27

– Эй, на «Рождённом»! Грамотные на борту есть? А если найдём? – Книжки-то хоть с картинками? – Обижаете, офицер! Для вас – только самое лучшее. С тёплым штампом цензурного комитета. Девятнадцать томов приключений комиссара Лилит и её выдающихся буферов! Двадцать четыре тома «Таинственного Ордена Тайны»! – На «Лексиконе»! Прекратить засорять эфир! Швартуйтесь к сигма-тридцать шесть. И аккуратнее, шпаки. Главный кормчий танцует на цыпочках. Сухонькая полутораметровая фигурка вытянута струной, будто он собственным телом задаёт направление манёвра. Джай Хейдари, пассажирке второго класса, нечего делать ни на мостике, ни на огромном корабле с гордым именем «Рождённый дважды». Но сейчас она следит за мостиком, а потом окажется на транспортнике. Нет такого места, куда она не сможет проникнуть. Когда ей это нужно, а место это – поганое. Она покачивает ботинком в такт движениям главного кормчего. «Лексикон», подрабатывая маневровыми, мостится бочком к грандиозной туше «Рождённого». Джай Хейдари мечтает мечту: вот однажды, когда-то потом, заведёт она себе тихий особнячок на планете. Белый-белый особнячок. С очень высокой оградой. И никогда не увидит больше суматошных звёзд в корабельных окнах... и будет об этом жалеть... Расскажи планетнику о пустоте. «Представь, – говорили когда-то ей, указывая на шпиль города-улья, – что вот это всё взяло и полетело. Вместе с теми, кто там, внутри». Она мотала головой и не верила. Не поверишь, пока не увидишь. И даже когда увидишь – всё равно до конца не поверишь. Статуя Императора, что парит на цепях между астероидами Футфола, больше любой из тех, что встречаются на поверхности планет. Малыш «Лексикон» примерно равен ей в длину от носа до кормы. Он, рейдер типа "Гадюка", больше любого океанского лайнера. И он самый крошечный из кораблей, способных плыть через варп. А от носа до кормы «Рождённого дважды» – примерно пять таких статуй в длину. В объёме разница возрастает кратно, и «Лексикон», со своими жалкими двадцатью палубами, становится совсем крохотной игрушкой. Громадина транспортника тянется к нему причальными захватами, как пухлое дитя, пожелавшее изловить крысюка. — Контакт, — говорит главный кормчий. — Закрепляйте. Джай Хейдари направляется в отсек разгрузки. К тому револьверу, что подарил ей Зануда, она подобрала такую же пару. С оружием её на базу пропустят, есть такой уговор, но привычные ей пистолеты проклятых ксеносов — это уже слишком. Всему есть предел. А два клинка за голенищами — вот тут можно сделать вид, что их нет. Добронравная торговка, деловой партнёр ап Муррея, идёт торговать книжками. Парфюм, бухло и гандоны — в комплекте. Всё для доблестных воинов. Стимы? Какие стимы? Но если очень хорошо попросить, то кое-что отыщется. Но только для вас, офицер... Дюк сидит верхом на ящике с книжками. Лазвинтовка лежит на коленях. Мы её, конечно, сдадим, если потребуют, но как же мы, офицер, будем охранять наш груз. Как это – от кого? Крысы, офицер! Крысы! Только не говорите, что у вас их тут нет. Не существует в мире пустотного корабля без крыс. Говорят, что перед большой бедой, их перестаёт быть видно. Говорят, они тогда уходят в варп. Вы слышали о таком, офицер? Тора свила в тележке уютное гнёздышко, свернулась клубочком. Но нервно постукивает пальцами по макушке сервочерепа с голубыми глазками. Друг, любимчик и талисман давно привык к тому, что на его башке иногда выстукивают джайв. Это мой секретарь, офицер... Элиас Борн всё ещё бледен. Впрочем, нет — это уже пудра. Глубокий бордовый цвет в одежде — лучший выбор для шатена с алебастровой кожей. Но сколько же времени потратили они накануне, подбирая ему гардероб. Не будь с ним Хейдари, он, вероятно, до сих пор торчал бы в одёжной лавке «Лексикона», перебирая наряды. Этот человек, офицер, очень важная персона. Вы же понимаете, я не могу отказать... Но это