю праведность этого возмущения, — буквы знаю немножко... А у те... у вас что, книжек не было? Лейла усмехается — девчонка всегда прокалывается. И всегда выкручивается. Хейдари небрежно отмахивается кистью шали: — Не важно. Чуть-чуть, — говорит она уже без гнева, — это лучше, чем ничего. Вот что мы сделаем с тобой, свидетельница. Мы устроим тебя работать в седьмую переплётную мастерскую. Но смотри, девочка! Это средние палубы! Тебе дадут форменный комбинезон и выделят место для сна. Глаза девицы округляются. — Да, ты не сможешь сама выбирать себе угол, где будешь ночевать! Ты не сможешь сегодня засыпать на тёплой трубе, чтобы потом проснуться с ожогами, когда она стала горячей, а завтра – в баке из-под горючего... Тебя же из него достали? — Да... — Ты будешь мыться, поняла меня? Каждый день. Пустотница нервно сглатывает и смотрит с недоверием. В её понимание не укладываются ни возможность, ни смысл такого мероприятия. — Да. Представь себе, — подтверждает Хейдари неумолимо. — Каждый день. С мылом. Где можно брать еду тебе тоже скажут. И ты будешь очень много работать, чтобы иметь право на эту еду. Всё ясно? Уведите её, во имя Трона! Я больше не могу на неё смотреть... Девочка Раз подхватывает ошалевшую трюмную крыску, направляет к выходу. Хейдари задерживает тощую лапку в своей руке. Смотрит жалобно снизу вверх. — Он просил просто вывести его из «клоаки» или называл конкретное место? — Он чего-то сказал про Лексы, — хмурится девица, — но я не знаю, что это. «Мать твою», — думает Лейла со смесью злости и восхищения. Обоими. И тем пижоном-псайкером и этой девчонкой в жёлтом платье. — Лекс Империалис, милочка, — наставительно говорит Хейдари, — это свод законов Империума. И отныне он имеет к тебе непосредственное отношение. Ступай. Лейла отдаёт команду девочкам — наблюдать за хранилищем Лексов. Набулькивает стакан перрикоровки, протягивает понуро сидящей на табурете Хейдари. — Как думаешь, захоронку свою шёл проверять, или на хранилище Лексов нацелился? — Поздно, Лейла, — усмехается та, и пьёт амасек, как воду, — шестнадцать полных вахт? Вы его там не застанете. И не троньте хранителя. Если это его человек, нам всем будет очень плохо. Если нет — тем более, незачем. — Не учи отца любиться, — ворчит Лейла и обнимает её за плечи, — дальше без слезливых разберёмся. Но ты, мать даёшь... — Это варп, — устало шепчет Хейдари. — Плохие сны, дурная голова. Тебе хорошо. Ты не чувствуешь. Врёт, знает Лейла Форестер. Девчонка весь переход мостится к ней поближе именно потому, что рядом с ней — не достаёт. А она без всякого варпа — такая. Лейла Форестер осторожно устраивает у себя на плече беспутную чернявую башку и гладит спину под вишнёвой шалью. — Дурочка, — говорит она, — ты, мать, молодец. Но дурочка. Джай Хейдари не возражает. Волей навигатора, твёрдой рукой кормчего, силой молитвы и слепой удачей движется «Лексикон» по течениям имматериума. Море Душ спокойно как никогда. Только редкие сгустки Хаоса поглаживают поле Геллера, следят, прилипают, следуют, отстают и вновь догоняют. Жадные взгляды и смутные шёпоты слизью тянутся вслед кораблю. Глупые. Глупые люди. Они не знают любви. Но Хаос возьмёт своё, и любовь станет всеобщей. Всё, что творится в нём, творится одной лишь любовью. Жадностью разрушения, нежностью поглощения, совершенством слияния и вечным опровержением всего, что не можешь присвоить.