Глава 48-4. Надежда Умирает Последней

Я живу достаточно долго.

Меня ничто давным-давно не удивляло...

До сегодняшнего дня.

Твоё поведение, Экзектор, мне непонятно.

Ксенофан, Владыка Космического Ужаса

Ты меня и не сможешь понять, Ксено.

Моя мотивация за пределами твоего понимания.

Просто верь, следуй за мной.

И надейся, что я поступаю правильно.

Экзектор, Владыка Кошмаров

Эггманлэнд. Тылы армии Альянса Разбитых Миров.       Ангар гудел, как разворошённый улей. Под сводами, терявшимися в темноте на высоте в несколько сотен метров, колыхался нагретый воздух — вместе с запахом машинного масла и раскалённого металла. Здесь, в передвижной крепости Альянса, готовились к бою настоящие титаны. В центре рукотворного грота возвышался робот: его многослойная броня полнилась глубокой синевой.       Вокруг ступней — утёсов в миниатюре — копошились десятки техников-гиперборейцев. Все на одно лицо: единая перепачканная ворчащая масса из меха и мускулов. Одни орали в мегафон. Другие, пристёгнутые страховочными тросами, висели на плече робота и латали силовые сочленения. Третьи колдовали над пусковыми шахтами, заряжая ракеты размером с железнодорожную цистерну. Воздух пронзали лучи лазерных нивелиров, а лебёдки с натужным воем подтягивали новые секции брони.       Где-то здесь, из динамиков, звучал голос системы «SwordMachine»:       «Предоставляю вам тактико-технически характеристики МР-3 «Устранитель»: Высота — 207 метров. Сагиттальная длина — 20 метров. Фронтальная длина — 50 метров. Тип двигателя — поликристаллический. Шаговое расстояние — 105 метров. Скорость шага — 3.25 секунд. Боевые конечности — 2. Тип конструкции — микромодульный. Обладает уникальной технологией самопочинки: «Устранитель» способен почти мгновенно восстанавливать повреждения вплоть до потери конечностей за счёт универсальных модулей, действующих по принципу стволовых клеток живых организмов. Индивидуальная заметка от системы: я хоть и робот, но даже у меня мурашки по сервоприводам забегали!»       Один из техников-гиперборейцев, пузатый здоровяк с налобным фонарём, стоял на платформе лифта, поднятой к самой груди робота-титана.       — Мы соединили две модели «Танзанита»: быстроту «Сеятеля» с огневой мощью «Пожинателя», — старший техник похлопывал по пластине колосса, будто конюх по породистому скакуну. — Зверюга универсальная и страшная. На её фоне даже эггмоперский Метал Омнилорд покажется кисой.       Потом медведь с тихим «пшик!» открыл тёмную бутылку с пивом:       — Повесили новый сидрианский рельсотрон «Алиот» — бахает так, что простреливает гору. При желании — и ядро планеты, по типу Земли или Мобиуса. Это я ещё про турели и ракеты не упомянул, — техник залпом осушил половины бутылки и поставил на стол с инструментами. — Короче, хуярить им всяких драколичей и тарасков — просто кайф.       Тем временем к бурундучихе, перешагивая через толстые силовые кабели, подошёл Неждан. Его толстые пальцы нервно теребили край прожжённой паладинской куртки. Позади Гречихина, закончив с лекцией, старший техник забрался в открытый люк на икре «Устранителя» и зарылся в кабели.       — Как дела, Неждан? — спросила «Разящий Рассвет», не оборачиваясь.       Гипербореец-паладин спрятал руки в карманы. Смотрел на голову робота.       — Сейчас мои орлы очухаются после Сансары — и попрыгали. Снова.       Салли и Неждан, обмениваясь новостями, спустились вниз. Гиперборейцы невольно расступались перед бурундучихой. Медведи даже матерились тише в её присутствии.       — Потерь много у тебя? — спросила «Разящий Рассвет», когда они остановились у подножия «Устранителя».       — «Пионеров» жалко. Они-то не возрождаются.       Неждан начал покачиваться с пятки на носок:       — Треть штурмовиков отъехало на баньши. Ещё кровососы всех покусали. Меня тоже погрызли пару раз.       — Какой кошмар… — обречённо вздохнула Салли. — Не заболеешь?       — Не заболею. Мне плевать на вампирскую хуйню. Зараза…       Гречихин потёр себя за шею и поморщился:       — Зато отогнали крикунов на конях и вывели из столицы гражданских. Гнёзда вампиров сожгли, но эти пидоры (рус.) завтра новые воткнут.       Их разговор ненадолго прервал громоподобный храп. Инженер-медведь привалился к ступне робота и перекрывал даже рокот перфоратора.       — А ты планируешь новый «Танзанит» опробовать? — спросил Неждан.       — Планирую. Руки чешутся от нетерпения потрогать модель «Устранитель»       — Понимаю. Силёнок-то хватит, Ваше Королевское Величество?       «Разящий Рассвет» с наигранной обидой закатила глаза. Она промолчала.       — Да ладно тебе, барышня. Твой опыт вождения под сомнение я не ставлю.       Гипербореец-паладин приподнял уголки губ ещё выше, а потом опустил морду к альфа-коммандеру, глядя на неё почти снисходительно. Он знал, что внешняя хрупкость бурундучихи — наглая иллюзия.       — Серёга! — лихо перекрикнул мегафоны Неждан и отошёл к люку.       Пузатый техник ненадолго выглянул из кабелей:       — О, здарова, лохматый (рус.), — он перевесился через люк.       Хлоп! Серёга и Неждан пожали друг другу руки, потом техник залез обратно.       — Рассказывай, старый вояка. Чё, как там у тебя на фронте? (рус.)       Потом медведи начали трепаться на своём родном языке.       Вдруг створки с тяжелым лязгом раздвинулись. В проёме, словно злой дух, сотканный из песка и ярости, возникла фигура. Величаво, будто на параде, овечка прошествовала внутрь. Часовые озадаченно смотрели ей в спину.       — Где тут ваше ходячее утро в латах?! — вякнула Аконит-Ланолин. Она покрутила головой и запоздало нашла тамплиера: — А, вот ты где. Нашлась. Я уже решила, что тебя в шкаф сложили до следующей войны.       Пища сапожками-пандами, старушка подошла к альфа-коммандеру. Овечка встала аккурат напротив Салли и упёрлась посохом в пол. От колдуньи до сих пор несло морем и водорослями.       — Здравствуй, светлейша серьёзность в сапогах, — осклабилась Аконит-Ланолин. — Чё, опять спину выгибаш, будто тебя линейкой воспитали?       «Разящий Рассвет» мгновенно подобралась и взглянула на овечку. Неждан и техник продолжили копаться дальше, перекидываясь фразами.       — Приветствую вас, верховный маг Аконит, — деловито отчеканила Салли, однако в ней читалось недоумение. — Назовите цель вашего визита.       — Ага, щас. Не обязана! Власть, дарованная мне Эггменатором, позволяет мне гулять, где угодно и када угодно. И никто мне не указ. Даже ты, — старушка огляделась: — Чем вы тут занимаетесь, ребятушки-козлятушки?       — Собираемся испытать новую модель «Танзанита», чтобы эвакуировать звёздные системы Эггманлэнда, — ответил Гречихин, не оборачиваясь. Он намекнул: — Вроде бы не в салоне красоты находимся.       Техник, обматерив Неждана, вылез из икры «Танзанита». Он начал подниматься вверх, ворча про бутылку, которую оставил на столе.       — «Танзанит»? Очаровательно, — почмокала губами архимаг. — Значит, ещё один башой робот на стероидах от баших мишек на стероидах?       Ей никто не ответил. С ней старались общаться только по делу, так как все уже давно поняли — это лучшая стратегия ужиться с вредной старухой, которой абсолютно плевать на военную субординацию.       — Вы должны быть в Спагонии, а не на военном объекте союзных сил. Что вы тут делаете? — всё также холодно и строго заметила «Разящий Рассвет».       — Должна? Ох, милочка! Слово «должна» у меня вызывает крапивницу!       — Ты не в том пруду, рыбка, — уже почти прямо сказал Гречихин.       Аконит-Ланолин в ответ только буркнула проклятья. Потом пошарила рукой в волосах. Достала оттуда ракушку. Сморщилась. И кинула её в Неждана.       — Я ушла на перерыв — проветрить внутреннего дрыкона. Чтобы потом снова обрушить на гнилые орды ярость самого Фейста.       — Ваш доклад принят, верховный маг Иксис-Тэта. Вернитесь в Спагонию.       Аконит-Ланолин хмыкнула. Потом обошла Салли по кругу. Её посох чертил по полу тонкую царапину. Внезапно колдунья остановилась у самого плеча «Разящий Рассвет», почти касаясь его своим высоким воротником.       — Забавная ты. Так серьёзно молчишь, будто молчание проходит соевую подготовку. Подскажи, где я могу найти Стоуна-Чистотела?       — Обращайтесь к Джеффри «Фениксу» Сент-Джону, — отрезала Салли.       — Я у него спрашивала, а он со мной не хотел разговаривать. Хамло такое.       — Я не знаю, где Стоун-Чистотел.       Чернокнижница заглянула паладинке прямо в глаза:       — Не складывай мне тут бумажных журавликов из вранья. Я же вижу, как у тебя каблуки правду стирают. Ты в сговоре с Семёркой, не так ли?       Вдруг в овечку ударил мощный запах перегара:       — Эй. Ты как сюда попала, старая перечница?       Аконит-Ланолин обернулась и насупилась. Возле неё встал двухметровый пузан. Тот самый Серёга, который хвастался «Устранителем».       — Тебе кто, пивной бочке с валенками, разрешил разговаривать? — белая мобианка ткнула медведя острым пальцем, прямо ему в пупок: — Быстро представился, смерд, ты горишь с верховным магом Ордена Иксис-Тэта!       Механик пригубился к бутылке пива и хрипло представился:       — Михута Сергей Анатольевич, позывной «Пятёрка». Старший техник. Элита — паладин первого разряда, — в отличие от Неждана, этот гипербореец говорил без акцента. — Опыт большой: могу собрать робота из холодильника и тележки, а ещё вырубить баньши подзатыльником. И мне похуй на всё, кроме машин. Вопросы?       Овечка осмотрела бугая с ног до головы. Этот гипербореец не был горой мышц, как Неждан, а весьма тучным — и совсем не похожим на элитного охотника на демонов. Однако выглядел он не менее грозным, ведь в его маленьких синих глазах таился непрошибаемый острый ум.       — Вопросов нет. Ты мне неинтересен, самоходный погреб. Проваливай!       Техник и не думал «проваливать»:       — Если ты будешь дальше мешать нам работать, то я тебе сделаю вот это.       Сергей показал пальцами «V». Почти магический жест.       — Виктория? — колдунья прищурилась.       — Нет — предупреждение. Потом въебу тебе пять болючих фофанов. Даже архимаг, как ты, взвоет.       Аконит-Ланолин склонила голову набок:       — Даже архимаг? Ха-ха-ха! — приложив руку к груди, взорвалась хохотом овечка. — Вот умора! Алконавт угрожает мне шерстяными фрикадельками!       Повстанка эффектно покружилась, как эстрадная прима:       — Знай, дурында-переросток. Я ломаю высших демонов, как вчерашние сухари. А ты мне тут пальцами жонглируешь, хи-хи-хи!       — Я не шучу.       Старший техник снова отхлебнул пиво и вытер морду:       — Твой коллега Феникс проверил на себе. На спор. Чуть не обоссался уже на третьем. Яиц продолжить у него не хватило.       Неждан хмыкнул и посмотрел на овечку из-за плеча:       — Чекист выдержал первый. На втором просто хорохорился. На третьем уже на полу валялся. Долго и в слезах, — потом Гречихин с ухмылкой громко прошептал: — Мужик реально чуть не описался… а он архидемонов пинает.       Архимаг недовольно оскалилась. Ведь скунс сегодня выкинул её в море. И теперь, оказывается, она ниже в пищевой цепочке, чем какой-то Сергей.       — Джеффри не мой коллега. Он отступник… — процедила Аконит-Ланолин. — И этот плешивый шарф не смеет зваться архимагом!       Сергей даже не дослушал чернокнижницу и с демонстративным равнодушием вернулся к «Танзаниту»:       — Я тебя предупредил, бабуля.       Аконит-Ланолин прекратила упражняться с Сергеем в остроумии. Она бесстрашная, но не слепая. Видела, что у Анатольевича не только торчало круглое пузо — Михута был даже выше и крупнее Неждана. Старушка понимала, что он мог втащить кулаком так, что человек-культурист или даже огромный зети сложился бы гармошкой.       — Эй, главный инспектор хмурых бровей. Ну помоги ты бедной женщине.       «Разящий Рассвет» вздохнула. Она, спрятав руки за спиной, уже отошла как можно дальше от колдуньи — но овечка опять встала к ней вплотную.       — Подскажи, где Стоун-Чистотел. Не то меня сейчас удар хватит от собственного воспитания, — повстанка отжала ещё мокрые волосы.       Неждан, наблюдавший за цирком со стороны, уже хотел было подойти к мобианкам. Однако Салли, не глядя ни на овечку, ни на медведя, жестом запретила Гречихину встревать. Паладин пожал плечами.       — Ваше понимание о воспитании отличается от общепринятого.       — Ой, да ладно! Я ведь тебя очень вежливо прошу об одолжении.       Альфа-коммандер долго косилась на верховного мага. Потом, отстукивая острым каблуком, она повернулась всем корпусом к чернокнижнице.       — Пожалуйста, прекратите отвлекать меня. Это последнее предупреждение.       Аконит-Ланолин надула губы. Свела брови к переносице. И все-таки шагнула от «Разящий Рассвет». Смотрела на бурундучиху, как обиженная девочка.       — Понятно, чё от тебя мужики бегают табунами. Они тебе цветы, а ты им плёткой по морде. Уже армию от простой жизни не отличаешь.       Придерживаясь за посох, овечка начала пританцовывать. Однако рассуждала она с очень серьёзным лицом и водила глазами по меха-титану.       — Я на месте Эспантодора тоже бы от тебя свалила, — старушка щёлкала пальцами. — Мучачо очень травмированный вышел, как я погляжу.       Писк от её сапожков-панд прорывалась даже сквозь шум работы. Он сильно бил по ушам. Сергей постоянно отрывался от сварки, иногда поднимал защитную маску и бранился сквозь зубы.       — Ну а что Феникс? Скунс просто боится тебя, — Аконит-Ланолин крутила посох и перебрасывала его из ладони в ладонь. — Он хочет любви, а не БДСМ — жизнь и так раком его поставила.       На лицо Салли наплыла тень, а её глаза почти исчезли в ней. Бурундучиха стиснула зубы. Аконит-Ланолин заметила это — и широко улыбнулась.       — Как давно ты виделась с Палачом и Реквием? А с дедушкой? — овечка прищурилась. — Может, тебе по душе годами не видеться с близкими. А я хочу разорвать этот порочный круг. Длиною в тридцать лет.       Тень сошла с «Разящий Рассвет», а её лицо снова стало непроницаемым.       — Вижу, ты понимаешь мою боль. Так что спрашиваю ещё раз, — прекратила танец верховный маг. Она оттарабанила: — Где. Стоун. Чистотел?       Салли покосилась на Неждана и Сергея — паладин снова общался техником:       — (рус.) Бесит эта бабка с пищалками, — пробурчал Анатольевич. — Ты-то чего не вмешиваешься, богатырь хренов?       — (рус.) Беситься — вредно, — безмятежно ответил крестоносец. — Против командира не попрёшь. Запретила лезть — значит, так надо.       Они почти сослуживцы. Сергей часто работал в штурм-отрядах Неждана.       — Ты правда ни разу не пил и не курил? (рус.) — невзначай спросил Михута.       — Не поверишь, я даже в «Генезис-13» не сорвался. Даже когда потерял семью и сидел в плену у вампиров (рус.), — Неждан сказал об этом… слишком спокойно. Будто говорил о погоде.       Правда, с большим «но»: Анатольевич терпеть не мог, когда его работу комментируют. Поэтому Гречихин обсуждал с ним нейтральные темы.       — Долго в молчанку будем играть, ясна сабелька? Я могу и продолжить.       Салли снова посмотрела на Аконит-Ланолин:       — Сергей. Неждан. Прошу, отвлекитесь ненадолго (рус.), — вдруг по-русски заговорила «Разящий Рассвет», сжимая рукоять меча на поясе.       Гиперборейцы тут же замерли. Медленно повернули головы к Салли.       — Разрешаю вам вывести её. Сделайте это. Немедленно. (рус.)       — Да ладно, нахуй. Наконец-то (рус.), — Сергей отложил инструменты.       Медведи мешкали всего секунду — и вот, два громилы уже подгребли к овечке с посохом. Чернокнижница не поняла, что тамплиер приказала, но всё распознала по интонации.       — Как вы смеете?!       — В следующий раз вас арестуют. И под трибунал, — бросила Салли.       Не успела Аконит-Ланолин изрыгнуть новые оскорбления, как Неждан с Сергеем уже подхватили её под руки и потащили к выходу. Аккуратно, чтобы не сломать кости, но крепко, чтобы повстанка не могла вырваться.       — Ха, болваны! В моей власти все четыре стихии, а не только земля!       Овечка зажглась фиолетовой аурой — и вспыхнула молниями. Она ударила медведей током… но магическая энергия просто сползла с их жёсткого меха, как вода с гусей. Паладин и техник даже не замедлились.       — На гиперборейцев не действует магия, — сказал Гречихин, но с такой издёвкой, будто извинился, что в магазине больше нет скидок.       — ВСМЫСЛЕ, БЛЯТЬ?! — потушив ауру, забрыкалась чернокнижница.       Салли выдохнула — и вышла из образа сурового генерала. Она устало опустила плечи и закрыла глаза. Её сердце пропустило несколько ударов во время тирады овечки, и сейчас щемило глубокой тоской.       — Я буду чаще проводить время с семьёй. Как закончу с Оверлордусом.       «Разящий Рассвет» молитвенно сложила ладони и приложила к носу:       — Простите меня… Палач и Реквием. Я обязательно к вам вернусь.       Старший техник толкнул толстую металлическую дверь. Медведи начали раскачивать колдуньей, как большим мешком с мусором.       — Давай, Серёга! — скомандовал Неждан. — Раз. Два. Три!       Овечка улетела в сумрак. В следующее мгновение Аконит-Ланолин уже морозила хвост в февральском сугробе — в десяти метрах от ангара. Глаз старушки дёргался так, будто хотел сплясать чечётку.       — Будь вы прокляты! Я вам всё припомню! — погрозила кулаком овечка.       Архимаг пискнула и закрыла голову руками — Неждан выкинул вслед её посох. Однако Аконит-Ланолин продолжила орать:       — И тебе, спидозная шлюха Рассвет! И твоему мерзавцу Фениксу! И всему вашему тухлому сброду вместе с вашим дебильным дедом!       Сергей, с хрустом проминая снег берцами, вышел к повстанке:       — Зря ты так.       Не успела колдунья осознать, что происходит, как техник положил ладонь ей на лоб. Анатольевич максимально оттянул палец, не сгибая:       — Закройся уже, бабка ебаная.       ДЫЩ! Овечка окосела, её глаза разъехались. Колдунья развалилась в снегу, но осталась в сознании. Архимаг разевала рот, как рыба на берегу.       — Не слишком жёстко с ней? — спросил Неждан, когда Сергей вернулся, отряхивая руки. — Почтенный возраст, все дела.       К выбитой из мира овечке подбежал её слуга-пчелёнок. Всё это время Белфаус караулил Аконит-Ланолин возле ангара — теперь мелкий и пухлый, но сильный коротышка взвалил хозяйку себе на руки, чтобы не позволить бабушке замёрзнуть в сугробе.       — Жёстко? Мужик, с ней ещё обошлись смехотворно мягко! — воскликнул Михута. — Хотя бы один фофан она заслужила.       Потом с пронзительным скрежетом закрыли тяжелую дверь. Щёлкнул замок.

