Глава 37-4. Якорь Для Души

Я что-то делаю неправильно. Как будто я… не хочу такой судьбы. Ни для себя, ни для… моих слуг? Неужели я хочу, чтобы они перестали существовать? Разве я хочу… чтобы они перестали жить? Да, они идиоты, часто ошибаются. Однако… почему я должен лишать их возможности жить? Это ведь я боюсь жить дальше, а не они.

Экзектор, Владыка Кошмаров

Эггмоперия. Измерение неизвестно. Темножопие. Ещё несколько дней спустя.       В доме 46‑го стоял винегрет из уютных ароматов: корица, которую уже будто бы насыпали в горячий шоколад; имбирь, острый и добрый одновременно, как врач; и жареная индейка — манила сесть за стол, завернуться в плед и никуда не уходить. Праздничный дух держался вопреки грохоту за окном, но сквозь него упрямо пробивалась въедливая горечь.       — Что там за дурдом у этих «классиков»? — говорил по коммуникатору Соник-Эхо с Тейлзом-Палачом. — Какие ещё, блять, чао, ведьмы и обелиски?       Крим‑Единорог притащила с базара искусственную ель — пару дней назад, когда ещё можно было выбраться. Паладинка снова носила свой фирменный рог — он глупо блестел, но разгонял уныние. И вот, ель встала в угол, наряженная любовью: попкорн на ветках, клюквенные гирлянды и бумажные флики; правда, стеклянные шарики так и не нашлись.       46-й, развалившись на лавке с банкой имбирного эля в одних лишь штанах и раздетый по пояс, оценил ёлку:       — Охуенная красотка. Вижу, кста, много новых игрушек. Где взяла?       — Старые выкинула, а новые — у тёти Грин выменяла.       Соник‑Эхо сидел у окна. Пепельный снег тянул мысли к Эболе, Сансет‑Эсенту, к Тёмному Соблазну. Деревня молчала в трауре: ни гирлянд, ни песен, лишь белая муть на улицах — покрывало, которым накрывают мертвецов.       — Да не переживай, Бесхвостый. Этот ангел улетел, но не обещал вернуться. Я тут с Единорог и Обкурышем сижу. Эх, я бы тоже с тобой и Реквием хотел…       Руки дрожали каждый раз, когда ёж подносил чашку чая к губам:       — И свой сожжённый мир помянуть. И всех, кто там жил, — колючий парень перевёл дух и добавил: — И тех, кто на днях погиб в лесу.       Крим-Единорог и 46-й подслушивали разговор тёмно-синего мобианца. И чем дальше в подробности — тем чаще переглядывались повстанцы.       — Кстати, что там с лисёнком и роботом? Не знаешь? Ну ладно. А с ёжиком?       Соник-Эхо задумчиво рассматривал развешанные огоньки по всему дому.       — Эй, ёжик, — окликнул 46-й, дёргая себя за жетон на шее. — Всё в порядке?       Соник-Эхо как раз закончил разговор с Тейлзом-Палачом и щёлкнул гаджет.       — В порядке, — буркнул Нулевой.       — Ты стекло облизываешь. Нервничаешь.       Тёмно-синий мобианец показал повстанцу язык, на котором ещё блестели остатки инея. Крим-Единорог подошла к колючему парню.       — Мистер Соник, отбросьте тревоги. Наслаждайтесь проблесками света.       — Даже когда погибли жители вашего родного Темножопия?       — Мы не обесцениваем их смерти, — тихо возразила милитисса. — Мы уже погоревали — нужно жить дальше. Именно жить, а не существовать.       46-й полез в старый шкаф. Из коробки появились три свитера. Уродливые.       — О, нет… — выдохнула Крим-Единорог и отошла от Соника-Эха.       — О, да, детка, — двухвостый мобианец уже влез в красный свитер.       Капитан нарочито громко потопал к ребятам. Зелёный, со снежинками, он втолкнул Нулевому, а голубой, со скачущими оленями — паладинке.       — Темножопие и так не пляшет, не танцует в этом году — из уважения к погибшим и к семьям тех, кто потерял ребёнка в эту злополучную ночь, — уже серьёзно заговорил 46-й.       Колючий парень смотрел на свитер. На нём красовался снеговик с морковкой вместо носа. Причём, морковка выглядела, как явно что-то неприличное.       — Из-за Оверлордуса это Рождество может стать для всех последним, и я хотел бы его провести. Хотя бы дома, по-тихому, — 46-й спрятал руки за спиной и отошёл к окну. — Глянь, у соседей всё равно что-то дома мерцает.       Темно-синий мобианец опустил глаза к полу. Ёж не мог справиться с ощущением стыда: что позволял себе радоваться моментам, пока другие плакали — возможно, буквально напротив их дома.       — Даже если праздник будет похожим на поминки, и ощущаться таким же серым, как моя жизнь, — 46-й поправил зелёные занавески, — всё равно найду я в сердце дальние картинки, где зима смеётся, а не стынет от каприз.       Крим-Единорог молча дослушала эггмоперского капитана, а потом без лишних возражений натянула свитер.       — Ну и чё ты лицо такое скукожил? — приподнял бровь проклятый лис, повернув морду к Нулевому. — Будто я тебе говно на лопате принёс.       Соник-Эхо тяжело выдохнул и вскинул голову, вытряхнув печаль. Он натянул свитер и замер, чтобы оценить своё отражение в большом ажурном зеркале.       — Палач подох бы от смеха, если бы меня таким увидел.       Где-то за окном лаяли собаки. Даже Платон в курятнике молчал — видимо, он за эту неделю утолил ярость берсерка на тёмно-синем еже.       — Ты скоро уедешь уже, а я успел к тебе привязаться, — полосатый лис залпом осушил банку и бросил её в старую плетённую урну. — Всё-таки, я думаю, Симфония Судьбы не просто так сыграла между нами в Зоне Вне.       И вдруг снаружи раздался истошный вопль Платона:       — КУКАРЕКУ!       Протяжный скрип медленно прорезал улицу — калитка во дворе нехотя отворилась. Сама по себе. Петух ненадолго замолк — даже он удивился.       И тут же, будто этот звук запустил механизм, заскрежетала дверь дома: металл тёрся о металл, дерево стонало в пазах. А потом она начала биться в конвульсиях — казалось, петли вот-вот сорвутся, а замок рассыплется в труху.       — Ебануться… — замерев, медленно моргнул Соник-Эхо.       Крим-Единорог и 46-й переглянулись. Полосатый лис вскинул брови.       ЛЯЗГ! Металл взвизгнул. Дверная защёлка рванулась в сторону — с настолько грубой силой, что крепёжные винты едва удержались в гнёздах.       — Охуеть… — прошептал, как молитву, колючий парень.       А потом дверь резко распахнулась и долбанулась об стену — будто её открыли с пинка. В дом сразу влетел мороз — злой, плотный и колючий.       — Пиздец… — Соник-Эхо аккуратно выглянул на улицу.       Паладинка тоже выглянула на улицу. И улыбнулась. 46-й высунулся из-за её плеча.       — Они чё, блять?.. — не договорил полосатый лис и нахмурился.       По двору шли двое. Снег под их ногами даже не скрипел — будто не касались земли. А вокруг плясал Платон, будто пытался вызвать авиаудар.       — А нахера они так вламываются?       — Не думаю, что они специально, Соник. Это часть их природы.       Потом 46-й пошёл к чулану за одеждой и продолжил ворчать:       — От баньши нельзя защититься препятствиями — любые ворота и двери открываются перед ними. Слава Хаосу, хоть замок не сломали, как в тот раз. Повезло, что у нас соседи хорошие, и никто меня не обворовал. Ну, или просто знают, что я могу кому угодно ноги сломать.       К дому подваливались огромный броненосец и здоровенный белка‑летяга, укутанные по самые глаза в зимние куртки, шапки и шарфы — но это не делало их человечнее. Наоборот, баньши походили на ночные тени, которые надели камуфляж, чтобы не выделяться среди смертных. Их одежда была непроницаемо чёрного цвета: скомканная жадная тьма, которая тянулась ко всему живому, что к ней приближалось — чтобы стереть их силуэты из мира.       