Глава 67: День огня

— Поскольку встреча прошла хорошо, мы можем продолжить переговоры. Цена, предложенная строительной компанией, более чем приемлемая, и если нам удастся привлечь к строительству монстров, мы уложимся в установленный бюджет. Все, что нам нужно, — представить наши расчеты правительству. Наша следующая встреча с ними состоится завтра в три часа, так что к тому времени у нас должна быть готова презентация с расчетами, — говорит Азгор. — А сегодня мы обсудим экологические аспекты проекта… — Я мало что смогла узнать об этих юристах, — вмешивается Долорес. — Но, учитывая, сколько мер предосторожности вы уже приняли, чтобы не слишком сильно нарушить естественную среду обитания, я не думаю, что им будет на что жаловаться. — Не забудь после этого поговорить о безопасности, — вставляет Андайн. — Мы не сможем привлечь монстров к строительству, если совещание по вопросам безопасности не увенчается успехом, а значит, и ваш бюджет не оправдает ожиданий. — Я в курсе, — вздыхает Азгор, потирая висок толстым и пушистым пальцем. Он выглядит уставшим; последние три дня были напряжёнными для всех, но ему и Ториэль, как королю и королеве, пришлось тяжелее всего. Хорошо, что все домочадцы отдыхали на выходных, потому что с понедельника вы все с головой ушли в работу. Одна встреча сменяет другую, и тебе, как одному из главных специалистов по связям с общественностью в мире монстров, приходится посещать большинство из них и описывать происходящее. — Встреча… по вопросам безопасности должна пройти успешно, — говорит Альфис. — Мы с Сансом усовершенствовали нашу технологию защиты. Дополнительные ф-функции, о которых мы говорили, р-работают, так что… так что у монстров должна быть достаточная защита. — Хорошо, — кивает Ториэль, легко подхватывая тему, как только разговор заходит о науке. — А что насчёт усовершенствований в технологии радаров? *сложно, — отвечает Санс вместо Альфис. — достаточно сложно сделать так, чтобы мы вообще появлялись на радарах, не прерывая сигнал, но установить ограничение по размеру, чтобы они не обнаружили левиафана… прости, тори, но у нас нет для тебя новостей на этот счёт. — Я предполагала, что это будет сложный и долгосрочный проект, — говорит Ториэль. — И всё же, пожалуйста, не прекращайте работу над ним. Нам будет выгодно, если мы сможем решить эту проблему раньше людей. *да, конечно. — И, Папирус, не мог бы ты… Раздается громкий стук: Фриск с силой опускает ложку на стол, совершенно не обращая внимания на беспорядок, который она устроила, разбрызгав молоко и хлопья. Все слегка вздрагивают и смотрят на нее, а Ториэль, кажется, готова отчитать ее, но у нее не получается. — Они знают, — говорит Фриск. — Что? Дитя мое, я… — Ты не знала, ясно? Вы все не знали, но ты в особенности, — говорит Фриск, перебивая Ториэль и полностью игнорируя ее. Вместо этого она смотрит прямо на тебя, ее глаза сужены и сосредоточены, а лицо напряжено. — Во всем виновата моя мама». Ты должна сказать, что Долорес там не было, что там были только ты и я, и моя мама сказала тебе, что это законно. Что касается Санса, то я не уверен насчёт Санса, но постарайся не упоминать, что он нас вытащил, хотя, возможно, тебе придётся это сделать, но пусть это будет двусмысленно. — О чем ты говоришь?.. — пытаешься выговорить ты, совершенно сбитая с толку. Ты чувствуешь, как в кармане вибрирует телефон, но сейчас тебе не до него. Раздаётся громкий стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, дверь открывается снаружи. Ториэль встаёт, но не успевает сделать и двух шагов от стола, как в комнату вваливается целая группа солдат. Все они в военной форме и выглядят напряжёнными. Вы все смотрите на них, у большинства из вас на пальцах крошки или в руках тост, волосы растрепаны, вы еще не до конца собрались на работу и совершенно не готовы. — Что всё это значит? — спрашивает Ториэль, сбитая с толку и встревоженная, переводя взгляд с солдат на Фриск. — Это что, чрезвычайная ситуация? — К сожалению, да, — говорит Шон, выходя вперёд, теперь, когда его солдаты рассредоточились по комнате. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. — Что случилось? — спрашивает Азгор, тоже вставая. — Пожалуйста, сядьте. Несмотря на вежливость Шона, по его тону становится ясно, что это был приказ, а не просьба. Азгор сужает глаза, смотрит на Фриск, потом на Ториэль, и оба монстра-босса садятся. Вид у них недовольный. — Фриск? Пожалуйста, встань и подойди сюда. От этого заявления у тебя внутри все сжалось. Это не может быть хорошим знаком. Это плохо. Ты почти уверена, что знаешь, о чем речь, и тебе приходится собрать все силы, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. — Что все это значит? — снова спрашивает Ториэль, на этот раз более резко. — Что вам нужно от Фриск? — Я не хочу, — тихо говорит Фриск. — Прости, малыш, но сейчас это не твое решение. Иди сюда. — Солдаты Шона напрягаются еще сильнее. Атмосфера становится откровенно угрожающей. — Я требую, чтобы вы сказали, что… — Ваше Высочество, — перебивает Шон, и Ториэль отшатывается, как будто он дал ей пощёчину, когда она слышит официальный титул вместо своего имени. — Мы объясним ситуацию, как только Фриск окажется рядом со мной. Будет намного проще, если вы просто будете сотрудничать. Ториэль качает головой и, похоже, хочет продолжить спор, но Фриск уже встала со стула и подошла к солдатам. — Спасибо, — говорит Шон, кладя руку на плечо Фриск. Это не выглядит как попытка утешить. Скорее, он не дает им уйти. Фриск оглядывается через плечо и на мгновение встречается взглядом с встревоженной Ториэль, а затем умоляюще смотрит на тебя. — Есть подозрения, что Фриск находится здесь нелегально, — объясняет Шон, подтверждая твои догадки и вызывая у остальных шокированные выражения лиц. Надеюсь, он не заметит, что они шокированы тем, что их поймали с поличным, а не самим заявлением. — Ситуация оказалась гораздо сложнее, чем мы предполагали. Мне очень жаль, но нам придется задать всем вам несколько вопросов, особенно их опекуну. — Хм, — начинаешь ты, но тебя перебивают. — Нам придется попросить вас пройти с нами в сторожку для допроса, — говорит Шон. — Мисс Ортега, вас это тоже касается. Что касается остальных, моя команда проведет расследование здесь. Пожалуйста, сотрудничайте с ними, чтобы мы как можно скорее покончили с этим. — Я не понимаю. Почему ты не можешь спросить нас всех здесь? А как же Фриск? — спрашивает Ториэль. Ей не удаётся говорить так твёрдо, как она, вероятно, хотела бы, в её голосе слышится беспокойство — и гнев. Ты не можешь не заметить, что воздух вокруг её лап подозрительно колеблется, то тут, то там вспыхивают и гаснут маленькие огоньки, словно светлячки в ночи. Ты никогда не видела Ториэль в таком бешенстве, и это только усиливает твое беспокойство. Что она чувствует, чего не чувствуешь ты? — У нас есть свои причины. Просто сотрудничайте с нами, и всё будет хорошо. Что касается ребёнка, мы присмотрим за ним, пока не узнаем подробности, — говорит ей Шон. — Если нам всем повезёт, это окажется большим недоразумением, и они вернутся через несколько часов. Поверь мне, я надеюсь на такой исход не меньше вас. А теперь пойдём. — Подожди, только не говори мне, что они могут не верн… Но Шон не ждет. Он выводит Фриск из дома, и двое его солдат подходят к вам с Долорес. Ты широко раскрытыми глазами смотришь на мужчину в полном боевом снаряжении и решаешь, что лучше пойти с ним, пока он не решил вытащить тебя из кресла или что-то в этом роде. Сердце бешено колотится в груди, когда ты встаешь, чтобы выйти вслед за солдатом. Все монстры смотрят на тебя, Санс выглядит особенно расстроенным, но ты не можешь медлить, ведь солдат подталкивает тебя сзади. Он уже обращается с тобой как с преступницей, и тебя охватывает паника. Ты все еще не оправилась от того, что только что произошло. Дело не только в том, что твое вмешательство в дела Фриск раскрыли — что само по себе ужасно, — но и в том, что Фриск, судя по всему, знала обо всем этом. Откуда, черт возьми, они могли знать, что так случится? И что ты теперь будешь делать? Ты не можешь поговорить с ними или с Долорес так, чтобы тебя не услышали солдаты и Шон, а значит, ты не сможешь работать над историей. Ты могла бы ударить себя за то, что не подготовилась к такому развитию событий. Ты просто надеялась, что это не станет проблемой, но это было глупо. Надо было подумать об этом заранее. Фриск посоветовал тебе обвинить их мать и не впутывать Долорес, но откуда тебе знать, что Долорес согласится или, что еще важнее, что согласится Сара? Если ты солжешь, а остальные скажут что-то другое, ты только усугубишь ситуацию. Что с тобой будет, если они узнают, как ты поступил в этой ситуации? Тебя посадят? Ты же не хочешь в тюрьму. Ты не можешь! И как это отразится на монстрах? Что за чертовщина. Что ты наделала? Ты