Гравитация III

Линь Лину страшно, что Луна понравится ему слишком сильно. Одно дело фанатеть по героине, которая, сама того не зная, поддерживает тебя в моменты, когда от навалившегося всего хочется выть и сдохнуть. Другое дело испытывать симпатию к девушке, с которой ты заперт в одной комнате, пусть и огромной, как футбольный стадион. В качестве не образа в медиа, а живой женщины Луна нравится Линь Лину даже больше. С растрёпанными волосами, в домашней, даже заляпанной одежде, ей куда лучше, чем с идеальной укладкой и в форме героини. Еë естественные реакции куда лучше улыбки на камеру. Но Линь Лин не хочет к ней привязываться больше, чем к образу, идолу, кумиру. Потому что она-то рада будет от него избавиться. — То есть тебя просто взяли и увезли? — спрашивает она, раскачиваясь на качелях туда-сюда. — Ну, — Линь Лин вспоминает восхитительное начало своей героической карьеры, — сперва побили, а потом, да, увезли. — Но это похищение. — Я же вроде как не против. — А если кто-то из твоих родственников пойдёт в полицию? Линь Лин не реагирует. — Друзей? Он смотрит в панорамное окно. — Знакомых? Небо сегодня безоблачное, и закат красивый. — Серьëзно, что ли? — Луна, спрыгнув с качели, перекрывает ему обзор. — Вообще никто? Ты же красивый. Красивых обычно расхватывают, даже если характер ужасный, а ты ещё и милый, как видео с животными. Ого, это целых два комплимента от Луны подряд. Линь Лин чувствует, как его самооценка осторожно отлипает от плинтуса. — Pretty privilege, все дела. Что с тобой не так? Самооценка охотно закатывается обратно под плинтус, по пути напоминая, что же с Линь Линем не так. Хотя он и не забывал. Ни на секунду. И даже красивая внешность не помогает, если ты не умеешь еë преподнести. — Как так вышло, что у тебя никого нет? Линь Лин пожимает плечами. Луна падает рядом с ним на диван. Обхватывает подушку и говорит: — Рассказывай. Линь Лин открывает рот, чтобы спросить, как рассказать о том, чего нет, но не успевает. Луна вскидывает руку, призывая к молчанию, соскакивает с дивана и куда-то уносится. Через несколько минут возвращается с мангалом. Начиналась третья неделя заключения, поэтому Линь Лин не удивлялся ни мангалу, ни тапочкам в форме хлеба, ни роликам для попугая (без попугая), ни мини-квадрокоптеру, ни книге «Как попросить помощи и еды на всех языках мира, включая мёртвые». Он уже посвящён в лор всех странных покупок Луны на маркетплейсах. — Давай, — говорит она, раскидав подушки около мангала и похлопав по одной из них. — У нас вечер откровений перед костром. — То есть у меня? — обречëнно переспрашивает Линь Лин. — У нас. — Луна важно поднимает палец. — Ты говоришь, я слушаю. — Отбирать у тебя подкасты было ошибкой, — вздыхает Линь Лин. Луна кивает и, скомкав бумагу с напечатанным на ней текстом, кидает в мангал, а затем поджигает зажигалкой в форме револьвера. А после указывает дулом на Линь Лина. — Так почему родня не будет тебя искать? Ты сирота? Линь Лин смотрит в дуло револьвера. Линь Лин говорит: — Нет. — Подробности. — Луна нетерпеливо водит в воздухе револьвером. Линь Лину хочется сказать: «Стреляй», но вместо этого он говорит: — С отцом я рассорился пять лет назад, а мама ушла из семьи, когда мне было шесть. С тех пор мы не разговаривали. Револьвер замирает, глядя на Лин Лина чëрным глазом. Он опускает глаза. Огонь заставляет бумагу чернеть и обугливаться. На ней чëрными буквами бегут реплики, расписанные для Найса и Луны. Линь Лин узнаëт текст не самой удачной рекламы их отдела. Изначальный вариант был неплох, но, пройдя сто кругов согласований, превратился во что-то невнятно-сладкое и отдающее мизогинией. Абсолютным восхищением Найсом со стороны Луны. Абсолютной невозможностью жить без него. Но посмотрите, кто в итоге выиграл в этих «Голодных играх»… «Я всегда мечтала о большой семье», — говорит Луна из рекламы жилого комплекса премиум-класса с просторными квартирами под ключ и подземным паркингом. Линь Лин же никогда не мечтал о семье, потому что из собственной