строго между нами... Мы же не хотим неприятностей?.. — Привет, детка. — Ты ещё можешь передумать, Эли. На «Лексиконе» отличный бордель. Девочки очень начитанные. Элиас чуть искривляет прекрасные губы и похлопывает по контейнеру рядом с собой: — Присаживайся, малыш. Они пойдут на базу последними. Сначала выгрузят настоящие книги. Скучные и без картинок. Хранитель Лексов при полном параде готов командовать разгрузкой. Грохочут по палубе гусеницы, попыхивает белым облачком выхлопная труба, и таким же белым облачком лежит на макушке Александра парик с косичкой. Пудра с впалых щёк осыпается при каждом рывке механизмов. Джай замечает, как Дюк косится на хранителя и трогает внешний карман френча. Она знает, что там лежит. Две вахты назад этот самый Александр, ровно в том же виде, что сейчас, нанёс Мастеру Дисциплины очень официальный визит. Хранитель был «уполномочен передать» и «считал своим долгом проинформировать». Употреблял он также слова «конфликт интересов» и очень много страдательного залога, свойственного всем, кто имеет дело с Лексом и Администратумом. Он вручил запечатанный конверт, ответил на вопросы Лейлы и беспрепятственно отбыл обратно в свою нору. – Пусть ап Мурей сам разбирается и с ним, и с его лояльностью, – проворчала Лейла, разрывая конверт. Оттиска печати Ордо Ксенос на конверте не было, но всё равно казалось, будто он там есть. – Это вот, – сказала Лейла, изучив содержимое, – вам с Дюком... И передала Хейдари четвертушку хорошей гербовой бумаги без водяных знаков. «Всё, что сделал предъявитель сего на борту транспортного корабля «Рождённый дважды», сделано под мою ответственность и на благо Империума». У дознавателя Инквизиции очень ровный твёрдый почерк, простая подпись и, как она давно уже заметила, омерзительный юмор. – А это, значит, мне... Второй листок в конверте был попросту выдран из блокнотика-занудки. «Не злоупотребляйте, коллега, – значилось на нём тем же почерком, — И не мешайте мне. Кстати, вы прекрасно танцуете». – Он флиртует с тобой, шерин, – констатировала Хейдари. — Здесь должны быть ещё нарисованы сердечки. Лейла не рассмеялась. – Надо срочно продать идею какому-нибудь писаке, – развила Хейдари мысль, - Псайкер и пария – обречённая страсть. Два проклятия между ними, но едины их верные Императору души. Любовь на расстоянии, секс по астропатической связи... — Психуешь? — спросила Лейла. — Соберись, кудрявая. — В последний момент он бросается ей на помощь, вырывает из лап врага и умирает от шока в её объятиях, прикоснувшись к ней в первый и последний раз в жизни... Да молчу я уже. Молчу. Конечно, она психовала. — Зануда будет выбираться с «Лексикона» на базу, — предупредила она Лейлу. — Ты притащила его сюда, и ему здесь что-то нужно. Нас не должно интересовать — что именно. В обмен на это он даже готов дать нам погонять свою розетту. Вы ведь не засекли, когда он покинул Александра? — Да он, может, всё ещё там... В голосе Лейлы не звучало уверенности, а в душе Хейдари обнаружилось немного злорадства. Что-то вроде глупой гордости за личного знакомого. Совершенно неуместной в серьёзном деле. Но чем серьёзнее дело, тем легкомысленнее думает о нём Хейдари. Иначе ведь можно рехнуться и наделать непоправимого. Теперь она сидит на контейнере рядом с Борном и высматривает: не мелькнёт ли где знакомая прямая спина, об которую так хочется иногда сломать табурет. Сквозь лязг, грохот и шипение пробиваются рапорты механикуса: — Проверка герметичности стыковочного узла... во славу Омнииссии... Протоколы соединения... Синхронизация когитаторов во славу Омниссии... Наконец, завершающее: «Коридор стыковочный СШК-Омнибус XXIV к эксплуатации во славу Омниссии готов. Рекомендация – начать операцию по транспортировке грузов и пассажиров». —Нет, мы смотреть в него будем, — язвит командир блюстителей по поводу «рекомендации» и напоминает