правда не думала, что твое решение обернется таким кошмаром. Как военные вообще узнали? Что ты упустила? В твоей голове столько вопросов, сменяющих друг друга, что ты почти не замечаешь, что происходит вокруг, пока тебя ведут через площадь к сторожке. Несколько монстров останавливаются и смотрят на тебя, Долорес и Фриск, явно не понимая, что все это значит и хорошо это или плохо. Тебе хочется ободряюще улыбнуться им, но ты так напугана, что уверена, что это будет похоже на гримасу. В сторожке тебя отделяют от Фриск и Долорес и заводят в разные комнаты. Ты в какой-то степени этого ожидала, но от этого тебе становится еще страшнее. Ты хочешь поговорить с Фриск. Конечно, они не позволят тебе поговорить с ней; вероятно, они хотят быть уверены, что у вас не будет возможности рассказать свою версию событий. А тебе бы этого очень хотелось. Что ты скажешь? Они сажают тебя за стол в почти пустой комнате и уходят. Ты слышишь, как за ними захлопывается дверь, и понимаешь, что выхода нет. Ты в ловушке, и тебе ничего не остаётся, кроме как ждать, пока они за тобой придут. Тебе даже не дали надеть обувь. Или почистить зубы. Ты сидишь в этой комнате в шлепанцах, которые надеваешь вместо тапочек, потому что на улице так тепло, неухоженная и совсем не готовая к этому. По крайней мере, ты оделась перед завтраком, так что на тебе не пижама, а рубашка и джинсы, но это единственное, что на тебе сейчас не выглядит измотанным и неуместным. Что ты скажешь? Если ты солжёшь и тебя поймают… Но если ты не будешь лгать, придётся признать, что вы поступили неправильно. Что вы намеренно и осознанно нарушили закон по серьёзному вопросу. Или, по крайней мере, немного его обошли. Но это может означать, что они будут более снисходительны, не так ли? Но Фриск велела тебе солгать. Но Фриск всего лишь ребенок, она этого не понимает… Откуда Фриск знала, что так будет? Ты просто не понимаешь, что произошло за завтраком. Ты постоянно возвращаешься мыслями к этой сцене, и это просто не укладывается в голове: они явно, явно знали, что придут солдаты и заберут тебя на допрос, их слова слишком хорошо вписываются в то, что только что произошло, но откуда им было знать? Солдаты им не сказали, так откуда они могли знать? Это что, магия? Невозможно. Может, так и кажется, но Фриск — человек, а не монстр, а людей-магов больше не существует. Так тебе все твердят. Но… Тебе вдруг приходит в голову мысль, что монстры что-то от тебя скрывали и, возможно, Фриск на самом деле маг. Возможно. Это бы объяснило, откуда они все знали. И еще кое-что. Например, почему они смогли разрушить барьер, воздвигнутый магами-людьми. Верно? Почему ты раньше до этого не додумалась? Ты хватаешься за голову, пытаясь привести мысли в порядок. Да, такое возможно, но, скорее всего, сейчас тебе стоит сосредоточиться не на этом. По крайней мере, не только на этом: тебя вот-вот вызовут на допрос по подозрению в совершении преступления, преступления, которое ты действительно совершила, потому что знала, что вся эта история с Фриском не совсем законна, но всё равно подписала бумагу, которую тебе дала Сара… Если бы Долорес там не было, ты бы не узнала, что это незаконно, верно? Фриск велел тебе не упоминать Долорес и свалить все на Сару. Дверь открывается, и входят двое незнакомых тебе солдат. Они закрывают за собой дверь, к счастью, не запирая её, и садятся напротив тебя, кладя на стол диктофон и стопку бумаги. Они не теряют времени даром и сразу просят тебя подтвердить имя, возраст, род занятий и текущий адрес. Это кажется излишним, но ты соглашаешься. Это дает тебе еще несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Один из них записывает все, что ты говоришь, несмотря на наличие записывающего устройства, другой задает вопросы и смотрит на тебя, слушая ответы. — Пожалуйста, расскажите нам своими словами, как вы стали заботиться о девочке по имени Фриск, — говорит солдат, глядя на тебя. Ты ненадолго задумываешься о том, не стоит ли отказаться отвечать и настоять на присутствии своего адвоката, но опасаешься, что это только усилит твою вину. И затянет процесс. А у тебя даже нет адвоката. Они, скорее всего, пришлют своего, и толку от этого будет мало. — Ну, я… — Ты всё ещё не знаешь, стоит ли тебе лгать или говорить правду. Как всё это произошло? Что ты скажешь? Ты помнишь умоляющий взгляд Фриск, когда ты впервые заметила, что они обманывают президента, как они смотрели на