***

Эггмоперия. Окрестная Вселенная Эггманлэнда. Галактика «Андромеда». Звезда Аламак.       Уголок космоса, выбранный Канцлер, был красив ровно настолько же, насколько чужд всему живому. И даже в сердце гравитационного шторма ни одно пёрышко не вздрагивало на бежевой Наивысшей.       Застывшая серебряная платформа парила в золотисто-голубом свете двух солнц. Холи-Сэвэдж стояла на краю и смотрела в тёмную глубину: эта Вселенная уже опустела — нежить промчалась здесь несколько дней назад.       И после марша смерти здесь ещё и прошли очистительные костры — добить выживших. Холи-Сэвэдж лично отдала приказ:       — Никому в порче пощады нет… сожгите их. Сожгите их всех!       Из пустоты, прямо из дымки, вынырнула Глори-Шайн. Её ртутное розовое тело, обычно сияющее ярким глянцем, сейчас поблёкло. Стало матовым и тусклым — словно она пыталась слиться с туманом, стать незаметнее.       — Я не понимаю. Почему вы… то есть, почему мы так не любим смертных созданий? — спросила посланница тихо, почти шёпотом.       Холи-Сэвэдж в ответ махнула крылом вниз. Под платформой, на поверхности мёртвой планеты, горели костры. Десятки. Сотни. Они тянулись до горизонта — ровные линии огня, как посадочные полосы для самолётов богов. И в каждом костре кто-то шевелился.       Только потом Канцлер пояснила:       — Демоны и смертные горят вместе. Потому что нет разницы.       Глори-Шайн смотрела и не могла отвести взгляд. Она видела лица. Смертные лица. Детские лица. Они не кричали — они уже не могли кричать. Но их губы шевелились. Молились. Или проклинали. Или просто звали маму.       — Огонь не убивает — он очищает. От несовершенства и пороков.       В этот момент подлетело существо, похожее на мобианца: глаз циклопа на всё лицо, на голове птичьи крылья — ими оно летало; обручи-нимбы вокруг рук и ног, а тело — имитация злато-белого костюма, из хитина. В его когтях бились двое — демон и смертный. Девушка-волчица плакала, проклятый крокодил ругался. Они оба были изранены — но живы.       — Госпожа Канцлер, — прошелестел монстр. — Очередная партия. Куда их?       — В костёр. Вместе. Как всегда, — Холи-Сэвэдж даже не обернулась.       Слуга кивнул и утащил пленных вниз. Глори-Шайн видела, как огонь вспыхнул — и услышала совместный крик. Один. Короткий. Потом — тишина.       — Смертные пожирают другие материи, других существ. Прям как демоны — и тоже, как демоны, ставят плоть превыше разума.       Глори-Шайн недоумённо моргнула белым глазом. Она не до конца понимала, о чём речь — её собственное тело не нуждалось ни в пище, ни в её переработке. Не знало боли. Не ведало усталости. Оно просто было.       Холи-Сэвэдж указала на пролетающего мимо ещё одного прислужника:       — Однако мы можем это исправить… и не только огнём. Мы можем позволить им преобразиться через бремя миссионеров. Послужить Свету, чтобы в конце времён войти в потерянный рай, — бежевая Наивысшая усмехнулась, почти с иронией: — Было бы неправильно не давать недосуществам возможности выслужить право быть полноценными — и отринуть алчность, гордыню, похоть и остальные низменные пороки.       Глори-Шайн пристально смотрела на свою начальницу. Потом посмотрела на миссионера, который нёс ещё одних пленников — когда-то он был смертным, но потом его ангелизировали и превратили в причудливое создание. Молодая Наивысшая до сих пор не понимала, по каким критериям инквизиторы Апокрифа решали, кто достоин искупления, а кого без права на милосердие сжигали огнём и светом.       — Откуда у вас такие познания о смертных, о величайшая Канцлер?       Глори-Шайн снова опустила взгляд на костры. Десятки, сотни миссионеров под надзором крылатых глаз поддерживали огонь, привязывали жертв к белым столбам-монолитам. Когда-то миссионеры были такими же пленниками — и выбрали ангелизацию, чтобы остаться в живых, — но сегодня такой акции не предвиделось. Жизнь в обмен на право плакать, страдать, наслаждаться жизнью… и быть свободным. Даже у проклятых слуг демонов-Экзе больше свободы — им хотя бы разрешено чувствовать и ненавидеть своих хозяев.       А здесь — только служение. Только пустота. Ад — под райским фасадом.       — Я исследую причины ереси, поэтому я изучала недосуществ. Ну, там, через стены наблюдала в их домах и в роддомах, — наконец, ответила Канцлер.       Глори-Шайн представила, как Канцлер, невидимая, парит над роженицей и смотрит на неё с презрением. Не для того, чтобы понять или защитить, как ангел-хранитель, а для того, чтобы осудить.       — Могу представить, как вам было неприятно за этим наблюдать.       Рога на голове Холи-Сэвэдж начали вытягиваться, удлиняться и почти коснулись шипастого нимба. Теперь она стала похожей на козла.       — Ну да, неприятно. Зато чувствовала облегчение, когда я… так скажем, вмешивалась в процессы рождения. Когда убиваешь не одно, а сразу два, а то и три недосущества одним взмахом крыла — это приятно.       Глори-Шайн не захотела дальше вникать в подробности «хобби». Где-то там, за пределами этой мёртвой Вселенной, кишели другие Вселенные, другие миры смертных — влажные, грязные… но полные жизни.       — То есть, Апокриф ненавидит смертных просто за... ? — Глори-Шайн даже не смогла подобрать, за что именно.       Холи-Сэвэдж отвернулась, закрыла глаз и вздохнула звоном колокольчиков. Канцлер видела сомнение в душе посланницы, и решила его выжечь — не огнём, но словами.       — Их жалкая природа несовершенная, на которую без омерзения смотреть невозможно, — её шипастый нимб начал вращаться.       Ветер, которого не могло быть в космосе, пронёсся над платформой. Он всколыхнул крылья на голове Глори-Шайн, чуть не расплескав их.       — Если демонов можно сравнить хотя бы с водорослями, то смертные — это бактерии. Про аномалий я вообще молчу — тут даже мата будет маловато.       Холи-Сэвэдж остановила вращение нимба крылом — он заискрился:       — И мы, как врачи в чумном бараке. Поэтому мы не просто «Высшие». Мы — «Наивысшие», потому что нет никого выше нас.       Глори-Шайн снова посмотрела на костры «инквизиции». Она уже видела эти костры, летала над ними — сотни раз. И каждый раз что-то внутри неё сжималось — не от ужаса, а от чего-то другого. От понимания: эти смертные боялись, как она сама — когда была маленькой и боялась темноты космоса.       — А когда они плачут — это тоже гадость? — спросила Глори-Шайн.       — Да, тоже гадость. И грязь.       И вдруг их окружили крылатые глаза.       — Смертные — это грязь! — запела Канцлер, раскрыв крылья.       И её прислужники-глаза начали пародировать литургию:       — Грязь! Грязь! — подпели глаза.       — Но огонь — чист! — продолжила напев Холи-Сэвэдж. — И пепел их развеется по звёздам!       — По звёздам! По звёздам!       — Пусть горит костёр до неба! И Мультивселенная станет чище!       — Чище! Чище!       Холи-Сэвэдж резко вспыхнула, как один из костров на планете внизу — и в этом пламени её рога стали особенно длинными, особенно козлиными:       — Всё исцеляется огнём!       Крылатые глаза пустились в хоровод и весело проскандировали:       — Всё исцеляется огнём! Всё исцеляется огнём! Всё исцеляется огнём!       Глори-Шайн отшатнулась — ужасающий мюзикл. Она вспомнила женщину, которую видела во время разведки в одном из миров Эггмоперии. Та сидела на крыльце, прижимая к груди младенца, и пела колыбельную. Лицо у неё было уставшим, но счастливым. Никакой «грязи». Никакого «гадости».        — Но… госпожа, я не понимаю. По-моему, природа смертных так и задумывалась по концептам из Всевышнего… нет?       Только сейчас Глори-Шайн поняла, что сказала — и почти проглотила конец фразы. Глаза-подпевалы отпрянули в темноту в искреннем испуге.       — Ещё раз произнесёшь слово «Всевышний», и я прикажу сжечь тебя.       Глаз Холи-Сэвэдж вспыхнул ярким белым светом:       — Я Ж СКАЗАЛА — НЕТ НИКОГО ВЫШЕ НАС! — взревела Канцлер мужским басом. — БОГИ И ХОЗЯЕВА МУЛЬТИВСЕЛЕННОЙ — ТОЛЬКО МЫ!       Ртутное тело посла пошло волнами, теряя форму. Глори-Шайн закрылась собственными крыльями от начальницы и стала похожей на розовый кокон.       — Послушай, дитя, — Холи-Сэвэдж сорвалась на ледяной шёпот, и она сощурила глаз. — Даже если Создатель и существовал — то, выходит, Он бросил нас, когда наши предки ещё были Первородными Ангелами.       Бежевая сущность медленно сблизилась с ртутной сущностью:       — Но всё куда проще: Его никогда не существовало. И бросать нас некому.       Аура Канцлер болезненно мигала. Её нимб, такой яркий... вдруг исчез.       — Поэтому Алиса и весь её сброд, которые смеют тоже звать себя «Высшими» — так ничтожны. Они лишены бессмертия, потому что лепечут о том, чего нет… и погрязли в мракобесие с этим тупым субъективным добром!       — Выходит… другие ангелы тоже подлежат истреблению? — тихонько и жалобно пропищала Глори-Шайн.       — О, наконец-то! Вижу проблеск здравого! — Канцлер перестала выжигать взглядом. — Свет не знает жалости — а недоангелы жалеют. Значит, они имитация Света. Разве солнце виновато, что воск плавится?       Глори-Шайн ответила, но иначе: её нимб загорелся. Маленький, тонкий, но он сиял золотом ярче, чем Аламак и почти затмевал собой Холи-Сэвэдж — чья светлая аура полностью исчезла.       — Вот именно. Солнце, звезды — просто есть. И без них не может быть жизни, потому что они центры планет. Лишь по воле звёзд Вселенная живёт и расширяется — также и про Свет. Все эти россказни про любовь и милосердие — это не про Свет. Свет — это про созидание и творение, а планеты рождаются и без всякой морали.       Холи-Сэвэдж хлопнула крыльями и резко отвернулась от подчинённой. Над её рогатой головой снова появился потерянный нимб, а аура вокруг её шахматной фигуры снова загорелась.       — Итак, ближе к делу, — спокойно вернулась из ярости Канцлер. — Роза Ветров тебе сказала, что Принцесса Проклятых готова уничтожить Эггмоперию вместе с армией демонов. Правильно?       Крылья Глори-Шайн разомкнулись и белый глаз осторожно выглянул наружу. Она отчиталась — потому что молчать здесь подобно смерти:       — Смертные готовятся к эвакуации. Принцессу Проклятых подключили к механизму в Эггманлэнде — он и активирует протокол «Кодек Зари». Оверлордус, Владыка Смерти, пока не знает об этом протоколе, в отличие от Тёмного Соблазна — правда, Владычица Декаданса не собирается отступать.       Холи-Сэвэдж приложила маховое перо к рогатому глазу:       — Хорошо. Итак, как сделать так, чтобы Эггмоперия взлетела на воздух… со стопроцентной гарантией? И чтобы наши воинства тоже не задело?       Глори-Шайн окончательно развернула крылья. Её лапы сами по себе сложились в молитвенный жест — будто она, сама того не осознавая, просила Мультивселенную о спасении. Из этой чёрной мессы.       — А миром… нельзя это решить? Поговорить с повстанцами или… с силами Альянса? — пробормотала Глори-Шайн.       — Ты можешь попробовать, но эти дикари даже не дадут сказать тебе слово. Они тебя просто расстреляют, потому что ненавидят Свет.       Холи-Сэвэдж поджала крылья. Лишь сейчас Глори-Шайн заметила, что перья начальницы не излучали собственный свет, а только звёздные зайчики.       — Но ведь мы сами… ладно.       Крылатые глаза-подпевалы пристально наблюдали за ними. За живым «ферзем», которого почти поглотил свет звезды. И за кротко стоящей «девушкой-ангелом», чей нимб упрямо пробивал космическое сияние и полумрак, словно лучина через ночь — в обесточенном доме.       — Что «мы сами»? — нахмурилась Канцлер.       Глори-Шайн взглянула на собственные крылья и провела пальцем по ним. При касании ртутные перья звенели и сверкали, а внутри них словно плескались созвездия. Её гуманоидное, почти человеческое тело в последнее время сияло намного сильнее прежнего.       — Сами отвергаем дипломатию со смертными… и уничтожаем их молча. Без лишних разговоров, — грустно произнесла молодая Наивысшая.       Глори-Шайн опустила голову и крылья к полу. Ей снова захотелось заткнуть уши — но ушей у неё нет, и слышала она всё душой, своим ядром. Миссионеры и глаза-ангелы затянули заунывную песню — панихиду сожжённым на кострах смертным и проклятым, — но от которой послу Апокрифа всегда хотелось спрятаться, ещё с самого своего рождения. Не потому, что она была тяжелой — а потому что в ней скрывалась также насмешка над смертями.       — Ты задаёшь слишком много странных вопросов, — вдруг произнесла Канцлер. — Задаёшь те же вопросы, что Твайлайт-Рэдианс.       Глори-Шайн закрыла оба глаза — второй был на туловище. С закрытыми глазами проще вслушиваться — и во время панихид на массовых сожжениях молодая Наивысшая постоянно ловила себя на мысли, что смертников варят в котлах и тычут в них вилами.       — Тоже хочешь удариться в ересь? — почти промурлыкала Холи-Сэвэдж, даже не оборачиваясь. — Сегодня ты любопытствуешь, завтра будешь рассуждать про любовь, как твой папаша? А послезавтра пойдёшь лобызаться с недосуществами и Богами Хаоса?       Глори-Шайн не знала своего отца — Твайлайт-Рэдианса изгнали из Апокрифа, когда она была ещё ядром в колыбели, за пару лет до гибели Зеро-Фейла. Она не знала, на чём именно его поймали — кроме как на ереси, — однако каждый раз, когда кто-то произносил его имя, розовая Наивысшая испытывала ужас… но не перед этим эггмоперским Херувимом.       — Я… я… я даже помыслить об этом не могу! — в голосе юной Наивысшей пропало сверхъестественное эхо. Она заговорила, как человек.       Ложь. Глори-Шайн врала ей в лицо (в глаз). Она уже помыслила. В тот самый момент, когда поняла, что колыбельная той женщины звучит красивее, чем гимны Апокрифа — и Канцлер это чувствовала.       — Тогда помоги придумать для меня план, как заставить аномальную девку сжечь собственный гадюшник, что зовётся Эггмоперией.       Искры в космосе сгустились. Сверхъестественный чёрный дым повис между Глори-Шайн и Холи-Сэвэдж. Запахло серой и кипящей кровью.       — Всё во имя-я-я Света… — похоронной песней затянули глаза из мрака.       — Иначе тебя тоже — на костёр. Вместе с нечистыми формами жизни.       Глори-Шайн задрала голову кверху — будто к небу. Она чувствовала себя на дне океана — оставленной, брошенной душой. Чувствовала, как внутри разливался холод. Не тот космический холод Апокрифа, к которому она привыкла за века существования. Другой, чужой, почти... смертный.       — Но без награды я тебя не оставлю, — повернулась к ней Холи-Сэвэдж и улыбнулась взглядом: — Я расскажу тебе о твоём отце. О Твайлайт-Рэдиансе.       Глори-Шайн так и не посмотрела на Канцлер — продолжила разглядывать густую россыпь далёких звёзд. Как будто она там кого-то искала, но не находила, — и её накрывала печаль. Та самая, что преследует уже столетия.       — Я подумаю. Дайте мне время, — снова вернула себе эхо Глори-Шайн, как и подобает Наивысшему, и, наконец, опустила голову.       И всё же — впервые за тысячелетие жизни — Глори-Шайн не хотела, чтобы Эггмоперия сгорела. Не потому, что любила смертных, как её отец, а потому что ей надоело ненавидеть без причины.       — Хорошо. Подумай, — почти ласково разрешила Холи-Сэвэдж. — И над своим поведением подумай тоже.       Глори-Шайн кивнула, спрыгнула с обрыва и помчалась по космосу. Быстро маша крыльями, как воробушек, она пролетела мимо Деф-Тола — парящий гигантский меч из монолитного света покосился на неё немигающими глазами. Этот чудовищный ангел, что сегодня был с небольшую планету, вскоре повернулся со скрежетом — и проводил её путь глазами змеи.       — Смертные не хуже нас. Они просто… другие, — прошептала про себя Глори-Шайн. — Ведь их души тоже бессмертны — как и наши души.       Глори-Шайн оставляла за собой шлейф, словно падающая звезда. Она летела не в сеть миров Апокрифа — а в полуразрушенный город, на эггмоперской границе, где сидела женщина с колыбельной — возможно, она всё ещё жива. Проверить. Убедиться. Успокоиться.       — Деф-Тол.       И по первому зову Холи-Сэвэдж, поглотив собой весь горизонт, медленно поднялись три гигантских голубых глаза — и нависли над платформой, как три луны. За ними вращался кусочек невероятного нимба — пульсировал, как горизонт чёрной дыры.       — Проследи за ней, — даже не обернувшись к Наивысшему, приказала Канцлер. — Если она отправилась к смертным — сожги их. Ещё не поздно настроить скрипку и взять верную ноту.       Не сказав ни слова, Деф-Тол также медленно опустился с протяжным гулом.