Хейдари с компанией, что их очередь последняя. Коридор невысок и недолог, но достаточно широк. Им хорошо видно пространство ангара, где вояки принимают груз. Александр, пыхтя и поскрипывая, вдвигается первым. Хранитель привёз Армии немного закона Империума. Массивные сервиторы-погрузчики несут ящики из хранилища Лексов, держа их перед собой на согнутых руках-вилах. Неспешно, по одному, опускают на конвейерную ленту возле очень внимательной и хорошо вооружённой охраны. Ящики едут к правому выходу из ангара. Удобно, думает Джай Хейдари, провожая их глазами, сразу и хабар, и талмуды, где можно прочесть, что тебе за него будет. Интересно, что же такое поставляет сюда ап Муррей? И куда они девают книжки, которые там всё же есть? Ей немедленно приходит в голову несколько вариантов, среди которых «прочесть и руководствоваться» значится на последнем месте. А использование для подтирки – на первом. Бумага жестковата, думает она, но вояки – люди суровые. В руки командиру охраны переходит здоровенная шкатулка с аквилами. В ней личный заказ командира базы, Виктора Гарланда. В сторонке, у левого выхода, стоит корабельный священник «Рождённого». Терпеливо ждёт своё, и ждать ему осталось не долго. Четверо носильщиков – никаких сервиторов, только люди, – уже продели трости в крепления на стенках высокого короба и подняли его на плечи. Понесли торжественно и со всем почтением, склонив покрытые капюшонами головы. В такт шагам бормочут молитву. Джай Хейдари любуется плечистыми красавцами. Охрана у конвейера и сопровождение священника приветствуют их груз как подобает. Медленно и важно проносят они короб через весь ангар. Легко и синхронно, с некоторым шиком, опускают свою ношу, расщёлкивают крепления и по очереди подходят для благословения к святому отцу. Трости из рук не выпускают — это их рабочий инструмент, оружие и знак статуса. Злые языки поговаривают, что ещё они танцуют с ними нагишом. Ап Муррей сдаёт этих малых в аренду с одинаковой лёгкостью и экклезиархии для выноса реликвий, и богатеям для выноса свадебных тортов. Красавчики везде в цене. Сейчас они – само благолепие, святее святого Друза. — Шуруйте, — разрешает командир блюстителей. — Погнали, — командует Хейдари. Тележка снимается с тормозов, прокатывается по коридору и въезжает, погромыхивая, в ангар. — А вот и мы, — Хейдари машет ручкой, рассылает воздушные поцелуи, подмигивает, — песенники, ребята! Налетай, подешевело! Буквы крупные, ноты верные! Назидательные новеллы о верной дружбе космических десантников – легендарный «Гигамерон». И сороковой том «Кадианской баллады», только что из типографии!.. Борн придерживается за край повозки и морщится от её воплей. Охрана конвейера делает морды каменные, но глазами стреляет. Те, кто считает и сортирует ящики, даже не оборачиваются. Священник осеняет знамением аквилы последнего из носильщиков. У парня какая-то очень интересная трость, замечает Хейдари: с красивым навершием... Священник падает. Хейдари уже за тележкой с револьверами в обеих руках. По звуку — стреляли из снайперки стандартной армейской модели. Носильщики оттаскивают тело святого отца за короб с молитвенниками. Бесполезное действие – такая дырка в голове не лечится. Чистая работа. Охрана конвейера уже взяла оружие наизготовку. С рыком развернулся Александр, выискивая причины непорядка. Борн и Дюк дышат ровно и оба – рядом. Тора свернулась в тележке между ящиками. Вызвать Лейлу не получается, вместо связи – белый шум. Но грохочут по коридору сапожищи блюстителей «Лексикона». Где-то в глубинах базы воет сирена, там тоже заметили непорядок. Кто молодец? Хейдари молодец. Сама себя не похвалишь, кто скажет спасибо за то, что прежде, чем скатиться вниз, успела (оказывается!) своротить тележку в сторону и поставить на стопор. Парням с «Лексикона» не придётся их огибать. — Справа сверху, — шипит