тебя в надежде, что ты их не выдашь. Тогда ты солгала ради них. Но посмотри, к чему это привело! Солдаты ждут. — Во время разговора с президентом я заметила, что Фриск позволяла другим считать Долорес Ортегу своей матерью, — начинаешь ты. — Но из наших с ней разговоров я знала, что детей у нее нет. Что теперь? До сих пор это была правда, но теперь… Что ты им скажешь? Правду или ложь? Солдаты ждут и через мгновение жестом показывают, чтобы ты продолжала. — Я спросила их об этом наедине, потому что не хотела поднимать ненужный шум, — выдавливаешь ты из себя, за долю секунды принимая решение последовать поспешным, паническим указаниям Фриск, которые она дала сегодня утром. Ты понятия не имеешь, хорошая ли это идея, она не кажется хорошей идеей, но явно происходит что-то, чего ты не понимаешь, и, исходя из этого, ты подозреваешь, что твоё собственное решение сейчас может быть не самым лучшим. — Они сказали мне, что их воспитывала бабушка, но она умерла, и что они знали, что у их матери другая семья и она не хочет их воспитывать. Я знала, что по закону ответственность лежит на матери, поэтому отвезла Фриск к ней, чтобы прояснить ситуацию, — продолжаешь ты. На самом деле ты не то чтобы откровенно лжешь. Просто упускаешь некоторые очень важные детали. Если бы кто-то узнал, это не имело бы значения, но если ты будешь придерживаться того, что в целом соответствует действительности, это придаст больше убедительности. — Их мать по-прежнему не хотела заниматься их воспитанием и оформила временную опеку. Я подписала бумаги, назначив себя их опекуном, и мы поехали домой. Солдат, который записывает твои слова, заканчивает через несколько секунд после того, как ты заканчиваешь говорить. — Только вы и Сара подписали документ? — спрашивает другой солдат. — Да. Но там уже была третья подпись, Сара сказала, что это подпись знакомого ей нотариуса, — объясняешь ты. — Но этот нотариус не присутствовал? — Нет. «Что вы думаете о том, что нотариус не присутствовал, но подпись была?» — Ничего. Она сказала, что подпись нужна для законного оформления, и я согласилась, ведь она уже оформляла опекунство с бабушкой Фриск, — лжешь ты. — В этом и проблема? — Пожалуйста, сосредоточьтесь на наших вопросах. Почему вы пошли к матери Фриска, не посоветовавшись с военными? — продолжает солдат. Тебе удалось его убедить? Трудно сказать. Ты надеешься, что твоё волнение не слишком заметно, но не рассчитываешь на это. — Они думали, что, если расскажут о своей ситуации кому-то из официальных лиц, их заберут. Я не думала, что будет проблемой сначала пойти к их матери, ведь она отвечала за Фриск, и то, что мы держали нашу поездку в секрете, успокаивало Фриск, — говоришь ты. — Почему вы не рассказали нам об этом потом? — Я не считала это необходимым, поскольку ситуация разрешилась. Солдат ненадолго опускает взгляд и просматривает лежащие перед ним бумаги. Ты видишь копию заявления, которое ты подписала, когда навещала Сару. Откуда у них это? — Временная опека действует всего полгода, — продолжает солдат, указывая на дату, указанную в бланке. — Срок истекал в следующем месяце. Что вы планировали делать после этого? — Сара сказала, что по истечении шести месяцев мы вместе обсудим ситуацию и решим, продлевать ли опекунство или искать более долгосрочное решение, — честно отвечаешь ты. — И вас это устраивало? — Да? Солдат смотрит на тебя, и ты чувствуешь себя неловко. К чему он клонит? — Что побудило вас согласиться на опекунство? Ты все еще в замешательстве. Похоже, они меняют тему. Пытаются сбить тебя с толку? Но как? — Я просто чувствовала, что так будет правильно? — осторожно спрашиваешь ты, не понимая, к чему они клонят. — Вы знали Фриск до того, как познакомились с ними в Эботте? — Нет, не знала. — Так вот в чем дело? Ты соглашаешься, это странно — согласиться позаботиться о ребенке в такой короткий срок? Но что еще ты могла сделать? Ты не могла позволить Фриск просто уйти. — Каким был ваш опыт общения с детьми до прихода в Эботт? — Время от времени я общалась с родственниками или детьми друзей, — объясняешь ты. Стоит ли притворяться, что у тебя больше опыта? — Что именно заставило вас заметить, что Фриск была здесь без опекуна? — спрашивает солдат, не позволяя тебе вдаваться в подробности. — Я заметила, что президент, похоже, считал Долорес их матерью, но, как я уже сказала, я знала, что это не так, потому что она сказала мне, что у нее нет