***

Эггмоперия. Окрестные Вселенные Эггманлэнда. Зона Вне. Бункер «Даат».       Ветер Зоны Вне рвал одежду и сыпал в лицо пеплом. Перрон возле бункера «Даат» давно утратил величие: каменные плиты в трещинах, кое-где — стальные заплатки. Оранжевые лампы мигали — будто даже электричество здесь не было уверено, что доживёт до утра.       Космопоезд — массивный, угловатый — уже гнал двигатели: тусклый блеск обшивки мерцал в прожекторном свете, пар вырывался из-под днища. Техники в промасленных комбинезонах метались в кабине, что-то выкрикивали Банни-Вендиго. Крольчиха — рукава леопардовой кофты закатаны — не отходила от панели и поглядывала на голограмму от Сворда.       — Я обязан поехать с вами! — кричал сорванным голосом Тейлз-Модеус.       Учёный вцепился, как разъярённый зверь, в рукав Бига-Экзорциста — буквально пытался удержать мобианца, которого вот-вот потеряет. Ветер растрепал ирокез лиса, превратив волосы в нелепый фиолетовый куст.       — Не пущу я тебя, сынок. Ты с Эми тут останься, — демибог положил тяжёлую ладонь на плечо персикового лиса.       Тейлз-Модеус дёрнулся, пытаясь высвободиться. Однако хватка большого кота была мягкой, как объятие, и несокрушимой, как гранит.       — Воин ты знатный, калина цветная — и слепой заметит. И чары твои грозные, в Магии Хаоса равных тебе нет, — Биг-Экзорцист говорил тихо и медленно. — Да только сейчас ты на пределе — свеча, что вот‑вот догорит.       — Я не догораю! Пускай Салли останется вместо меня!       Салли-Реквием вздрогнула. Фраза учёного царапнула по ней, как тупым ножом, будто она была не важна для спасения брата.       — Эй! А ну не смей решать за меня! — бурундучиха сняла с себя разноцветный парик и выбросила его в ближайшую урну. — Я поеду, а ты — останешься. И это не обсуждается!       — Заткнись, малявка! — рявкнул учёный. — Ты девка молодая, тебе ещё жить и жить, а я уже свою жизнь прожил!       Голубой камень в груди Акорн звонко и злобно засвистел:       — Какой, блин, «жить и жить»? Ещё три месяца — и нам всем хана от Овера!       — Не орите, пожалуйста, — притушил обоих мобианцев Бог Хаоса. — А ты послушай-ка меня ещё разок, Модеус.       Кряхтя, Биг‑Экзорцист присел на корточки, и жилет, пропахший илом и тиной, туго обхватил его могучую спину. Их взгляды сошлись: бездонные болотные глаза демибога напротив уставших, воспалённых глаз персикового лиса — словно два мира, столкнувшиеся на одном уровне.       — Сядь с Эми в бункере. Не потому, что от вас помехи ждём. Нужен кто-то, кто подле моего внука будет.       Демибог смотрел на ученика — строго, как генерал на провинившегося солдата, и с тёплой грустью, как дед на внука, опять попавшего в переделку:       — Так сердцу моему спокойней, коли знаю, что лисёнок не останется наедине с вампирской хворью. Я понятно объясняю?       Тейлз-Модеус сжал руки в кулаки. Пока молчал: в его горле застал ком размером с кулак — который он не мог ни проглотить, ни выплюнуть.       — Если пробудится он, одержимый Тьмой, — ты исполни свой долг без лишних слов. А если жизнь от него уйдёт — не дай мальчику уйти в тишину одному: проводи, как родного, как воина, и отдай ему последний поклон.       От его спокойных слов Тейлз‑Модеус содрогнулся и побелел:       — Ты говоришь просто ужасные вещи…       Персиковый лис попытался оскалиться, но губы не слушались — они тряслись, как у ребёнка, который изо всех сил старался не заплакать. Он хотел возразить, сказать, что Тейлз-Палач выживет, что они найдут другой способ, что дедушка сам вернётся и всё исправит. Но ничего не выходило.       — Я тебя инструктирую, сынок, — Биг-Экзорцист поднялся с корточек.       Тейлз-Модеус снова открыл рот — но оттуда вырывался только хрип.       — Он прав. Пойдём, пупсик.       «Прекрасная», что стояла за спиной лиса, мягко потянула своего жениха назад. Учёный упирался, скользил кроссовками по льду, оставляя глубокие борозды, но с каждым шагом его сопротивление слабело.       — Сейчас выпьем чаю с ромашкой, поедим пряничков с мятой. Дам тебе успокоительные, и ты ляжешь спать, мой хороший, — проворковала Эми, нежно, но настойчиво оттаскивая его к тускло освещённому входу в бункер.       — Нет… нет… нет!       Тейлз-Модеус пытался кричать, но из горла выходил лишь сиплый лай.       — Пошли-пошли, не выпендривайся. А то по башке тебе дам.       Тяжелая дверь в «Даат» с лязгом закрылась.       — ДЕДУШКА! САЛЛИ!       Крик лиса взорвался в последний раз — и за дверью наступила тишина. Соник-Эхо потерянным взглядом уставился на гермодверь в бункер.       — Эй, цыпочки. Надеюсь, вы уже закончили сопли на кулак наматывать?       Банни‑Вендиго подошла к компании — ступала тяжело, но осторожно, по скользкому льду. Она чертыхалась — и дважды едва не укатилась на рельсы. Леопардовый костюм уже пропитался маслом, поверх него легла куртка с эмблемами Эггмоперии, явно чужая. Сумка, где хранились документы и письмо от мужа, привычно болталась на плече.       — Короче, дело такое. Я, канеш, могу стать для вас машинисткой, но я не управляла этими дылдами уже… уже… уже лет пять-семь, наверна, — Банни-Вендиго в конце начала заикаться от стресса. — Бр-р-р, как тут холодно…       Детектив, уперев руки в бока, окинула взглядом космопоезд с напускной неправдоподобной уверенностью:       — Раньше-то, бывало, хоняла составы, пока мой цвяточек стихи строчил, а киса команды раздавала налево-направо. А теперьче боюся, как бы не перепутать, хде газ, а хде тормоз.       — Ты водила поезда? — удивлённо спросил Соник-Эхо.       Нулевой выдыхал пар и тёр ладонями плечи. Он выглядел, как замёрзший мокрый воробей, но пока выглядел бодро — ему даже не хотелось спать.       — Было дело. Рассказала бы про свой опыт, да вот настроение ниже плинтуса. Ну, а Свордик мне поможет освежить память.       — Мы в тебя верим, Банни. У тебя всё равно нет выбора, — твёрдо поддержала Салли-Реквием.       — Пасибки, Салли-снежок. Я тоже в себя верю. Будем надеяться, что оно, как лисапед — один раз научился и уже не забудешь.       Детектив, постоянно скользя, как корова на льду, кое-как подвалилась к локомотиву и залетела к офицеру, словно ушастая горилла. Повстанец что-то начал объяснять и тыкал пальцем в схему — сосредоточенная Банни-Вендиго склонила голову и скрестила руки на груди.       — Ты чё мне тут чешешь? Выжми всю воду из своей болтовни, — вдруг заговорила детектив. — Ты мне покажи, хде тормоз, хде газ, а хде бибикалка.       — Прошу прощения? Бибикалка? — вскинул брови военный.       