Тора. Маленький сервочереп с голубыми глазками висит над правым входом в ангар, бьёт синим лучом в сплетение балок и дико верещит. Засёк стрелка. «Кому сдался этот поп?» — успевает подумать Хейдари. И тут дальний край конвейерной ленты поднимается, валятся с грохотом ящики. Металлическая полоса отрывается от своего ложа, хлещет по тому месту, где только что висел над ней сервочереп, и сворачивается в спираль. — Именем Истины! — разносится по ангару вместе с тошнотным холодом. Кажется, что фигуры в капюшонах вылетают из центра свернувшейся ленты. Кажется, они лезут из всех щелей. Кажется, их слишком много. Кажется, у некоторых слишком длинные когти. Охрана базы готова защищать груз, но он как будто никого и не интересует. — Лживые книжки фальшивого бога! — орёт существо, отдалённо похожее на человека, но почему-то с третьей рукой из спины. Один из носильщиков, белый, как его капюшон, с остановившимся взглядом, пытается прикрыть собой короб, его оттаскивает другой. Вовремя: бутылка с зажигательной смесью превращает священные книжки в костёр. Пламя отсвечивает лиловым и свивается в причудливые колечки. Нападающие как-то сразу очутились между охраной и блюстителями «Лексикона». — Не стрелять! — отдаётся от стен. И следом, холодной волной благословения, — Кто хочет жить вечно... Командир блюстителей тоже видит эту «диспозицию сэндвич». Тоже орёт: — Не стрелять! Джай Хейдари стреляет. Он за пределом прицельной дальности, этот тип в форме охранника, что стоит на коленях у развороченного конвейера. Он хорошо укрылся — только голову видно. Старенький армейский револьвер пристрелян, но не достанет... — Вижу, — говорит Дюк. Командир охранников ведёт стволом в их сторону, и Дюк пригибается. А тот, что стоит на коленях, уже светится гадким светом. Судорожно дёргается склонённая голова. — Сзади! — орёт Хейдари командиру охранников. — Твой... Но командира сбивает с ног что-то двуногое в лохмотьях, слишком быстрое для человека. Метит зубами в шею и будто облепляет собой. Нападающие были когда-то трюмным отребьем, ни выучки, ни оружия у них нет. Но их много, как-то сразу вдруг очень много. И не все они падают от ударов, сваливших бы обычного хлюпика. И потусторонний холод превращает их постепенно во что-то, отличное от людей. Вон те двое, кажется, срослись, и на четырёх костях перемахнули через пылающий короб. Получили в рожу, завыли. Подоспели блюстители со щитами. Встали привычным порядком, отжимая тварей от костра. Вот только костёр у них за спиной вдруг выплюнул ещё трёх. А тот, что стоит на коленях, стоит там не просто так. — Сними его, Дюк! — орёт Хейдари. Пули Дюка могут и не пробить сиреневый кокон, что окружил скрюченную фигуру. Но если не делать совсем ничего, то из тела, отданного Гадским Силам, вот-вот полезет чудовище неизвестной породы и формы. Те, кто ближе всего к проблеме, основательно заняты. Александр с разгона влетел в толпу нападающих, крутится на месте, наматывает на гусеницы сиреневую слизь и раздаёт плюхи здоровенным книжным томом. Удар металлическим уголком в висок, оказывается, валит с ног даже безумного еретика. Ту тварь, что целилась прыгнуть Александру на плечи, Хейдари снимает не думая, выкатившись из-за повозки. Инициатива наказуема — к ней кидается другой, но на него хватает пуль во втором револьвере. Хейдари дышит, перезаряжается и молится. Труднее всего — первое. Она щёлкает по самоцвету на шее и осторожно выглядывает, оценивая обстановку. Парни-охранники деловито молотят прикладами и уже начали огрызаться короткими очередями. Там, где пылают священные тексты, блюстители принимают бешеных тварей на щиты и отоваривают не без успеха, кого дубинкой, кого выстрелом. Иметь дело с трюмной швалью им не привыкать, в том числе — с порченой. Что удивительно, носильщики, сладкие мальчики, вместо того, чтобы утечь подальше, орудуют своими