детей, — говоришь ты, уже нахмурившись. Они уже задавали этот вопрос, только сформулировали его немного по-другому, не так ли? Ты почти уверена, что они пытаются заставить тебя проговориться. Солдаты продолжают, не обращая внимания на твоё выражение лица или на твои заверения в том, что они и так это знают. — Что именно Фриск рассказала вам о ситуации в их семье? И так далее. Ты уже сбилась со счета, сколько раз тебе переформулировали одни и те же вопросы, каждый раз акцентируя внимание на немного отличающихся деталях. Ты переживаешь, что из-за такого подхода можешь сказать что-то не то, но чем дольше это продолжается, тем больше ты чувствуешь, что постоянное повторение помогает тебе, потому что тебе кажется, что ты навсегда запечатлеваешь в памяти историю, которую рассказываешь. В какой-то момент твой голос начинает хрипеть, и тебе хотя бы приносят стакан воды, но потом продолжают расспрашивать. Ты понятия не имеешь, сколько времени прошло, в комнате, где ты находишься, окон нет, но догадываешься, что прошло уже немало времени. Ты как раз повторяешь свой визит к Саре, на этот раз почти монотонным голосом, когда дверь снова открывается снаружи. Шон заходит в комнату, закрывает дверь и некоторое время молча слушает тебя. Когда ты заканчиваешь, он делает шаг вперед и бросает взгляд на двух солдат. Кажется, он что-то им показывает, потому что они встают, выключают диктофон и без лишних слов выходят из комнаты. Как только они уходят, Шон запирает дверь и садится напротив тебя. У него серьезное выражение лица, и он пока ничего не говорит, а просто читает протокол допроса. Несколько раз ты уже готова заговорить, но каждый раз что-то в его лице меняется, и слова застревают у тебя в горле. Просто подожди. Кажется, что прошла целая вечность, но наконец Шон поднимает взгляд и смотрит на тебя с выражением, которое кажется нейтральным, но на самом деле наполнено тихой, клокочущей яростью, которую ты с удивлением обнаруживаешь в его глазах. — Скажи мне правду, — только и произносит он тяжелым голосом. — Я уже… — Не вздумай со мной шутить, — внешне он по-прежнему спокоен. Лишь легкая дрожь в голосе выдает его гнев. — Ты не просто «тайком выбралась» из Эботта. Ты не ушла отсюда с этим ребенком и не вызвала такси. Ты была там не одна. Скажи мне правду. — Шон… — Ты хоть понимаешь, — шипит Шон, позволяя своей настоящей ярости прорваться в голос, — что я рискую своей работой, разговаривая с тобой наедине? Ты в шоке смотришь на него. — Н-нет? Почему? — Потому что следователь должен сохранять нейтралитет, — объясняет он, наклоняясь вперёд и складывая руки на столе. Его костяшки белеют, а мышцы напрягаются. — А я не нейтрален. Я слишком много разговаривал с вами, вашей семьёй и тем ребёнком. Хотите угадать, почему я всё равно решил рискнуть? Он не ждет ответа, а вместо этого подается вперед, сокращая расстояние между вами до половины стола. — Потому что я знаю, что этот парень значит для монстров в этом городе, — говорит он. — Потому что я знаю, что эти педрилы потеряют всякую надежду и боевой дух, если этот парень уедет, и это касается в том числе королевской четы, которая стоит во главе этого блядушника. И самое главное, я прекрасно понимаю, какое плохое впечатление это произведет на начальство, которому я подчиняюсь, когда они узнают, что монстры, которых они пытаются интегрировать, последние пять месяцев сознательно совершали преступления. — Они не сделали ничего плохого! — А кто-нибудь еще так считает? Хм? — …нет, — признаешься ты, прекрасно понимая, насколько шаткой может быть поддержка монстров. В основном она положительная, потому что монстры могут многое дать людям, а вы с Меттатоном умело манипулируете общественным мнением с помощью позитивных историй. — Тогда скажи мне правду, и мы придумаем, как вернуть Фриск, — настаивает Шон. — Вернуть?! — Ты хватаешься за стол, надеясь, что ослышалась. — Они же не ушли, верно? — Конечно, они уехали, — говорит Шон, тут же лишая тебя всякой надежды. — Мы сообщили властям, а вас просто доставили на допрос. Когда мы убедились, что их действия незаконны, ответственность за них легла на государство, и теперь они под стражей. — Но… почему? Разве они не должны были вернуться к матери? — Нет. Их мать… Сара взяла на себя всю ответственность за случившееся, — объясняет Шон, оглядываясь на дверь, прежде чем снова посмотреть на вас. — Фальсификация документов — это федеральное