он не вынес ничего, кроме себя и разочарования. Первого меньше, чем второго. Раз в десять. Впрочем, он считает, что его родители были созданы богами друг для друга. Вероятно, боги надеялись, что они самоуничтожаться. Его отец деспотичный, скандальный и требовательный. Его мать абсолютно такая же. Вспоминая детство, Линь Лин не может вытащить из головы ни единого момента, кроме ругани, ругани, ругани. Отец всегда уступал матери, а после бесконечно повторял, что нужно было сделать иначе. Так Линь Лин носил еë фамилию. Так отец всю его жизнь говорил, насколько неудачное и «немужественное» это сочетание. «Будто не сына назвала, а собаку». Получить хоть немного любви или похвалы от кого-то из них было невозможно. Но Линь Лин пытался: лучшие оценки в классе, лучшие показатели в параллели, олимпиады, прочий мусор, не оставляющий тебе времени на жизнь. Зато он может считать логарифмы, перечислить всех правителей династии Тан, цитировать «Книгу песен» или Шекспира. Так вот, как писал Шекспир: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о матери, которая, несмотря на все твои старания, всë равно уйдëт за три дня до твоего дня рождения, даже не попрощавшись, чтобы уехать со своим новым бойфрендом жить в Штаты». — А с отцом что? — Луна обнимает подушку с надписью: «В случае стресса — орать». — Там тупая история, — отвечает Линь Лин, отводя глаза. — Стыдная? — приунывшая было Луна тут же оживляется. — Ну, — Линь Лин ерошит волосы. — Да. Взгляд Луны кричит: «Говори! Говори! Говори!» И как писал Шекспир: «Никогда не отказывай девушке с револьвером. Пусть даже это зажигалка». — Он застукал меня во время поцелуя, — выдавливает Линь Лин, чувствуя, как краснеет. — И что? Он же сам явно когда-то целовался. — Вряд ли с парнями. Линь Лин смотрит в огонь. Луна выдаëт очень весомое: «Оу». — И ты ушёл, чтобы быть вместе с твоим парнем? — Еë глаза разгораются в жажде шекспировской драмы. — Да это был не мой парень. Он проспорил кому-то, вот и поцеловал меня. Не повезло, что бар, около которого это случилось, был по пути от работы отца. — Линь Лину в целом часто примерно так не везëт. — Но целоваться с парнем в целом было не противно. И я подумал, что если в будущем у меня правда появится парень или девушка, которая отцу просто не понравится, придëтся проходить через это снова. Я-то привык, но не хотелось бы, чтобы мой партнёр выслушивал гадости о себе от моего отца и вообще хоть как-то с ним контактировал. Лучше разобраться со всем заранее. — Вау, — выдыхает Луна, — это самый продуманный импульсивный уход из семьи, о котором я слышала. — Мне всегда говорили, что я пошëл в мать. Луна чуть не давится чипсами от смеха. Линь Лин же думает, что не зря ходил на олимпиады, потому что успел просчитать, сколько денег ему нужно, чтобы дотянуть до уровня выживания, и сколько времени останется на сон, если совместить работу с учëбой, за то время, пока отец орал на него. Риск умереть от голода и переутомления равнялся примерно семидесяти процентам. Приемлемо. — Ты, оказывается, не бесхарактерный. Знаешь, даже начинаю тебя уважать. — Значит ли это, что ты больше не будешь наступать мне на лицо? — В голосе Линь Лина надежда. В пожатии плеч Луны как минимум не решительный отказ. — А с друзьями или любовью что? Линь Лин снова смотрит в огонь, окружающий полумрак обступает полукругом. «Это будет любовь с первого взгляда, — обещает Найс из рекламы, — почти такая же, как у нас с Луной». Дело в том, что Линь Лин не влюблялся. Вообще ни в кого. Может, всё пошло с детства, когда он был недостаточно pretty, чтобы заиметь какие-то привилегии. Сначала был слишком — как казалось другим — полным и слишком много корпел над учёбой, чтобы чисто физически выкраивать время на игры со сверстниками. А потом резко вытянулся, когда жизнь выбросила его в пубертат, как в открытый океан из люка самолёта без парашюта, зато вместе с испортившейся кожей, сформировавшейся привычкой к одиночеству и ещё большим количеством учёбы. Он был тем самым