тростями не хуже, чем блюстители дубинками. Успевая орать молитвы и материться. Плохо то, что обе группы окружены и отделены друг от друга. — Ушёл, сучок, — шипит Тора. Малыш-сервочереп не дал себя сбить, но упустил стрелка. Вспугнул, и то хорошо. Им, четверым, надо уходить на «Лексикон». Зачем — за помощью. И почему — потому что, подозревает Хейдари, когда на базе прочухаются, ангар могут просто закрыть и выжечь. Разве что поскупятся уничтожать хабар, большая часть которого всё ещё здесь. Но от базы пока нет ни помощи, ни угрозы. А тот, что стоит на коленях, всё ещё там стоит, недоступный в своём лиловом яйце, из которого вот-вот вылупится нечто совсем тут не нужное. — Кто хочет жить вечно... — гладит холодком по затылку. — Прикрой, — командует она Дюку. — А ты... — А я, — Элиас Борн улыбается отрешённо, — с тобой. Человеку с такими глазами нужно только одно. Джай меняет решение на лету, и на «Лексикон» уходит Тора. А Борн уже вытянул без спроса два клинка из-за её голенищ. Улыбается нехорошо и сладко. Дюк готов прикрывать. — Тех что в форме — не трогать, — говорит она Борну так, как командовала когда-то капрал Бетси Шоу самому тупому из новобранцев. — Как пойдёт, — улыбается Борн, но он усёк, это видно. — За Императора! — доносится откуда-то. И снова, – Кто хочет жить вечно... Никто. — Марш! — командует Хейдари, выкатываясь из-за повозки. Элиас Борн счастлив. Он идёт убивать. Что бы он там ни съел, что бы себе ни вколол, действует это отлично. Он примерно в пять раз быстрее, чем положено человеку. Как раз наравне с еретиками, что уже разогнались до нечеловеческих скоростей. Элиас Борн танцует горячий джайв. Он прорезает ей путь к тому,что стоит на коленях. Джай Хейдари привычно орёт и так же привычно считает. Раз – жёлтый глаз с вертикальным зрачком. Два – с переката в пах бывшему человеку. Три-четыре-пять – в раскрытый слюнявый рот. Две да ещё шесть пуль остаётся в обоймах. Еретиков больше, чем было в начале, больше, чем может быть. И не все они падают... Потому что часть из них – не существует, понимает Хейдари, видя, как шестая пуля проходит сквозь чьё-то тело, ставшее вдруг прозрачным. Вот клинок Элиаса пролетает наискосок сквозь другого, как сквозь воздух. — Выродки, — рычит обрубок существа, цепляя её за лодыжку. — Сам урод, — пинает она клешню. Элиас неутомим. Он нашёл партнёра по танцу. Вёрткий тип с подобием глефы — серпом на длинной палке — доставлял ему неприятности где-то секунды три. Элиасу понравилось. Он отбрасывает клинки, обнимает труп, прижимается к нему бёдрами, перехватывает глефу и орудует ей, прикрываясь мёртвым. А Хейдари уже возле скорченного человека в сиреневом коконе. Ещё пуля — в того урода, что едва не зашёл Эли за спину. Шесть. Всё, что у неё осталось — шесть выстрелов с левой руки. Она только сейчас, краем мысли, понимает, что берегла этот старенький револьвер. Стреляла с правой, из парного. Будто верила в ту баляду про убитого колдуна, что ей рассказал Зануда. Как пойдёт назад она не думает. Давно она так не встревала. — Кто хочет жить вечно... Никто. Тает то, что казалось противником слева. — За Императора! Далее — непечатно. Протез не чувствует отдачи, когда вылетают все шесть пуль. Сквозь сиреневое марево, под шлем, в то, что было лицом — в центр крутящейся спирали. Не кровь, а радужные клочья летят в стороны. Падает тело. В ангаре темнеет или в глазах? Боком и спиной она чувствует, что вокруг стало просторнее. Это между живыми и мёртвыми перестали возникать иллюзии. Ничего не кажется, всё как есть. Только кружится перед глазами сиреневая спираль и всё ещё очень холодно. Пальцы живой руки сами тянут из сумки спидлоадер с патронами. Протез открывает барабан револьвера. Щёлкает экстрактор, звякают выпавшие гильзы. Патроны входят точно в гнёзда, живая рука перехватывает рукоять и протез срывает ленту. Барабан