преступление, и ей предъявлено обвинение. Поскольку она занималась этим годами, наказание будет суровым, а поскольку мошенничество было связано с опекой над её ребёнком, власти пришли к выводу, что она не может быть его родителем. — Пиздец, — выпаливаешь ты. — Да. Пиздец, — соглашается Шон, прищурившись. — Нам очень повезло, что твои показания, а также показания Долорес и Фриск в целом совпадают с тем, что сказала Сара. Потому что если ты кажешься невиновным, это не значит, что ты не подходишь на роль их опекуна. — Тогда… — Это значит, что ты собираешься рассказать мне правду, чтобы мы оба могли быть абсолютно уверены в том, что ты невинна, как младенец, — мрачно говорит Шон, снова перебивая тебя. Ты не осмеливаешься жаловаться. — Потому что я сказал в основном. Здесь уже есть противоречия. Он постукивает по стопке бумаг с кратким изложением твоих показаний с такой силой, что кажется, будто его палец вот-вот прорвет бумагу. — И если я это вижу, то и все остальные тоже. Просто для справки? Я понимаю, что ты не доверяешь правительству или властям в целом. Я работаю на них, и когда дело касается монстров, я тоже не всегда им доверяю. — Шон снова кладёт руки на стол, и по тому, как они дрожат, видно, что, если бы не его военная подготовка, он бы сейчас перевернул стол от ярости. — Но я оскорблён тем, что ты не доверяешь мне и всем остальным, кто рисковал своей жизнью, чтобы обеспечить безопасность тебе и всем живым существам в Эботте. Мы на одной стороне, и тебе давно пора начать вести себя соответственно. Так что скажи мне правду, и тогда мы сможем исправить ситуацию. Ты смотришь на него с таким стыдом, какого не испытывала никогда в жизни, а затем тихо говоришь ему правду. Всю правду. Когда ты заканчиваешь, Шон массирует виски. — Телепортация. Конечно. — Мне очень жаль. Тогда мы еще держали магию монстров в секрете. Мы не знали, как люди отреагируют и не станут ли они меньше доверять монстрам, — говоришь ты. — Я понимаю, — говорит Шон чуть более спокойным тоном, чем до того, как ты начала рассказывать ему, что на самом деле произошло. — Мне это не нравится, но я понимаю. Хорошо, я могу с этим смириться. Он снова начинает перебирать стопку бумаг и кое-что зачеркивает, кое-что вставляет. Ты немного удивлена тем, как хорошо он имитирует почерк своего коллеги. Затем он использует диктофон, чтобы перезаписать те части вашего заявления, которые оказались сложнее, но вы справляетесь. Он вместе с тобой прорабатывает детали, чтобы убедиться, что ты запомнила свою версию событий: официально Шон санкционировал ваш визит к Саре, исходя из предположения, что ее действия тоже законны, и отправил вас к ней под конвоем. Судя по всему, именно в этом и заключались противоречия: и Сара, и Фриск утверждали, что вас привели к ней домой несколько солдат, которые ждали снаружи вместе с Фриском, пока ты подписывала бумаги, а Долорес сказала, что не знает, как и когда вы ушли, потому что ее там не было. — Вот и все, — ворчит Шон, внося последнее исправление в документ. Ты только что узнала, какие обвинения предъявлены Саре за подделку документов, и не можешь не испытывать страха и уважения к Шону за то, что он тоже идет на такой риск. Ты даже представить себе не хочешь, какое его ждет наказание. — Придерживайся этой версии. Они снова спросят тебя, когда ты пойдешь за Фриском. — Когда это произойдёт? — осторожно спрашиваешь ты. — Не знаю. Мне нужно позвонить в агентство, которое за них отвечает, и попытаться договориться о встрече. Поскольку ты была их опекуном полгода и вы с Сарой оба согласны, что хотели бы обсудить окончательное решение по истечении этого срока, у тебя есть все шансы получить опеку над Фриском, поскольку теперь ты «невиновна» и не причастна к мошенничеству Сары, а с Фриском у тебя хорошие отношения, — говорит Шон, своим тоном ясно давая понять, что он думает о твоей «невиновности». — Тебе тоже лучше подумать о том, что ты хочешь сказать в агентстве. Эти социальные работники серьезно относятся к подобным случаям, а учитывая политическую значимость Фриск, наверняка найдутся силы, которые сделают все возможное, чтобы взять ситуацию под свой контроль. Даже если ты хороший кандидат, это будет непросто. — Что ты предлагаешь? — спрашиваешь ты, снова чувствуя себя подавленной из-за всего, что произошло сегодня и продолжает происходить. — Усыновление, — четко произносит Шон, задумчиво глядя тебе в глаза. Ты открываешь