одноклассником, который сидит на средней парте у стенки, которого не травят, но и не зовут потусить после уроков, не заговаривают на переменах. Тот самый одноклассник, который никогда не поднимает руку, хотя знает ответ. Тот самый одноклассник, имени которого ты не вспомнишь уже через неделю после выпуска. К моменту, когда его тело перестало состоять из одних острых углов и красных точек на лице и даже зафиксировалось в чём-то, что большая часть людей считает ну минимум симпатичным, и окружающие, и сам Линь Лин привыкли считать его никем. Ничем. Абсолютно пустым местом. В универе была прекрасная возможность всё исправить. Он даже начал тусоваться с компанией действительно интересных ребят. У него целых несколько месяцев правда были друзья. А потом тот идиотский поцелуй, несколько припозднившийся подростковый бунт, учёба, работа, учёба, работа, учёба, работа, учёба, работа, учёба… У него не было сил и времени даже на переписки, не то что на личные встречи. Можно было попробовать с коллегами, но… Все люди, с которыми он на протяжении жизни всё-таки ухитрялся начать общаться, пропадали, стоило только Линь Лину уйти в очередной смертельный рабочий режим и перестать выходить на связь. На старших курсах он пробовал эти самые разрекламированные всеми романтические отношения. Рекламщику стоило знать, что глупо вестись на рекламу. Быстро выяснилось, что его выбрали исключительно из-за внешности и сам Линь Лин им не нужен. Короче говоря, к моменту, когда Линь Лин отдал себя в оплачиваемое рабство рекламному агентству, он уже понял одну простую истину: привязываться к реальным людям — неоправданная трата времени и эмоциональных ресурсов, ведь они всё равно бросят тебя, как бы ты ни старался. Ты вернёшься домой, а там уже не осталось даже вещей того, кого ты так любил. И ты не получишь даже короткого сообщения на день рождения. Поэтому ему нравилось любить Луну. Луну-идола, Луну-героиню. Она всегда была рядом, стоит только открыть нужную вкладку в интернете. Конечно, точно так же, как ему, она улыбнётся ещё миллионам, но Линь Лин не был тем одержимым фанатом-собственником. Наоборот, классно, если улыбка Луны поможет многим. Меньше грустных людей — ближе мир и счастье во всём мире. А вот с реальной Луной были проблемы. Она Линь Лину правда очень нравилась. Она была самым прекрасно-непосредственным человеком, с которым он когда-либо общался. Благодаря ей он, в конце концов, уже знал, как попросить еды на двадцати языках, включая древнегреческий и классическую латынь (в их сумасшедшем мире всегда стоит быть готовым к путешествиям во времени). Линь Лин уже привязался к ней. Хуже того, он мог бы в неё влюбиться. Сама по себе любовь не так ужасна, статистика говорила, что шансов выжить здесь больше, чем при падении с небоскрёба. Но эта же статистика, когда дело доходило до самого Линь Лина, кровожадно скалилась и говорила, что поладить с гравитацией у него больше шансов. Потому что никто не выбирает его. Потому что Луна уже ищет любую возможность уйти. Психолог бы сказал, что все его проблемы идут из детства. Но Линь Лин не был психологом — хотя у него отлично за курс в университете, — поэтому он говорил, что все проблемы идут в долгий ящик. Он сделает вид, что их нет. А потом пойдёт пытаться поладить с гравитацией во время полёта со сто какого-то этажа. Сделаем вид, что этого не было и он справляется? Интересно, Найс говорил себе то же самое? Прямо во время полёта вниз? Гравитация говорила: «Кому ты врёшь?» Так вот. Луна тоже не была психологом, поэтому всего этого Линь Лин ей не рассказывал, ограничившись коротким: «У меня никогда не было времени и особенного желания». Луна и не гравитация, но она всё равно припечатывает Линь Лина к земле весомым: — Кому ты врёшь? Тебе. Себе. Всем. Я же рекламщик. Не ложь, а приукрашивание реальности, понимаешь? — Не ложь, а краткая выжимка. И не то чтобы я так уж страдал от своего одиночества. Обычно он страдал от недосыпа и переработок, на страдание от одиночества уже не хватало сил