Однако Платону абсолютно плевать — он защищал дом, как ворота рая:       — КУД-КУДАХ!       Петух вцепился Мертвозвону в штанину и бил крыльями, как бешеный каратист. Белка‑летяга даже головы не повернул — шёл себе дальше и невозмутимо волок комок перьев, как ёлочную игрушку на верёвочке.       — В этот раз тебе не понадобились валенки, Мир, — донёсся до дома низкий, гулкий голос Лютохлада. — Отстань, пернатый.       Платон вспорхнул на броненосца и устроил на его голове шаманский танец: подпрыгивал, щипал за уши, царапал шпорами багровые пластины. Когда хозяин курятника сорвал шапку, Лютохлад остановился и вздохнул — раскатом грома. Двумя пальцами он взял петуха за шкирку — Платон от возмущения аж захлебнулся, — и осторожно поставил птицу в сугроб.       — Успокойся, хранитель двора, — абсолютно серьёзно заговорил с ним Лютохлад, поднимая шапку с земли. — Мы ненадолго… ну, наверно.       Платон покудахтал, как трактор, но прекратил атаковать баньши. Пока что.       — Ничего себе, какие черти! Я вас заждался! — 46-й уже шлёпал тапками.       Мертвозвон и Лютохлад повернулись — далеко не сразу, будто их тела ждали отдельного разрешение на движение. В руках у баньши застыли пакеты, а из них торчали свёртки — продукты и какая-то ерунда.       — 46-й, — прогудел Лютохлад так, что с крыши соседнего сарая съехал весь снег. Он осёкся и сказал гораздо тише: — А мы к тебе.       Воспоминания жалили Соника‑Эхо. Чёрная Стража. Баньши. Личная охрана Оверлордуса и Тёмного Соблазна. Ёж слишком хорошо знал, каково стоять напротив элитных рыцарей смерти: их голос мог буквально разорвать сердце. И пусть теперь эти двое были офицерами D‑Watch, бывшими чёрными стражниками, в груди Нулевого всё равно шевелилась тревога: старые страхи не стирались сменой униформы и отречением от Тьмы.       — С Рождеством, Обкурыш! — проверещал Мертвозвон.       Окна зазвенели. 46-й помотал головой, а потом протёр ухо мизинцем:       — Как громко... апчхуй! — капитан от всей души чихнул.       Потом рядом упал голубь — мёртвый. Белка-летяга ойкнул, потом достал платок, накрыл птицу и с виноватым видом вынес её за двор.       — Третий год подряд, прям зимний обряд, каждый раз без звонка к нам чешут два пидорка, — эггмоперский капитан с энтузиазмом пожал руки баньши. — У вас там телефоны разряжаются или просто традиция такая?       Оценив издалека гостей, крольчиха и ёж закрыли дверь — чтобы не впускать в дом мороз, который в этом году был весьма крепким.       — И то, и другое, — Мертвозвон вернулся, стянул чёрную вязаную шапку и поправил спутанные волосы. — Аккумуляторы нынче дохлые делают, а Эми… ну, иногда забывает возвращать нам наши вещи.       — Что здесь случилось? — Лютохлад свёл брови к переносице. — Иду по улице и рыдать охота — оплакивать загубленные души.       — Потому что трагедия здесь развернулась. Темножопских порезали. Хаос его знает, как Щеголь будет оправдываться за свой провал.       — Это просто ужасно, Обкурыш, — нервно помахал роскошным пушистым хвостом Мертвозвон. — Ты-то сам как? Может, мы зря сюда пришли?       — Да нормально всё. Видишь, вон, я живой — тебе меня оплакивать не нужно, — лис слабо улыбнулся чрезмерно белыми зубами. — Ну правда, звоните в следующий раз. У меня ведь поджилки трясутся — мало ли, на каком основании ко мне влетают агенты D-Watch. Вдруг я где-то случайно совершил военное преступление?       — Поняли. Учтём, — прогрохотал Лютохлад.       Платон, поняв, что его игнорировали с поистине божественным равнодушием, обиженно закудахтал. Петух зашагал обратно в курятник, изредка оглядываясь и бормоча что-то куриное, явно нецензурное.       — Заходите давайте, мужики, — 46-й поманил за собой и почапал к дому.       А потом полосатый лис с разбегу открыл дверь, прям с пинка:       — У нас тут, кстати, пополнение в компании. Эхом звать новенького.       Мертвозвон и Лютохлад проверили окна. Задержались на чердаке. Осмотрели двор. Только потом баньши переглянулись и закивали.       — О, Соник-Эхо! Помню его! — белка-летяга чуть ли не вприпрыжку направился к дому, забыв про пакеты. — Он классный! Он аж Эболу завалил!       Его дьявольский голос так громко лез во все щели, что даже чашки в шкафу нервно позвякивали — а потом и вся посуда затряслась в такт этому адскому перфоратору. Соник‑Эхо обнял себя и потёр плечи, а Крим‑Единорог невозмутимо придвинула табуретку к двери, уселась и раскинула уши.       — Тише ты, — Лютохлад подхватил пакеты. — Напугаешь парня.       — Поздно. Я уже обделался… — сквозь оскал прошептал Соник-Эхо.       «Шлёп‑шлёп!» — 46‑й влетел в кухню. Следом, грохоча, как передвижная стройка, ворвался белка‑летяга — баньши пронёсся мимо шкафов и едва не снёс головой люстру. Последним, как старый танк на ручном тормозе, втащился броненосец — а позади него тянулась лошадиная тень: она шагала отдельно, и только спустя несколько секунд приняла образ мобианца.       — Мистер Лютохлад, мистер Мертвозвон, здравствуйте! — тепло и ласково поприветствовала их паладинка и поднялась с табуретки. Крольчиха раскинула руки и направилась к гостям. — Я уж думала, в этом году я больше вас не увижу с этим гадким Оверлордусом.       — Ух ты ваушки! Крим!       Мертвозвон бросил пакеты, рванул к милитиссе — и заключил её в объятия: и как в защиту, и как в ловушку неизбежного. Белка‑летяга закружил её по комнате — от его смеха и топота куры за стеной подняли гвалт, а Баунти, Милка и Бурька заголосили на деревенском подпеве.       — Живая! Здоровая! Всё ещё красивая!       — Пусти, дурак, задушишь! — искренне рассмеялась Крим-Единорог.       Соник‑Эхо осознал, что его смущало в этих двоих: они выглядели… почти нормальными. Не демонами, а просто Майти и Реем: белые глаза без привычной чёрной пропасти и красноты, а шерсть живая, тёплая, будто согретая солнцем. Однако их голоса — такие мощные, будто они всю жизнь тренировались кричать в пустые бочки, и чёрные наряды — как вторая кожа из мрака, — предупреждали: перед ежом — чудовища с лицами мобианцев.       — Мы тоже скучали, миледи, — Лютохлад постоял в коридоре, мысленно пересчитал мебель и только потом пошёл вслед за другом.       Броненосец подошёл тяжко, по‑медвежьи переваливаясь — он с трудом вписался в дверной проём. Мертвозвон вскоре прекратил разносить хвостом весь дом и поставил девушку на ноги. Затем Лютохлад обнял паладинку — огромные руки смотрителя D-Watch почти поглотили крольчиху.       — Как дела? — спросил багровый мобианец.       Потом Лютохлад опустил пакеты на пол с глухим стуком. Они были белыми, но их ручки почернели кляксами — не следы грязи, а будто цвет ушёл в отпуск. Словно прикосновение баньши вытягивало душу даже из вещей.       — Ещё не родила. Шучу, всё в порядке, — Крим-Единорог чмокнула броненосца в щёку и отстранилась. — А вы всё в чёрном гуляете, как всегда.       Соник‑Эхо следил за воссоединением: глаза у него стали, как два блюдца, а потом... он чуть не подавился горячим шоколадом. Потому что под куртками у баньши оказались… спортивные костюмы. Чёрные, само собой.       — Вы чё, в спортзал собрались? — закурил 46-й, наблюдая, как гости воевали с пакетами и куртками. — Или в D-Watch ввели новый дресс-код?       Потом капитан постучал по стене — скотина угомонилась, как по команде.       — Да нет, они просто удобные, — Лютохлад с тоской посмотрел на свои штаны и провёл по ним беспалыми перчатками. — Когда я их надевал, они синие были. С красными эмблемками. Даже десяти минут не прошло…       — Зато теперь не маркие, — 46-й выпустил колечки.       Костюмы потемнели, но не утратили очертаний и не собирались прощаться со стилем. Цепочки поблёскивали, висюльки качались, ремни с шипами гордо топорщились. Никакой театральности или вызова — так выглядели многие жители Эггмоперии, иначе на здешних улицах могли спросить за «тухлый вид» (даже Темножопие была похожа на убежище сельских панков). Лютохлад и Мертвозвон напоминали готов, топящих за ЗОЖ и турники, — только выглядели они так мрачно не по собственному желанию.       — О, Соник, и тебе привет. А ты, как новенький, — Мертвозвон сделал вид, что заметил ежа только сейчас. — Живучий и немёртвый… прям как мы.       Жёлтый баньши подлетел к Нулевому с такой прытью, что ёж чуть не совершил внеплановый полёт со стула.       — Ух ты ж, блять… — вампир кое-как удержал равновесие.       — Красивый свитер, кстати.       Белка-летяга с искренним интересом разглядывал снеговика:       — Особенно морковка прикольная.       Смотритель поднял глаза. Даже в его голубых радужках отражался слабый демонический огонёк — он притаился в неестественно широких зрачках.       — Прикольная, — мрачно ответил Соник-Эхо. — Мне тоже так показалось.       Нулевой принюхался. От белки-летяги несло чем-то пряным, булочным. Словно этот проклятый мобианец служил в пекарне, а не работал в элитных воинских подразделениях Эггмоперии.       — Слыш, Лют, — обернулся Мертвозвон к Лютохладу, который как раз закончил рассматривать ёлку. — Ты глянь, у Соника снеговик с членом.       Мгновение — и возле белки‑летяги возник броненосец. От него тянуло жареным мясом, специями и соусом — у Нулевого предательски заурчало в животе. Две хитренькие мордочки D‑Watch смотрели на ежа по-детски невинно, а их общий аромат настойчиво напоминал о тако и шаверме. Будто они нарочно хотели, чтобы вампир забыл, что перед ним стояли демоны.       — Какой большой, однако. В обычный гроб не поместится, — совершенно серьёзно заметил Лютохлад.       — Да блять, нет там ничего с членом! — Соник-Эхо прикрыл снеговика руками. — Это просто морковка, извращенцы!       Белка-летяга зажал ладонью рот и рассмеялся — так, что люстра жалобно звякнула. Гирлянда на ёлке замигала, будто подтанцовывала.       — Да ладно тебе, мы просто шутим, — Мертвозвон пододвинул табуретку и уселся напротив ежа, подперев щёку ладонью. — Ты уж не обижайся.       Лютохлад навис над колючим парнем — без спешки, с ледяной неотвратимой силой. Из-за своей одежды этот баньши был похож на огромную тучу, готовую вот-вот извергнуть грозу.       — Мир, у него на лице, как на эпитафии, написано: «я крутой, но стесняюсь признаться», — его плотный голос давил на уши.       — Так, не понял, — скрестил руки на груди Соник-Эхо. — Вы ко мне подлизываться пришли, что ли?       Лютохлад хмыкнул, и от его смешка по стенах пробежал иней:       — Просто любопытство. Скажи, сэр Соник: ты как в Эггмоперии оказался? В компании этого великолепного господина, — броненосец кивнул на ухмыляющегося 46-го, — и прекрасной леди Крим?       — Долгая история, — отмахнулся Нулевой.       — Мы никуда не спешим, — пожал плечами Мертвозвон. — Рассказывай.       Соник-Эхо нервно сглотнул и почувствовал удар пульса. Он только сейчас всё понял — ему будто приставили невидимый нож к горлу. Это не просто «любопытство» — его сейчас препарировали эггмоперские спецслужбы.       — Да нечего рассказывать. Сбежал от Эггменатора…       — Сбежал от Эггменатора? — перебив, прищурился Лютохлад.       46-й хлопнул рукой по лицу и тихо застонал. Нулевой начал метаться глазами по сторонам — баньши расселись вокруг так, чтобы ёж точно не смог сбежать. Буквально зажали в углу: неверный шаг влево или вправо — и бывшие Чёрные Стражи переломают ему кости.       — Ну... да? — Соник-Эхо побледнел. — Меня подобрала Крим, притащила сюда. Теперь вот, сижу, как над мной два чудика рофлят.       Баньши не моргали. Пауза затягивалась — и от этого хотелось заполнить её хоть чем-то. Белка-летяга молча придвинулся ближе и приподнял бровь.       — Чё вам ещё надо? Я не сам пришёл — меня Альянс сюда выкинул!       Мертвозвон обменялся взглядами с 46-м — капитан махнул рукой. Потом белка-летяга поискал глазами Крим-Единорог — паладинка ушла на кухню.       — Странная фигня. И почему его Фиона не скрутила? — и Мертвозвон тыкнул пальцем в броненосца, качнув его: — Надо чекнуть розыск, бро.       — Я схожу к лисе. Надеюсь, сэр Соник не врёт, а леди Фиона — не изменник.       Затем Лютохлад продолжил беседу:       — Мы не просто «рофлим», — Лютохлад уселся на лавку, которая жалобно застонала под его весом. — Мы проявляем смертельно дружеский интерес.       — Это звучало бы мило. Если бы вы не были из D-Watch.       Соник-Эхо, тем не менее, почувствовал, как от этих простых слов внутри разливается не только тепло… но тоска тоже прошлась по сердцу.       — Да не бойся, братишка-охотник. Никто тебя не арестует, — успокоил белка-летяга. — Мы не при исполнении. Просто мы немного в непонятках.       Ёж кивнул. Перевёл дух и быстро сменил тему:       — А вы, кстати, в этих спортивках и в бой ходите?       Баньши снова обменялись взглядами и расслабили плечи. Белка-летяга переставил табуретку, пересел и прекратил загораживать выход.       — В бою — броня, — сказал Мертвозвон. — А спортивки — для души.       Из белки-летяги ненадолго вылезла его истинная сущность — пропали зрачки, почернели склеры, глаза превратились в две бездонные впадины.       — И для щекотки-и-и-и… — морозной стужей прошептал жёлтый баньши.       Лишь сейчас появились зрачки — гигантские красные огни распустились в демонической черноте цветком. А потом моргнул — и баньши снова стал просто мобианским белкой-летягой.       — Для чего ещё, прости? — насторожился ёж.       Но было поздно. Огромные лапищи белки-летяги уже вцепились ему в бока.       — А-ха-ха-ха! — зашёлся смехом Соник-Эхо, дёргаясь на стуле. А потом оттолкнул от себя ногой баньши. — Ты чё, охуел? Это вы меня пытаете?       — Нет. Скрепляем братство, — возразил Мертвозвон. — Правда, Обкурыш?       — Совершенно верно, бельчонок, — бросил сигарету в пепельницу 46-й.       — Лют, помогай! — скомандовал белка-летяга.       Лютохлад, который до этого сидел с каменным лицом, вдруг медленно… очень медленно растянул губы в зловещей, немобианской ухмылке. Мгновение — и ледяные пальцы обоих смотрителей устроили атаку.       — Аха-ха-ха! Изверги, отвалите! — не то со злостью, не то с весельем верещал колючий парень и катался по лавке. — Обкурыш, спаси!       Однако 46-й остался безучастным, подложил подушку под голову, чтобы стена не казалась ему такой твёрдой, и с усмешкой наблюдал за экзекуцией.       — А теперь лопатки, — Мертвозвон ловко перевернул ежа.       Крим-Единорог, что напевала песенки под нос, замерла на пороге кухни — с тарелкой горячей индейки в руках. Она была и в умилении… и в ужасе.       — Мальчики, — позвала баньши паладинка.       Однако бывшие чёрные стражники её не слышали. А Соник-Эхо больше не мог что-либо отвечать и просто сорвался на визг.       — Пацаны! — рявкнула Крим-Единорог и громко поставила тарелку.       Агенты D-Watch тотчас прекратили мучать Нулевого. У Мертвозвона аж губы съехали набок — оклик паладинки был подобен рёву генерала. Соник-Эхо, тяжело дыша и всхлипывая от смеха, сполз с лавки на пол.       — Простите их, пожалуйста, мистер Соник, — милитисса подошла к Нулевому и помогла ему подняться с пола:       Бух — что-то тяжко покатилось по полу, — Соник-Эхо чуть не умер на месте. У белки-летяги голова свалилась с плеч — Нулевой случайно пнул его во время экзекуции. Мертвозвон по-детски ойкнул.       — Старая шея, шарниры люфтят, — отшутилась голова под лавкой и подмигнула. Баньши вытащил «тыкву» и быстро прилепил её обратно.       Соник-Эхо сглотнул. И от того, с каким хрустом бывший чёрный стражник прикрутил свою голову к шею, его аж передёрнуло.       — Он теперь наш навеки. Боевой брат, — жутким, но миролюбивым шелестом сказал Мертвозвон. — Правда же, Лют?       Соник-Эхо дёрнулся, будто его ударило током. Ёж в это мгновение вспомнил Майти и Рея. Своих, из своей Вселенной. Они так же улыбались ему когда-то, перед тем как... Нулевой мотнул головой, отгоняя наваждение.       — Шедевр. Буду пересматривать, если мне станет грустно, — 46-й, всё это время снимавший вакханалию на телефон, наконец-то опустил камеру.       — Удали, — потребовал Соник-Эхо и поправил на себе плед.       — Ни за что. Ты мне вручил подарок на Рождество.       Соник-Эхо почувствовал, как огромная лапища снова тянется к его боку:       — Только, блять, попробуй.       Лютохлад послушно спрятал руку за спину.       — Ну всё, мистер Соник, — кивнула крольчиха. — Они от вас не отстанут.       Соник-Эхо посмотрел на двух огромных мобианцев… и вдруг понял, что он и не хочет никуда убегать. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Даже если за окном — война. Даже если над душой — конец света.       И Соник-Эхо достал коммуникатор и, сидя на полу, написал Тейлзу-Палачу:       «Кстати, с Рождеством, Бесхвостый. Тут два демона в спортивках меня чуть не убили. Кажется, я счастлив».       И ответ от киборга не заставил себя долго ждать:       «Передай демонам в спортивках, что я их тоже поздравляю».

***

Эггмоперия. Эггманлэнд. Театр «Золотой Усач». Премьера эпической драмы «Подвиги Великого Эггменатора».       Зал театра был набит битком. Элита Эггмоперии — генералы в парадной форме, разношёрстные богачи, главные чернокнижники Ордена Иксис.       В первом ряду на бархатных креслах с золотыми подлокотниками сидели главные зрители — настолько пафосные, что даже пыль боялась на них садиться. Эггменатор — в новеньком пурпурном костюме, с него даже бирку не сняли — и с брошью‑автопортретом из бриллиантов. Рядом — его дочь Кодек Зари: в элегантном чёрном кружевном платье, которое кричало о высоком стиле… ровно до того момента, пока она не полезла подмышку за банкой клубничного варенья.       На сцене кипела жизнь. Декорации изображали тронный зал — почти копия настоящего зала Эггменатора, только поверх всей этой роскоши лежал такой слой блёсток, будто зал пережил взрыв фабрики конфетти. Актёры в громоздких костюмах разыгрывали великую битву и отчаянно размахивали бутафорским оружием: один замахивался мечом размером с садовую лопатку; второй героически падал, но каждый раз приземлялся на матрас; а третий шептал реплики, поглядывая на шпаргалку внутри щита.       — И тогда Великий Эггменатор, наш повелитель, — вещала актриса в роли глашатая, — своей могучей дланью разметал полчища врагов! Никто не мог устоять перед его яростью!       Эггменатор радостно откинулся в кресле и поглаживал усы. Кодек Зари ухмылялась и почти с экстазом наблюдала за нелепыми попрыгушками Аконит‑Ланолин. Овечка в роли глашатая звенела клоунским костюмом и краснела от стыда и злости. Её коллеги из Ордена Иксис старались смотреть куда угодно — на потолок, на свои ботинки, на книги заклинаний, — лишь бы не встречаться с ней взглядом.       — Шевели грудями, овца старая, — Мультик тихо подтрунивал верховную чернокнижницу Иксис-Тэта и парил над зрительским залом. — А то, может, я захочу, чтобы ты осталась клоуном навсегда.       За креслом Принцессы Проклятых, словно тяжёлые статуи, сидели верховные маги Иксис — из разных течений, все до единого властные. Сильнее всех выделялся крупный хмурый чернокнижник: он принципиально не садился и стоял ближе всех к креслам Эггменатора и его дочери. Его глаза мерцали зелёным в полумраке от грубых штор, а хоботом он беспрестанно перебирал и подсчитывал купюры.       — Мой генерал, — промурлыкала Мультику Кодек Зари, — сделай всё, чтобы наша пушистая колдовка отыграла достойно… и чтобы впредь она боялась даже думать нарушать порядки Эггмоперии.       Тут на сцену вышел актёр в костюме Эггменатора. Правда, костюм был какой-то... слишком большой. Мешковатый. А усы приклеены наперекосяк.       — Я, великий Повелитель Проклятых, — начал актёр фальцетом, — конечно, мог бы сейчас заняться государственными делами. Но! — он поднял палец вверх и сделал паузу. — Но там же бегает ёжик!       Зал захихикал. Усатый властелин приоткрыл рот.       — Ёжик! Синий! Маленький! — актёр-Эггменатор носился по сцене, нелепо перебирая ногами и размахивая руками. — Я должен его поймать!       На сцену выбежал актёр в костюме синего ежа (явно переодетый бес) и принялся дразниться, показывать язык и трясти задом.       — А ну стой! — заверещал актёр-Эггменатор и продолжил бегать по кругу.       Зал уже откровенно ржал. Кто-то в задних рядах даже засвистел.       — Что?! — взревел настоящий Эггменатор и вскочил. — Это не так было!       — Тише, папа, — Принцесса Проклятых похлопала усатого властелина по плечу и безуспешно попыталась усадить его обратно. — Тише.       — Какого Хаоса они творят?! Это должна быть героическая эпопея!       — Сядь, — Кодек дёрнула его за рукав с неожиданной силой. Эггменатор плюхнулся обратно в кресло. — Посмотрим, к чему они клонят.       Сцена начала крутиться и сменила декорацию — теперь перед зрителями раскинулись живописные руины, какие можно было собрать из фанеры и фольги. Горящие дома: бесы танцевали с игрушечными языками пламени. А за кулисами творилась отдельная драма: там бесы расселись толпой и дымили гигантскими сигарами — из-под штор валил такой густой дым, что даже Аконит-Ланолин закашлялась. Актёры в костюмах нежити ползли по полу, стонали и катались «колбасками»; один из «мертвецов» увлёкся и укатился в оркестровую яму — и тут же невозмутимо пополз обратно.       Аконит-Ланолин со всего маху рухнула на колени и всплеснула руками:       — Где наш повелитель! Кто нас спасёт? Нежить у ворот! — чуть ли не стонала в припадке архимаг (чрезмерно переигрывала), пока вокруг неё прыгали актёры в костюмах эггмоперских генералов.       Актёр-Эггменатор выбежал с другой стороны сцены, запыхавшийся, в разорванном костюме:       — Я почти поймал его! Почти! Он был вот здесь!       — Ваша Пиздатость! — закричали генералы и тоже рухнули на колени, перед своим «повелителем». — Владыка Смерти уже в столице!       — А? Что? Какой ещё Владыка? — актёр-Эггменатор огляделся по сторонам и вдруг заметил ползущих по сцене монстров. — Ой, а это что?       На сцене появилась группа актёров в строгих костюмах с эмблемами, похожими на символику Альянса. Они выхватили деревянные мечи, что‑то прокричали и принялись колотить ими по головам «нежити». Вошли в раж — и некоторых «зомби» вырубили по‑настоящему.       — Ой, а это кто? — приложил палец к приклеенным усам «Эггменатор».       — Наши будущие герои, Ваше Величество! Герои Эггмоперии — охотники из Альянса Душнил! Ведь наши герои заняты великими подвигами — охотой за ёжиками! — чуть не надрывая горло, Аконит-Ланолин задрыгала руками.       Зал разразился овациями. Актёры в роли нежить в ужасе попятились.       — Что за кривой фарс?! — снова вскочил Эггменатор. — Почему это выглядит, как детский спектакль?! А не как…       Тут до Повелителя Проклятых вдруг дошло — как лампочка над головой зажглась. Перед ним — не провал труппы, а художественный ход. Всё — от кричащей безвкусицы до нарочито плохой игры — часть замысла.       Эггменатор медленно повернулся к дочери. Его глаза сузились до щёлочек.       — Это ведь ты в этом замешана, Сейдж?       Кодек Зари загадочно улыбнулась и с хрустом надкусила чипс, с которого капало варенье. Она сложила ногу на ногу и покачнула кроссовком.       — Может быть, да. Может быть, нет, — неформалка пожала плечами с абсолютно невинным видом. — Зато ты теперь знаешь, что я заключила полноценный военный союз с Альянсом Душнил.       Один из «альянсовских» актёров в кастрюле ненадолго запнулся. Он встретился взглядом с Кодек и отдал ей короткий, едва заметный салют.       — Союз с Альянсом? — усатый властелин вытаращился на свою дочь так, будто она предложила ему съесть живого таракана. — Когда?..       Кодек Зари уставилась прямо в лицо Эггменатору. Она смотрела ему в глаза, долго и пристально, прежде чем на её лице проступила ухмылка.       — Пока ты бегаешь за Соником-Эхо, папа, — Принцесса Проклятых глядела на него с высоты своего спокойствия, — я спасаю наш народ.       На сцене вовсю разыгрывали триумфальное прибытие сил Альянса — корпоративное собрание для пафосного спасения мира. Актёры в деловых костюмах и кастрюлях вместо брони эффектно расправлялись с нежитью — зал весело аплодировал эггмоперскому боевику года.       — Я не успокоюсь, пока не поймаю этого ежа! — Эггменатор сел обратно.       Кодек тяжело вздохнула и посмотрела на Повелителя Проклятых с глубочайшей, вымученной усталостью.       — И как поиски? Нашёл его?       Эггменатор замялся, потом нахохлился и отвернулся:       — Нет, не нашёл.       Пальцы Повелителя Проклятых впились в подлокотник — бархат затрещал. Перед глазами стоял лишь синий силуэт, который в тысячный раз ускользал.       — Тогда займёшься… ну, реальными проблемами? — выдохнула принцесса.       Зеленоглазая фигура с хоботом резко развернулась и отошла от Эггменатора. Ненадолго задержала взгляд на Кодек Зари — потом удалилась. Остальные чернокнижники — даже верховные — тут же впадали в трепетный ступор, когда здоровяк проходил мимо. Будто изо всех сил старались его не замечать — но именно тут страх: быть замеченным этим мамонтом — значит быть отмеченным клеймом, которое не смыть ни магией, ни кровью.       — И оставить мой позор незакрытым? — по-детски надул губы Повелитель Проклятых. — Ты думаешь, я обязан Альянсу простить выходку Феникса?       Аконит‑Ланолин снова рухнула на колени. Она улыбалась залу, но глаза были пустыми, как у куклы. Овечка шарила взглядом по рядам и надеялась уловить хоть тень сочувствия — но встречала только отведённые взгляды и зубоскалы. Однако она заметила своего пчелёнка‑прислужника: Белфаус был единственным, кто плакал не от смеха, а от жалости к хозяйке.       — Ладно. Как скажешь, папа — помрачнела Кодек Зари.       Принцесса Проклятых тщательно вытерла руки от варенья влажной салфеткой — каждый ноготь. Потом свистнула Мультику, будто звала пса. Плюшевая кукла тут же бухнулась на подлокотник — неуклюже и тяжко, словно вышедший из строя вертолёт, у которого разом отказали все винты.       — Как успехи, госпожа Сейдж? — неосторожно спросила игрушка.       Вдруг у неформалки лицо поплыло — и потекло вниз белым шумом. Ещё миг — и она схватила плюшевую куклу с неловким игрушечным писком.       — Повторяю, для тебя я — Кодек Зари, — неформалка рывком подтянула к себе Мультика. — А теперь слушай меня внимательно, Крис.       Генерал информационной войны не пытался вырваться. Он пристально смотрел на Принцессу Проклятых и тактично молчал, но мигающий красный камень на пружине выдавал тревогу.       — Чтобы мой папаша перестал пускать бумажные самолётики… то твоя задача — вычислить Соника-Эхо. Сегодня же. Чего бы тебе это не стоило.       Потом Кодек небрежно отшвырнула от себя куклу. Плюшевая игрушка кое-как выровняла полёт и молча округлила глаза.       — Подключай все свои диванные войска. Все, какие у тебя есть. Когда найдёшь этого ежа — доложишь мне.       Рот плюшевого лисёнка открылся — но из динамика ничего не вышло. Потом оттуда пошёл кашель из помех. И сквозь помехи — голос оператора:       — А если я этого не смогу сделать?       Кодек поднялась с кресла и одёрнула платье. Она в последний раз глянула на сцену, где актёры уже праздновали победу. Но не победу Эггмоперии, а победу Альянса Разбитых Миров.       — Тогда я тебя расстреляю. Ты меня понял?       Объективы Мультика потухли. Теперь они стали чёрными дуплами.       — Если для этого нужно скормить моему отцу одного ежа, чтобы этот старый придурок, наконец, занялся делом — значит, так тому и быть.       — Так точно, Ваша Лютость, — прошептал генерал информационной войны.       Взяв подмышку варенье и упаковку чипсов, Кодек отправилась прочь. Она оставила Эггменатора и куклу Мультика в океане хохочущего шума и свиста.       Тяжёлые шаги заставили Аконит-Ланолин вздрогнуть. Старушка знала, кто это мог быть, ещё до того, как услышала голос.       — Петь тебе всё равно осталось недолго, старая птица прошедших эпох.       Она всё ещё сидела на коленях после финального аккорда, подняла голову и сжала кулаки. Голос принадлежал огромному мобианскому мамонту: солидный, в деловом костюме, а позолоченные бивни так и сверкали. Тот самый угрюмый чернокнижник, что стоял возле Эггменатора и Кодек Зари. Он был единственным из эггмоперской элиты, кто не аплодировал с начала спектакля — и единственным из верховных магов Ордена Иксис, кто спустился с трибун к овечке. Мамонт закрывал от неё широкими плечами зал, но не как спаситель, а как жестокий прокурор.       — Могул… — сквозь зубы прошипела архимаг, а потом кое-как натянула лучезарную улыбку: — Гак всегды ты вовремя, тупое жирное ты уёбище.       Могул ухмыльнулся: знал, что среди магов Иксис только Аконит‑Ланолин могла говорить с ним на равных, даже в таком тоне. Протянув хобот, этот ветеран сотен интриг почти нежно поправил её сбившееся кружево.       — Но ты отлично справилась с ролью. Может, поживёшь немного дольше.       И только сейчас мамонт захлопал в ладоши. Медленно. С максимальным презрением и присущим чернокнижникам высокомерием.