рот и сидишь с ним, как идиотка, потому что понятия не имеешь, что сказать дальше. — Добиться передачи ребенка в приемную семью будет сложнее. К тому времени, как ты запишешься на прием, у Фриск, скорее всего, уже будут приемные родители, — спокойно продолжает Шон, глядя на то, как твоё лицо искажается от шока, но это его не останавливает. — Кроме того, после усыновления будет сложнее забрать Фриск из семьи. Это самый безопасный вариант, и он с наибольшей вероятностью сработает. Будет непросто, не сомневайся, но если ты подашь заявление на усыновление Фриск, у нас будет больше шансов. — …точно, — выдавливаешь ты, не зная, что еще сказать. Усыновление. Усыновить Фриск. Ты вообще к этому готова?! — А что, по-твоему, должно было произойти? — спрашивает тебя Шон, прекрасно понимая, что у тебя на уме. — Как, по-твоему, должно было выглядеть «более постоянное решение»? — Я подумала, что если мы сможем продлить срок опеки, то Ториэль сможет… Шон неловко и тихо рассмеялся, не зло, но и не по-доброму, и тут же замолчал. — Пройдут десятилетия, прежде чем правительство разрешит монстрам воспитывать детей, если не больше, — говорит он. — Даже людям приходится преодолевать множество препятствий, если они «другие». Я не думаю, что монстрам в ближайшее время предоставят такую возможность. Выслушав его объяснение, ты чувствуешь себя глупо из-за того, что надеялась, что твоя идея каким-то образом сработает. Тебе следовало этого ожидать. Тебе много чего следовало ожидать. — Я знаю, что это много для тебя значит, — говорит Шон, и в его голосе слышится сочувствие. — Но если ты хочешь, чтобы Фриск и Ториэль остались твоей семьёй, тебе действительно стоит подумать об их усыновлении. Это самый простой способ добиться этого. В этом есть смысл, но сама идея не дает тебе покоя. Твоё решение взять Фриск под опеку уже казалось поспешным и принятым под влиянием внешних факторов. И вот ты снова оказываешься в той же ситуации, только в гораздо более масштабном плане. Усыновить Фриск — значит стать для нее кормильцем и родителем, и, сколько бы ответственности ни взяла на себя Ториэль, это не та задача, к которой можно отнестись легкомысленно. Но какой у тебя выбор? Если ты не согласишься, Фриск заберут. Возможно, это уже произошло: Шон ясно дал понять, насколько малы твои шансы на успех и как много людей, работающих за кулисами, будут пытаться помешать Фриск вернуться сюда. — Не думаю, что у меня есть выбор, — шепчешь ты, — не так ли? — Выбор есть всегда, — нейтрально отвечает Шон. — Ты можешь не думать о последствиях и попытаться найти другой путь. — Я не могу не думать о последствиях, — говоришь ты. — Тогда тебе придется делать выбор, исходя из этого, — замечает Шон. Ты глубоко вздыхаешь и обхватываешь голову руками. Это уже слишком. Весь этот день — это уже слишком. Ты слишком потрясена сегодняшними событиями. Несмотря на то, что ты согласилась с Фриск, они всё равно ушли, и теперь всё в полном беспорядке, и единственный способ вернуть их — это, видимо, усыновить. Не этого ли они добивались, когда говорили тебе, что во всём виновата Сара? Пытались подтолкнуть тебя к такому выбору? Тебе бы хотелось поговорить с ними. Спросить, откуда они знали, что это произойдет, какие у них планы… и все ли с ними в порядке. Ты переживаешь за них. Конечно, организация, которая теперь за них в ответе, позаботится о них, но что, если кто-то еще узнает Фриск и похитит ее? Что, если вы больше никогда ее не увидите? Что, если с ней плохо обращаются? Кто знает, что может случиться с ней за пределами системы безопасности Эботта. Даже если у правительства есть свои меры безопасности, они не так надёжны, как здесь, где Ториэль, ты и все остальные любили их и заботились о них. Здесь, где их семья, семья, в которой вы оба выросли за последние месяцы, семья, которую Фриск сознательно выбрала для себя. В этой семье есть и ты. Фриск сказал, что они тебе доверяют. — Я сделаю это, — говоришь ты Шону. Ты понятия не имеешь, хорошая ли это идея. У тебя столько сомнений по поводу этого, но ты чувствуешь, что отказ будет одной из самых больших ошибок в твоей жизни. — Хорошо. Тогда завтра я начну обзванивать агентство, чтобы договориться о встрече для вас. Я сообщу тебе, как только получу ответ, и мы сможем начать планировать. Они захотят поговорить с тобой в своем офисе, поэтому нам нужно будет обеспечить твою безопасность, найти кого-то, кто отвезет тебя туда