возвращается на место. На это нужна всего пара секунд. И всю эту долгую пару секунд она видит, как свёрнутая лента конвейера обрастает сиреневым панцирем. Раздувается чудовищной улиткой. Вытягивает из-под себя два глаза. Узкое склизкое рыло. Рога. Которые тоже свиваются в спираль. Из них лезут ещё глаза. Узкие рыла. Рога. Джай Хейдари орёт и стреляет. Пули входят в скользкую плоть улитки. Все глаза и рога смотрят в её сторону и медленно движутся к ней. Холодно. Очень холодно. Элиас, растеряв всю грацию, тычет в чудовище глефой, зацепляет один из глаз, выпускает из рук оружие. Холодно и тихо. Очередь над головой очень громкая среди тишины. Отлетают сизые клочья. Огромный моллюск продолжает ползти на неё. Она виляет в сторону, пятится. Спотыкается, уходит в перекат и потом отдирает от пола своё непослушное тело, выпуская ещё три пули в протянувшийся дряблый отросток. Холодно. Слизь на ладони. — Иди ко мне, — хрипит она. — иди сюда... За мной... Иди... Ползи... Если затащить эту тварь в стыковочный коридор, можно закрыть её там с двух сторон и запустить протокол расстыковки. Во славу Омниссии, да. Холодно. Очень холодно. Медленно. Очень медленно. — Па-тан-цу-ем, — хрипит она, уворачиваясь от склизкой плети, — иди сюда. Трям-пам-па... Это просто медленный слоуфокс. Знаешь, во время танца дама делает то же, что кавалер, только спиной вперёд и на высоком каблуке. — Трям-пам-пам-пам-па-пам-па-пам... Пам... — Прочь! Ей не знаком язык, на котором он это сказал. Ей не знаком человек в белой хламиде носильщика. Он вынырнул из мельтешения спиралей и глаз. А у него-то глаз как раз и нет. Только свет на их месте, пронзительный белый свет, такой, что лица не видно. Он встаёт между ней и тварью, поднимает ту странную палку с необычным красивым навершием. Она узнаёт спину. Потом узнаёт палку. Свет бьёт из псайкерского посоха не по твари – ей по глазам, по стенам, по людям, вдруг проявившимся, как из тумана. Ослепительный белый свет и золотой отсвет. Она шмякается неловко, сидит на полу и впитывает этот свет кожей. Вот как, наверное, светит Золотой Трон Императора во тьме галактик. Можно ей ещё немного этого света? Задержаться на этом свете и ещё немного пожить. Пожалуйста... Кто-то вздёргивает её на ноги, не грубо, но решительно. Тело, только что бывшее тяжёлым, стало свободным и лёгким. — Хорошая работа, коллега, — слышит она, и на плечи ей ложится белая хламида, — теперь расследуйте инцидент. Розетта-то у вас... Ни смешка, ни даже тени улыбки в голосе. Только пахнет емшаном и пылью. Чудовища нет. Догорает короб в углу. Поскрипывает искорёженная конвейерная лента. Люди, кто стоит на ногах, протирают глаза. Пересчитывают и опознают трупы. Некоторые из тел – в форме. Тех, что не в форме – куда меньше, чем казалось во время драки. Ни клешней, ни хвостов у них нет. Куски трюмного отребья валяются на полу ангара. — Зануда, — говорит Хейдари, потирая живой рукой ягодицу. Больше она не говорит ничего, потому что незачем и некому. Рядом с ней уже никого нет. — Силён, Инквизиция, — замечает подошедший Дюк. — Это ведь он был, да? Мне не почудилось? Это что такое он сделал? — Это был эк-зор-цизм, Казимир... Дюк пятернёй стирает с лица чьи-то ошмётки. Ощупывает помятую макушку: вмятина, видит Хейдари, имеет форму кулака. — Что-то ты задумчива, шеф, —замечает он. — Этот ажи, Казимир, — она кутается в белую хламиду, — успел шлёпнуть меня по заднице... Представь. — И ты его хочешь поймать, чтобы оторвать руки? — Нет. — Чтобы поблагодарить? — Нет! Я в растерянности, Казимир. Я почувствовала себя как порядочная женщина. То есть, я не уверена до конца, но мне кажется, что это именно то чувство...Со мной такого никогда не было. Теперь я пытаюсь запомнить: что чувствует порядочная женщина, когда какой-то ажи шлёпает её по заду. — Соберись, шеф, — просит Дюк. — А я что, по-твоему, делаю?