и времени. Это что-то типа принципа треугольника Маслоу. Когда базовые потребности во сне и залипании в соцсети не закрыты, ты не можешь перейти на более высокий уровень страдания из-за отсутствия любви. Луна вдруг садится ровнее, заглядывает ему в глаза, смотря поверх пламени. Языки огня танцуют в её зрачках, Линь Лин не может отвернуться. — Но разве твой этот бунт и уход из семьи не говорил о том, что ты очень хочешь кого-то любить? Ты сказал, что не хочешь, чтобы твой партнёр гадости слушал, а не что тебе будет неприятно. Она что, его правда внимательно слушает? Ужас какой. Линь Лин надеялся, что работает ей обычным заменителем шоу, содержание которого ты забываешь в процессе просмотра. — Да какая разница? — Линь Лин неловко улыбается, проводит рукой по волосам, они ложатся обратно в идеальную укладку. — Я же всё время на работе. — Но если бы тебя кто-то ждал, разве не было бы у тебя мотивации проводить дома побольше времени? — Луна, слишком погрузившись в разбор темы, чешет голову револьвером. Линь Лин надеется, что она не подожжёт себе волосы. — Дело не в мотивации, а в моём безумном боссе, который заваливал всех работой. — Линь Лин вздыхает. Луна передаёт ему подушку. Ту самую, в которую при стрессе орать. — Часто возвращался так поздно, когда нормальные люди уже спят, а уходил так рано, когда ещё не просыпаются. Чтобы не будить, приходилось бы спать на полу, даже не раздеваясь, чтобы не шуметь, и уходить так же бесшумно. Задерживаясь каждый раз, я бы чувствовал вину, из-за того, что меня кто-то ждёт. И у меня за собой одним следить не всегда хватало времени, а тут нужно как минимум готовить на двоих. И любимого человека ты не будешь кормить чем попало, да и в неубранной квартире его оставлять нельзя… В итоге всё кончится расставанием в любом случае. Линь Лин замолкает, окончательно потерявшись в нагромождении проблем и внутреннем монологе, который зачем-то прорывался наружу. Он нервно треплет край подушки, уже чувствуя необходимость в неё поорать. — Вау, — повторяет Луна. Кажется, она правда в некотором шоке. — Ты самый тревожно-заботливый трудоголик на свете. Ты же даже на секундочку о себе не подумал. Твой предполагаемый партнёр же тоже должен заботиться о тебе! — А зачем обо мне заботиться? Луна кидает в него револьвером. Попадает (кстати, больно!). — Потому что любовь — это обоюдное чувство, иначе нафиг она не нужна! — Луна, вскочив, бьёт его ещё и подушкой. Роняя на пол, совмещает роли психотерапевта и гравитации. Линь Лин даже не сопротивляется. Один разговор выжал его почти так же, как десятичасовой рабочий день. Бить того, кто прикидывается мёртвым, оказывается не слишком интересно, потому Луна быстро перестаёт. Садясь рядом, она говорит: — Ты заслуживаешь кого-то очень внимательного и заботливого. Такого же хорошего, как ты. Если такие вообще существуют. — Мне кажется, ты намного лучше, — возражает Линь Лин. Луна пихает его в бок. — Не-а, — она улыбается, — ты меня разбалуешь, и я сяду тебе на шею. «Так не будет», — думает Линь Лин, потому что Луна уйдёт раньше. Вслух он этого не говорит. Вообще ничего не говорит. Он прекрасно умеет понимать даже не озвученные «нет». Если бы умение слышать отказы было спортом, он мог бы представлять страну на олимпиаде. Ещё немного бесполезных олимпиад и золотых медалей, которые не помогут удержать никого рядом с ним. Луна подкидывает в огонь новых бумажек, а потом, нанизав зефирки на палочки, протягивает одну Линь Лину. Он берёт, снова вглядываясь в огонь. На этот раз на скомканных листах не знакомые рекламные лозунги. «После несколько ударов в живот, ущерб будет компенсирован», — читает Линь Лин, соревнуясь в скорости с пожирающим бумагу огнём. Он и не подозревал раньше, что даже бой со злодеем можно распланировать до таких мелочей. Значит, у злодея такой же сценарий? Но спрашивает Линь Лин не об этом, уцепившись за имя на бумаге, он задаёт другой вопрос: — А этот Лорд Разрушитель, что он на самом деле за человек? Зефир на палочке вспыхивает.