***

Эггмоперия. Темножопие. Ночь перед Рождеством.       Зимний вечер тихо опускался на деревню — сопротивляться ему было бесполезно. Небо темнело, наливаясь густой синевой. Луна разливала холодное серебро, а сугробы напоминали спящих великанов. Казалось, деревня замерла, чтобы прислушаться к этому новому ночному миру.       — Ты бы башку прикручивал, — ворчал Соник-Эхо. — На пол уронить — ещё ладно, но в салат… я после тебя его есть не буду.       Мертвозвон улыбнулся — широко, открыто. На миг Соник‑Эхо увидел не жуткого баньши, а просто уставшего парня — будто они не из разных Вселенных выбрались, а встретились после недельной командировки.       — Она даже с гвоздями отваливается, Соник.       В доме 46-го было тепло. Пахло корица и имбирь смешивались с лёгким дымком от сигареты эггмоперского капитана.       — D-Watch, как я понимаю, спецназ?       — И не только, — поправил жёлтый баньши. — Военная полиция, службы безопасности. Разные направления — D-Watch у нас не монолитный.       — И к твоему счастью, мы тебя скручивать не будем, — Лютохлад недобро добавил: — По крайней мере… сегодня.       Баньши разливали горячий шоколад по кружкам.       — Вы чё, шоколад пить не будете? — спросил Нулевой.       — Мы нежить, приятель — но разумная, не злая. Нам кушать, пить и спать не надо. Но мы посидим за столом, для атмосферы, — ответил Мертвозвон.       Потом жёлтый баньши похлопал себя по затылку:       — И наших коней тоже не надо кормить. Живых лошадок держать накладно.       Соник-Эхо сидел в пледе — после недавней «экзекуции» его всё ещё потряхивало. На нём всё ещё был тот уродский свитер со снеговиком.       — И почему вы меня не скручиваете? Я же, типа, враг государства.       — Нет, ты не враг, а так — жертва капризов Эггменатора, — пожал плечами Мертвозвон. — Личные дела Его Крутейшества не касаются местных законов и государственного аппарата. Ну… как правило. Так что тебе повезло.       Окна запотели от печки. За стеклом — холодный, живой вечер.       — Значит, приказа меня ловить не было?       — Нет. Его Величество ловит тебя лично, сэр Соник, — ответил Лютохлад.       В доме тем временем завершались последние приготовления. На столах появлялись праздничные блюда: кутья с мёдом и маком, пироги с ягодами. Крим-Единорог уже поставила на подоконники маленькие свечи.       — Но сдать меня вы можете… верно-о? — недоверчиво протянул вампир.       — Можем, но зачем? За жалкую премию? — нахмурился Лютохлад и поставил на плиту новую порцию шоколада. — Друзей не сдают.       — Друзей? Мы виделись пару раз… — начал уже Соник-Эхо.       Белка-летяга пискнул, когда наливал ежу остатки шоколада — все поморщились от его пронзительного голоса:       — Тебе плохо от этого, что ли? — Мертвозвон подул на обожжённую руку, а потом потёр её об штанину. — Ты герой. Впечатлил нас до смерти.       46-й тихо, но поэтично обматерил жёлтого баньши и закрыл форточку. Затем лис сходил за ватными палочками и начал ковыряться ими в ушах.       — Вас впечатляют монстры? — Нулевой пригубился к горячей кружке.       За окном хлопнул фейерверк. Странный, нелепый, слишком ранний.       — Не монстры, сэр Соник. Герои, — поправил Лютохлад. — Добро не обязано быть красивым.       Соник‑Эхо продолжал разглядывать баньши, словно причудливых зверей. Он помнил: в другой Вселенной двое таких же, только живых, совсем недавно бились с безумной старухой и смотрели в глаза Монстру из Бездны — и выжили, чтобы рассказать ему эту историю через Тейлза-Палача.       — Странные у вас понятия о добре. Я же буквально разорвал Эболу на куски.       — Мы знаем, Соник. Видели. Понимаем, — почти беззвучно сказал Мертвозвон. — Ты сделал то, что должен был.       46-й снова начал курить в форточку, прямо в вечерний мороз:       — Слух, салага. По дому скучаешь?       Соник‑Эхо вздрогнул — не думал, что его тоска так явно проступает. Но 46‑й ничего не упускал: замечал и брови‑домиком, и понурые плечи, и тяжёлые вздохи. Капитан внимательно следил за каждым жильцом — он вообще был из тех, кто замечал даже то, как мобианцы моргали.       — Скучаю, — Соник-Эхо зябко потёр ладони. — У вас тут, конечно, очень классно… но сердце в другое место просится. Мне плохо после той ночи.       Снова хлопнули фейерверки — они прозвучали очередью. Нулевой снова глянул в окно — небесные огни в ночной черноте складывались в гигантские узоры хохочущей мордочки Эггменатора. Ежу стало немного не по себе.       — Да скоро домой поедешь, — Мертвозвон плюхнулся рядом с ежом и чуть не раздавил лавку: — Не кисни, Соник, а то мы опять тебя защекочем.       Крим-Единорог поставила на стол блюдо с печеньем и отряхнула руки:       — Звезду на ёлку забыли, — лениво заметил 46-й. — Опять.       — Точно! — паладинка уже тащила из шкафа ещё одну коробку с украшениями. — Мистер Обкурыш, вы не могли бы нам помочь?       — Да блин, чуваки, делайте что хотите, — капитан закрыл форточку.       Соник-Эхо выбрался из пледа и подобрался к двухвостому мобианцу. Он наклонился к его длинному острому уху.       — Ку-ку, ёпта! — с ухмылкой гаркнул Нулевой.       Полосатый лис взвизгнул, укатился под стол и выронил телефон.       — Блять, долбоёб! — выругался под скатертью 46-й.       — Обкурыш, тебя просят помочь, — повторил просьбу колючий парень.       Пока двухвостый лис выползал из-под стола, Соник-Эхо подошёл к ёлке. Крим-Единорог протянула ему звезду — с золотыми лучами. Их пальцы на миг соприкоснулись. Потом вампир протянул звезду 46-му, тоже улыбаясь.       Полосатый лис посмотрел на звезду. Потом на ёлку.       — Вы совсем угораете, что ли? — недоумённо похлопал чёрными глазами 46-й. — Или вы мне предлагаете, как обезьянке, на ёлку залезть?       Лютохлад резко поднял его, как ребёнка, и поднёс к макушке ёлки:       — Так лучше?       — Ёба… ты бы хоть предупреждал! А то я чуть свой хребет от страха не высрал, — прошипел эггмоперский капитан, но звезду всё же водрузил.       Снаружи началась возня. Уже не праздничная. Толпа хлынула на мороз.       — Ладно, — 46-й вырвался из хватки баньши и ловко приземлился на ноги, как кот. — Давайте уже жрать, что ли.       Он шагнул к столу, потирая ладони — и замер. Все замерли.       Снаружи поднялся весёлый гул. Будто в Темножопие одновременно въехали ярмарка, рок-концерт и военный парад.        — А ну подвиньтесь, девушки, я первый!        — Сделайте селфи! Пожалуйста!        — Ой, мамочки, это же он! Мой семпай!       Музыка хлынула лавиной и накрыла деревню плотной волной. Фейерверки трещали, как пулемёт       46-й выглянул в окно и присвистнул:       — Нихера себе цирк приехал.       