и присмотрит за тобой, — говорит Шон, что-то записывая на чистом листе бумаги. — Тебе нужно вернуться и рассказать всем, что произошло. Поешь что-нибудь. Ты здесь уже целый день. — Как, черт возьми, я должна вернуться и сказать Ториэль, что Фриск пропала? — спрашиваешь ты, снова осознавая всю серьезность ситуации. При мысли о предстоящем разговоре тебе становится холодно. — Не знаю, — признается Шон, на этот раз явно сочувствуя твоим проблемам. — Я бы предложил свою помощь, но сомневаюсь, что она воспримет эту новость лучше, если я скажу ей. Скорее всего, будет только хуже. Ты смотришь на него, понимая, что он прав, но всё равно не можешь заставить себя встать и выйти из здания. Это кажется нереальным. Это похоже на розыгрыш, как будто ты выйдешь на улицу, а там будет Фриск, и вы будете смеяться над этим, или как будто ты можешь предотвратить случившееся, просто сидя здесь. — …не хочешь поесть здесь? — спрашивает тебя Шон. — Или выпить чаю перед уходом? Кофе? — Нет, — шепчешь ты, наконец заставив ноги подчиниться и встать. Ожидание только усугубит ситуацию. — Я сообщу тебе, как только что-нибудь узнаю, — говорит Шон, наблюдая, как ты идёшь к двери. — Пожалуйста, сделай это. Дверь за твоей спиной захлопывается, и ты оказываешься посреди привычной суеты у ворот. Солдаты ходят, разговаривают, носят бумаги, зовут людей, вокруг слоняются королевские стражники, монстры помогают с разными делами. Некоторые из них вежливо приветствуют тебя, проходя мимо. Кажется, никто ничего не замечает. Обратный путь через площадь к вашему дому кажется еще более странным. Похоже, новость о твоём временном аресте не распространилась, потому что монстры обращают на тебя не больше внимания, чем обычно. Кто-то здоровается, кто-то нет, потому что занят другими делами, и никто не спрашивает, почему сегодня утром тебе пришлось идти к сторожке в сопровождении нескольких солдат. Уже вечер, и ты начинаешь ощущать последствия целого дня, проведённого в комнате без окон, где тебя допрашивали. У тебя болят глаза и горло, тебе отчаянно нужно в туалет, ты до сих пор не почистила зубы и не причесалась и чувствуешь себя отвратительно. Тебе бы хотелось сходить в туалет и привести себя в порядок, прежде чем сообщать плохие новости, но если ты сейчас сделаешь длительный перерыв, то лишь отсрочишь неизбежное и, возможно, усугубишь ситуацию. Лучше покончить с этим. Открыв входную дверь, ты слышишь взволнованные голоса, которые тут же стихают, когда тебя замечают. Ты едва успеваешь пройти по короткому коридору в гостиную, как перед тобой появляется Ториэль с ослепительно яркой улыбкой на лице. — Ну вот и ты! Мы уже начали волноваться… Она едва успевает взглянуть на тебя, как ее взгляд скользит по пустому пространству позади тебя. Выражение ее лица меняется, она отступает на шаг и качает головой. Ты делаешь последние пару шагов в гостиную, оказываясь на виду у всех, и бросаешь на них быстрый взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на Ториэль. Достаточно увидеть, как на их лицах появляется осознание и ужас. Ты чувствуешь, как слегка дрожат твои руки. — Где Фриск? — резко спрашивает Ториэль, явно не готовая поверить в то, что видит. Ты прекрасно ее понимаешь. Ты тоже не хотел в это верить и до сих пор не веришь. — На данный момент их взяло под опеку государственное учреждение, — тихо говоришь ты, думая, что лучше покончить с этим поскорее, не затягивая. Иногда подход Долорес, которая просто говорит правду, как есть, действительно оказывается лучшим решением. Ториэль удаётся сохранить самообладание лишь на несколько мгновений, после чего по её лицу скатывается первая слеза, а выражение лица становится ещё более измученным. Она прикусывает нижнюю губу, вонзая клыки в плоть с такой силой, что это выглядит болезненно. — Прости, — в отчаянии говоришь ты в тишине гостиной. — Я собираюсь… мне сказали, что я могу записаться на прием, чтобы поговорить с агентством, я пойду и верну их… Но Ториэль не перестаёт плакать. Даже когда остальные приходят в себя после первоначального шока и присоединяются к тебе, пытаясь успокоить ее и одновременно подбадривая вас и друг друга, слезы Ториэль не иссякают. Ты продолжаешь повторять, что сделаешь все возможное, чтобы вернуть Фриск, что это лишь вопрос времени, что ты вернешь их в Эботт, чего бы это ни стоило. А Ториэль плачет. Ты думаешь, она может знать, что ты даёшь обещания, в которых не уверена.