Из коммуникатора Банни-Вендиго донеслось пояснение от Сворда:       «Техническое название: ревун. Объединяет функции тифона и свистка. Рекомендация: не использовать вблизи хрупких органических форм жизни»       — Да, точно! Бибикалка! — торжествующе подняла палец крольчиха. — Люблю сигналить и живность пугать.       Салли-Реквием подошла к Бигу-Экзорцисту. Бог Хаоса мягко и осторожно приобнял её, укрыв от ветра и холода.        — Ты бы хоть перчатки надела. Руки отморозишь.       — Не отморожу, дедуль. Я ведь сама морозная, — Акорн младшая прижалась щекой к грубой ткани. — Сейчас важнее, чтобы эта дылда на колёсах не развалилась на середине пути.       Соник-Эхо тоже подошёл к демибогу:       — Эй, дедуль.       — Да, соколик быстроногий? — склонил уши к ежу древний охотник.       Поезд перед ними пронзительно загудел. Его фары прорезали серую мглу, как два тоннеля в никуда.       — Почему ты не можешь снова телепортироваться? Прям в Эггманлэнд.       Огромный кот нахмурился. Немного подумал. Потом размеренно начал излагать — будто объяснял внуку, почему нельзя ловить рыбу в грозу:       — В столице, вишь, с порталами-то всё на свой лад сделано — уж крепкую переадресацию тёмные силы воткнули. И я, старый, той напасти не миную — тоже на нечисть нарваться могу. И коли щёлочку ту снова откроют стражи эггмоперские — толку всё равно не будет.       Соник-Эхо озадаченно почесал голову:       — Если ты такой крутой Турбодед, почему не попрём напролом? — ёж спрашивал без вызова, но с искренним недоумением. — Развалил бы всех этих полудохлых хуебе… э-э, то есть, всех этих полумёртвых негодяев.       Биг-Экзорцист устало, почти сонливо сомкнул веки:       — Мощь во мне бушует зверская — от неё цепи миров исчезают в одно лишь мгновение. Цель моя — внука спасти, а не пепелище после себя оставить. И не хотелось, чтобы к тому времени, как я до Соблазн-матушки доберусь, спасать уже было нечего, — и вот, из его Изумруда Хаоса полилась музыка, но не задушевная мелодия, тяжкий заунывный реквием.       Соник-Эхо демонстративно присмотрелся к Бигу-Экзорцисту и потёр подбородок. Хмыкнул. Покачал головой. Его нос сморщился от мороза.       — Я вас заслоню, будьте спокойны. Но и вы про дисциплину не забывайте: я тут за старшего, моё слово — закон. Без обсуждений.       Вдруг пурпурный кот резко прищурился и отвёл уши назад:       — Тебе всё ясно, Соник? — ледяной стужей громыхнул Бог Хаоса.       Тёмно-синий мобианец гаркнул от неожиданности. Потом сглотнул. Потёр себя за горло. Понял, что демибог явно не шутил насчёт своей чудовищной силы. Затем он вернулся к показной браваде.       — Я что, похож на главного хулигана? — разведя руки, протянул Нулевой.       — Очень похож, — подтвердила Салли-Реквием.       — Слыш! Я думал, ты на моей стороне! — наигранно возмутился вампир.       К компании снова направилась Банни-Вендиго:       — Так, ребята… АЙ!       Модельные сапоги крольчихи разъехались, и она едва не рухнула на шпагат.       — Тише ты, роднуля, — пробасил Биг-Экзорцист.       Демибог уже придерживал детектива за плечи. Потом древний охотник на демонов осторожно поставил крольчиху на ноги. Одёрнул на ней куртку.       — Спасибо, дядюшка Биг, — Банни-Вендиго подтянула штаны.       Соник-Эхо заскулил. Салли-Реквием лишь зевнула. Демибог стоял с ними — и вот, он уже был в десяти метрах от них. Ни ветра, ни вспышки — рыбак просто поменял своё положение в пространстве. Бесшумно. Бесследно.       — Да я сама дойду, пушистик.       — Не фырчи. Ножки береги.       И вот, Биг-Экзорцист, деловитый и бытовой, придерживал Банни-Вендиго под локоть и вёл её к мобианцам. Детектив не стала отказываться от помощи и держалась за кота, выплясывая на скользких стальных пластинах.       — Короче, сахарки, мы уже гхатовы тронуться. Главное, что не головой! — крольчиха громко, но неловко хохотнула. — Пора на погрузку. Собирайтеся.       Не тратя слов, Банни‑Вендиго махнула в сторону грузового отсека. Бронированные двери разошлись, обнажив полутёмное нутро: минимум содержимого — только ящики с боеприпасами в сетках да генераторы, что тихо ворчали в углу.       Соник-Эхо подошёл ближе к вагону и осмотрел затхлые пустоты.       — Ох, ёпт. Да мы же тут все кости переломаем, — оценил Нулевой.       — Тута есть, за чё держаться, — крольчиха отцепилась от демибога.       — Тебе легко говорить. У тебя-то королевские апартаменты.       Банни-Вендиго хмыкнула, но ничего не ответила ежу. Она потопала обратно к локомотиву, а потом взвизгнула — крольчиха мгновенно оказалась у «морды» поезда верхом на молниеносном рывке Бига-Экзорциста.       — Ты чё-то разбегался прям сегодня, — шутливо протянула детектив.       Потом она вскарабкалась в локомотив, где её ждал другой военный с бумагами. Он вручил ей ключ-карту и вернулся обратно на пост.       — Агась. Свеж ещё порох в пороховницах, — пробормотал демибог.       Биг-Экзорцист снова двинулся — и вернулся к ежу и бурундучихе.       — Слушай, — Соник-Эхо потёр красный от холода нос, — а ты на таких скоростях попадал когда-нибудь в ДТП?       — Попадал, конечно, ей-Хаос, — легко бросил Бог Хаоса, а потом ударил себя двумя пальцами по шее: — Особенно, когда выпивал много.       Салли-Реквием первой залезла в вагон:       — Дедушка, ты же никогда не выпивал.       — А вот неправда. Однако с выпивкой я давно покончил — и буянил я страшно по пьяни. И не только по пьяни, — без гордости возразил кот.       Салли-Реквием начала помогать Бигу-Экзорцисту подняться по крутым железным ступеням в вагон. Кот принял помощь, и продолжил бухтеть:       — Вон, погляди на братца своего, голуба. Парнишка наш не с чужого двора пришёл: в меня ведь пошёл. Видать, общая с ним у нас порода.       Демибог, несмотря на свои габариты, двигался легко — только половицы скрипели под его весом. Бурундучиха выбрала ящик и села на него, привалившись спиной к стене.       — Эхо, ты идёшь? — окликнула элитная охотница.       И в этот момент двери бункера снова открылись. На перрон вышел Рэдианс.       — Да, сейчас, — пробормотал Соник-Эхо, глядя на элитного Наивысшего.       Ангел снова был один. Он вышел только в позолоченной броне, которая тускло мерцала в свете оранжевых ламп. Его иглы, даже причёсанные, всё равно торчали в разные стороны, придавая ему вид рассеянного профессора.       — Значит, уезжаете, — встал рядом с Нулевым повстанец. — Так быстро.       — Да. Мы уезжаем, — ответил Соник-Эхо. — Навстречу к союзникам, потом… потом к Соблазн.       