По улице шагал трёхметровый Блейд — гигантский робот‑ёж, чьё имя в Эггмоперии знал даже ребёнок, который ещё алфавит толком не выучил. Толпа расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Камеры‑дроны вились вокруг, точно настырные осы. Фанаты тянули к нему руки, плакаты, игрушки — всё ради автографа, кусочка легенды. Яркие наряды фанатов выдавали в них неместных; деревенские же в ужасе попрятались по домам.       — Апчхи! — Соник-Эхо едва не вынес себе мозг чихом. — Там уже веселье?       Блейд двигался дальше, и фонари гасли на его пути. Матери поднимали детей вверх — не чтобы карапузы увидели, а чтобы кумир их заметил.       — Почти веселье, — похоронным голосом ответил полосатый лис.       К дому уже подтягивались военные: патрули, дроны, даже тяжёлый бот в воздухе. Солдаты выбегали из-за углов, на ходу поднимая оружие.       — Стоять! — крикнула Фиона-Щеголь. — Именем Эггмоперии…       Блейд повернул голову. Камеры сразу вцепились в сцену. Толпа стихла.       — Ты ко мне обращаешься? — тихо, почти мягко спросил стример.       — Господин Блейд… — чернокнижница побледнела. — Прошу прощения.       Кто-то из солдат опустился на колени — не от страха, от благоговения. Как перед иконой, только в металле.       — Вам повезло, капитан, — прошептал робот. — Сегодня ночь прощения.       Он снова повернулся к толпе и продолжил раздавать автографы, будто ничего не было. Военные замерли, потом медленно опустили оружие.       — Отбой, — прохрипела лисица. — Это… это Блейд. Его нельзя трогать.       — Но приказ… — пискнул кто-то из бесов.       — Хочешь жить или исполнять? Отбой! — колдунья стукнула посохом.       Военные исчезли так же быстро, как появились. А Блейд пошёл дальше — и поймал большой донат, который был вынужден исполнить.       — Готовьтесь! Будет эггмоперский зажим яйцами! — воскликнул стример.       И робот теперь не просто шествовал, а почти плясал. Меха-ёж на каждом шаге вставал в драматичные, почти гротескные позы, бросая вызов анатомии и законам здравого смысла. Его озаряли белые вспышки фотокамер.        — Какой харизматичный, — мечтательно выдохнула какая-то белка.        — А можно сфоткаться? — крикнул парень с разрисованной мордой.       Стример по дороге мазнул когтем по плакату — голографическая подпись вспыхнула. Девушка-ехидна завизжала — подруги едва её поймали.       Из динамиков ударил усиленный голос, и стёкла в доме задрожали:       — Внимание, Соник-Эхо! По приказу Его Лютости, великого Эггменатора, ты приглашён в развлекательную программу!       Толпа взревела. Фейерверки снова пошли вразнос. А частушки медленно перетекали в почти церковное пение.       Блейд, щёлкая пальцами и притопывая, снова заговорил:       — Ты будешь бегать, Эхо. Я буду гнать. Все довольны.       Голос был уже не только снаружи — он ощущался в зубах, в глазах, в груди. Он не угрожал: просто описывал реальность, в которой они уже находились. Будто сценарий уже был написан, и Соник-Эхо мог лишь играть свою роль.       — Исход предопределён       Меха‑ёж элегантно схватился за фонарный столб — и с вызывающей грацией закружил вокруг него, как вокруг шеста. А потом Блейд и вовсе вошёл во вкус: схватился покрепче, залез на штырь… и завертелся, словно стриптизёр на подпольной вечеринке инженеров. Металл стонал, сварные швы скрипели, будто умоляли о пощаде, но столб держался — либо чудо инженерной мысли, либо чья‑то отчаянная предусмотрительность.       — Вопрос в том, сколько зрителей досмотрят до конца, — при этом крайне серьёзно заключил Блейд и повис вниз головой, держась лишь ногами.       В доме всё стихло. Гробовое безмолвие.       — Это… это он? — прошептала Крим-Единорог и прижала руки к груди.       Фанаты почти гладили броню Блейда. Лица светились, но глаза были пустые. Не радость — подчинение. Странная смесь утренника и культа.       — Он, — 46-й смотрел в окно круглыми глазами. — Блин, это реально он.       Мертвозвон вздрогнул и вжался в стену:       — Ой-ой… если он сюда зайдёт — скажите, что я сдох и меня похоронили.       — Он не тебя ищет, Мир, — успокоил полосатый лис. — Расслабь булки.       Белка-летяга скатился спиной по стене и схватился за голову.       — У-у-у… не могу, Обкурыш. Он, если нас увидит, сто пудов спросит: «Мертвозвон, Лютохлад, какого хрена вы тут делаете, пока я работаю?»       — Вы же в отпуске, — шмыгнул носом полосатый лис. — Или нет?       Лютохлад вообще заглох и просто замер на диване, как истукан.       — Да, в отпуске, — прошептал жёлтый баньши. — Но он, почему-то, сюда притащился. И мы сидим в доме, где прячется его добыча. В одной комнате.       — Всё, понял, — кивнул 46-й. — Сочувствую вам, парни.       Мертвозвон нервно усмехнулся. А потом и вовсе юркнул под стол.       — Что, неужели Фиона нас сдала? — разочарованно вздохнула крольчиха.       — Вряд ли. Она, конечно, стерва, но слово держит, — обнадёжил капитан.       — Это что, Санта такой у вас, что ли? — тоже выглянул в окно Соник-Эхо.       Тем временем Блейд продолжил кружиться на «пилоне» — уже с толпой фанатов на плечах. Правда, это вызывало не восхищение, а гротескный ужас.       — Блейд. Главный трэш-стример Эггмоперии, — мрачно объяснил 46-й.       Внутри Нулевого всё сжалось. Руки и ноги резко похолодели. Сердце запрыгало на адреналиновой скакалке.       — И он наш начальник. Начальник всех начальников, — Мертвозвон вылез из укрытия и сел с броненосцем. Постукивал пальцами по столу. — Он выше всех генералов Эггмоперии. Выше даже Мультика, Рэдианса и Экзекла.       Соник-Эхо оглянулся на баньши. Смотрители не то, что боялись подойти к окну, а просто опасались даже сидеть напротив него. Возможно, потому что не хотели, чтобы «BladeRobot» случайно их заметил.       — Понятно. Даже в праздники меня не хотят оставить в покое, — нахмурился Соник-Эхо. — И хули эта железка хочет?       — Блейд хочет вас убить, мистер Соник. С танцами и с песней.       Тёмно-синий мобианец чуть не подавился воздухом и с выпученными глазами обернулся к Крим-Единорог.       — В смысле, блять? А ему-то я что сделал?       Соник-Эхо попытался рассмотреть лицо робота — и не смог. Не потому, что было темно. Просто черты… плыли. Будто камера не могла навести фокус на то, что не должно существовать в трёх измерениях.       — Его Крутейшество, похоже, прознал, что вы здесь, мистер Соник, — не спуская глаз с окна, пояснила Крим-Единорог. — И послал за вами Блейда.       — А может, это была Её Величество — Кодек Зари, — вкинул Лютохлад.       Соник-Эхо застонал в потолок. Потом выдохнул. Затем пожал плечами.       — Ну, что ж… пойду наваляю этому пранкеру, раз ему не имётся.       46-й вскрикнул и кое-как успел схватить Соника-Эхо за рукав.       — Против Блейда? — лис пялился на Нулевого с такой мордочкой, будто ёж собирался сунуть голову в пасть крокодилу. — Ты с дуба рухнул, что ли?       — А чё мне ещё остаётся делать? Вас подставлять под удар?       — Он с архидемонами выходит на стрелки, дебила кусок! — потянул за собой колючего парня полосатый мобианец. — Ты даже пикнуть не успеешь!       Ещё один тревожный знак — и он подтверждал слова капитана. По шерсти Соника-Эха потекли разноцветные узоры — внутренняя сила стремительно нарастала, тело уже готовилось к сражению. Пальцы чесались нестерпимым жаром — меч Катарсис, пока незримый, уже хотел ворваться в битву.       — Я попытаюсь договориться, — Крим-Единорог уже натягивала пуховик.       — Ничего не выйдет, миледи, — расплылся по дивану броненосец. — Шеф слушается только Его Величество. И своих фанатов.       Блейд прекратил мучить фонарный столб — и теперь устроил брейк-данс прямо на дороге, в паре метров от калитки 46-го. При этом, меха-ёж буквально жонглировал детьми и подростками, высоко подбрасывая их в небо — и в идеальном тайминге ловил прямо у земли. Одна из матерей, чьего ребёнка стример только что подбросил на десять метров, замерла с открытым ртом. Её лицо выражало не восторг — незамутнённый ужас.       — Я не про Блейда, мистер Лютохлад, а про мистера Джеральда. Я знаю тайные тропы в Измерении Хаоса, — сказала паладинка. — Вы можете попробовать задержать стримера, а я проведу ёжика к Дайкоку — к Крысиному Королю. И господин Хранитель, как старший в Ордене Ориза, поможет мне договориться с их богом-покровителем об убежище.       Соник-Эхо оттолкнул от себя 46-го. Снова выглянул в окно.       — Даю тебе минуту, Эхо, — снова прогудел Блейд, величественно и властно.       И на трансляции пошёл отсчёт, мелькая между донатами. Чат задыхался от сообщений, будто его закидывали письмами с прошениями о подарках.       — Потом я зайду в дом. Может быть, успеешь спрятаться — так будет гораздо интересней, — меха-ёж терпеливо скрестил руки на груди.       По всему горизонту раскинулись летающие камеры. Они парили в ожидании.       — Крим, а вдруг вы не успеете убежать от Блейда? Или Рисовый Бог будет не в духе? — прошептал Мертвозвон. — Должен быть какой-то другой выход… а сдавать Соника я не хочу. В том числе и господину-начальнику.       — А ещё Дайкоку вряд ли нравятся Существа Нулевого Класса, — дополнил Лютохлад. — Он вообще никого не любит, кроме смертных и созданий Хаоса. Даже с проклятыми и освящёнными у него натянутые отношения, так что вы оба можете оказаться в пролёте.       — Так поэтому я хочу попросить помощи у Хранителя, Лют! — раздражённо крикнула Крим-Единорог. — Голова-то у тебя на месте — подумай немного!       Соник-Эхо смотрел на своих новых друзей. На Крим-Единорог, которая готова была идти на переговоры с Богом Хаоса. На баньши, которые впервые выглядели не монстрами, а смертельно напуганными детьми. На 46-го, который уже потирал подбородок и топал ногой.       — Блейда победить невозможно, — сказал полосатый лис. — Значит, тебе остаётся только бежать, салага. Одевайся, сейчас Единорог тебя выведет.       Толпа зашумела ещё громче. Кто-то уже начал распевать частушки про синего ежа. Вокруг дома даже водили хороводы.       — Блейду могут приказывать только фанаты? — уточнил Нулевой.       — Скандал был страшный недавно, — кивнул Мертвозвон. — Народ захотел, чтобы он отпустил Феникса. И он отпустил… вопреки приказу Эггменатору.       Нулевой медленно поднял голову — в его голове щёлкнула нехорошая мысль. Соник-Эхо обменялся взглядами с 46-м. И тут до эггмоперского офицера дошло. Лис аж подпрыгнул на месте.       — Соник, не смей…       Нулевой, даже позабыв о зимней одежде, уже пошёл к выходу. Прежде чем выйти навстречу смерти, он на миг закрыл глаза.       — Нет, Обкурыш. Я не побегу, — ёж долбанул по двери.       И Соник-Эхо вышел навстречу толпе. Навстречу камерам. Навстречу Блейду.       — …ой, дура-ак, — схватившись за голову, простонал 46-й.       Не только Темножопие — вся Эггмоперия сейчас наблюдала за Нулевым. И над домами, укрытыми гирляндами, возвышался гигантский робот.       — За три секунды до окончания таймера, — за спиной Блейда действительно летал таймер с застывшей цифрой «3». — Я уважаю смелых.       Соник-Эхо почувствовал, как внутри что-то откликнулось — не страх, а странный резонанс, будто его собственный внутренний огонь узнал чужую, тёмную мелодию. Узоры слабо проявились на теле, под свитером.       — Высший демон… — прошептал ёж. — Или что-то, равное высшему демону.       Нулевой сжал кулаки. Он даже не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, у него проснулась сила, чтобы противостоять роботу — и откатывать время; с другой стороны, ёж мог лишь продлить мучения. И только здесь, совсем не вовремя, Соник-Эхо понял, что Сансет-Эсент не был элитным существом: в битве с чокнутым ангелом узоры не вспыхнули, что тоже палка с двумя концами… и что есть Наивысшие, страшнее Сансет-Эсента.       — Подходи ближе, Эхо. Противник я достойный, — сощурил глаза-дисплеи Блейд. — Покажи зрителям мощь, что сокрушает богов.       В доме стало очень тихо. Мертвозвон и Лютохлад замерли, глядя на дверь. 46-й выругался сквозь зубы… а потом развернулся и врезал кулаком в стену. Удар был такой силы, что по толстой стене пошли трещины.       — Так, мои солдафончики. Быстро включаем телефончики, — хрипло и шумно выдохнул 46-й, потирая отбитую руку.       Потом полосатый лис снова глубоко вдохнул… и мгновенно успокоился.       — Срочно ищем стримы, где его победили.       Крим-Единорог медленно наклонилась и подняла плед с пола. Прижала к груди. Ткань ещё хранила тепло от Соника-Эха.       — А такие есть? — спросила паладинка.       Крим-Единорог смотрела в дверь, опустив руки. Этот упрямый, глупый и невыносимый ёж только что отверг единственный шанс на спасение.       — Знаю несколько трансляций, — заверил 46-й.       Миллионы экранов в этот момент показывали одну и ту же картинку. И все жадно смотрели на тёмно-синего ежа в нелепом зелёном свитере. И снеговик с уродливой морковкой улыбался спокойнее, чем его хозяин.       — Хорошо. Я покажу тебе силу.       И вдруг Соник-Эхо… сделал реверанс. Неспешный, как перед началом бала.       — И докажу, что ты и твой Эггменатор — охуели!       Толпа ахнула. В этом реверансе было всё: вызов, насмешка, отчаяние и надежда. Как молитва, которую прочитали задом наперёд. А потом толпа взревела, да так, что, наверное, её слышали во всей Мультивселенной.