Одёрнув толстовку с надписью «Faker», Нулевой с разбегу запрыгнул в вагон:       — Дадим ей пиз… — ежа уколол взгляд рыбака: — Эм, то есть, звездюлей!       Рэдианс подошёл к вагону ещё ближе:       — Биг.       Бог Хаоса поднял голову:       — А-ась? Чего тебе надобно, Рэдик?       Херувим переводил взгляд то на вымотанную бурундучиху, то на прыгающего ежа, то на безмятежного, но собранного кота. Повстанец вцепился тонкими пальцами за створку и поднялся по скользким ступеням.       — Береги себя.       — Угу! — демибог отозвался, как лесной филин.       Рэдианс, склонив голову, исподлобья посмотрел на Соника-Эхо:       — Ты спрашивал, откуда я говорю, — вдруг произнёс Херувим.       Нулевой вздрогнул, а мурашки побежали по спине. Он не думал, что его дурацкий вопрос всплывёт здесь и сейчас.       — Я нашёл ответ, — поднял голову элитный Наивысший. — Я говорю сердцем. Это орган, который не лжёт. В отличие от рта.       Соник-Эхо хотел было съязвить, но осёкся. Его собственное сердце сейчас колотилось где-то в горле, а руки и ноги тряслись, как у больного старика.       — Хорош обниматься! У нас график! — высунулась из окна локомотива Банни-Вендиго. — Рэдик, чеши уже атсэль! Бешеные тебя там заждалися!       Херувим вздохнул церковным звоном. Ангел спрыгнул обратно на перрон.       — Удачи вам. Да пребудет с вами симфония крови и стали.       Салли-Реквием хотела вскочить, но Биг-Экзорцист поднялся с насиженного места раньше неё:       — Ты там тоже держись, дружище. Ещё не вечер, ещё повоюем.       Здоровяк, вцепившись мощными пальцами в сталь, ненадолго замешкал:       — Надеюсь, что не в последний раз гляжу на тебя, и мы не навсегда прощаемся. А то скучал так… что и говорить горько.       Потом демибог задвинул тяжелую створку с душераздирающим лязгом. Бог Хаоса отрезал их от бункера, от перрона, от Рэдианса. Внутри стало тихо.       Динамики затрещали. Оттуда раздался весёлый щебет женщины-ковбоя:       «Так, мальчики и девочки, слух сюда. Расскажу вам правила поведения в моём поезде. Запоминаем, записываем и рубим на носу!»       Тем временем Банни-Вендиго закончила предполётную проверку. Её большие пальцы быстро бегали по панели управления. Со стороны машинистского кресла поднялись тонкие усики нейроинтерфейса.       — Первое: не курить в тамбуре, потому что тамбура нетути. Второе: не писять с подножки на ходу — курдюк отморозите. Третье: если кто-то захочет выйти раньше своей остановки — дайте знать, я сама вас выкину.       Крольчиха повернула массивный рычаг. Где-то глубоко в недрах локомотива взвыли турбины, набирая обороты. Вагон слегка задрожал.       «Внимание, «Мидгард-Центр» вызывает борт «Голубая Стрела-12». Приём», — услышала Банни-Вендиго из динамиков мужской голос диспетчера, сухой, низкий и безэмоциональный. — «Назовите себя и цель следования».       Детектив нажала на кнопку связи:       — Борт «Голубая Стрела-12» на связи. Это капитан Д`Кулет, позывной: «Вендиго». Следую по маршруту «Даат» — «Эггманлэнд-Центральный». Груз: специальный состав, код «Иерихон». Пассажиров на борту: трое, плюс ещё я.       «Принято, «Голубая Стрела-12». Ожидайте разрешения на отправление».       В кабине замигали индикаторы. Компьютер со Свордом, подключившийся к системам поезда, транслировал Банни-Вендиго на голографический экран данные о давлении в магистралях, температуре реактора и состоянии путей.       «Путь свободен на две тысячи триста световых лет впереди. Дальше — задымление сверхъестественной природы. Возможны помехи видимости», — доложил искусственный интеллект. — «Примерное время следования из пункта А в пункт Б — два часа сорок шесть минут».       — Принято, Свордик, — подмигнула Банни-Вендиго, будто бы система могла видеть её лицо. — Да хранит нас Хаос Милосердный, чё ли.       Крольчиха щёлкнула переключателями — космопоезд окружило силовое поле. На отдельном экране появилась схема состава и показатели защиты. Всё зелёное. Поезд цел. Щит — сто процентов.       «Внимание, «Голубая Стрела-12». Разрешаю отправление. Повторяю, разрешаю отправление. Следуйте по маршруту. Счастливого пути».       Банни-Вендиго положила руку на рукоять тяги. Выдохнула. И медленно, плавно потянула рычаг на себя.       — Ладненько. Надеюсь, хоть докатим до крайних позиций союзников.       Поезд дрогнул. Его колёса провернулись, сцепляясь с рельсами, и гигантская машина двинулась вперёд. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. За окнами поплыли огни и фигура Рэдианса, застывшая у края платформы.       «Готовьтесь, страусята! Ща будет трясти!» — предупредила крольчиха.       Свет резко погас. Космопоезд взвизгнул — пассажиры подлетели, — и сорвался в рывок. Всё скрылось в серой мгле на огромных скоростях.       — Да какого хрена в Эггмоперии такие дурацкие поезда?! — истошно заорал в темноте Нулевой, собирая лицом стенки вагона.       Вагон выровнялся. Свет вернулся. Соник-Эхо лежал вверх ногами, раскинув руки. Салли-Реквием кое-как удержалась на ящике, уже почти порвав сетку.       — Чудно. Чудно-о… — выдохнул Биг-Экзорцист.       Бурундучиха и ёж задрали головы. Под потолком, словно кошка, вцепившаяся в штору, замер обескураженный демибог. Потом пурпурный мобианец стал спускаться по стене — точно гигантская муха с присосками на обуви и перчатках. Усевшись на пол, Бог Хаоса пригладил волосы.       Поезд набирал скорость, унося их в сердце тьмы. Впереди была столица, окружённая нежитью. За её рубежами — Оверлордус, Тёмный Соблазн и армии архидемонов во главе с падшим архангелом Экзектором.       — Итак. А теперь развлекайте меня, — вдруг нагло потребовал Нулевой.       Соник-Эхо развалился на треснутом ящике, как султан на троне, закинул ногу на ногу и начал щёлкать пальцами. Биг-Экзорцист и Салли-Реквием недоумённо посмотрели на колючего парня.       — Ёжик, — медленно поднял длинные уши рыбак. — Мы, часом, в цирке?       А расхлябанный Соник-Эхо так и смотрел двух самых опасных существ в Мультивселенной — Бога Хаоса и элитного охотника на демонов. Причём, смотрел так, будто хотел, чтобы они станцевали для него ламбаду — потому что ему за сегодня надоело прятаться в чьей-то тени.       — Я не хочу в тишине сидеть. Давайте поболтаем. Например, — тёмно-синий мобианец демонстративно потёр подбородок, чтобы не дрожать в страхе и от волнения. — Например, о вашем мире во время Рока! Давай, жги, Сэл.       Вампир ткнул тонким пальцем в Акорн. Хлопающая глазами бурундучиха переглянулась с пурпурным котом. Тяжело вздохнула: ведь для Салли-Реквием вспоминать демоническое вторжение — не анекдоты рассказывать, а теребить старые шрамы.