Глава 87: День прощения

Возможность прикоснуться к собственной душе и помириться с Сансом сотворила чудо, и теперь ты чувствуешь себя гораздо спокойнее. Тебе стало гораздо легче, и теперь проще думать о том, что произошло, и о том, как говорить об этом в будущем. На следующий день за завтраком ты используешь возможность и предлагаешь всем вместе кое-что обсудить, и все соглашаются. Долорес тоже хочет присоединиться, поэтому вечером, после того как все дневные дела сделаны, подан и съеден ужин, вся семья собирается вместе. Вы все вместе тихо убираете со стола, а затем снова садитесь, как будто присутствуете на важной конференции. В каком-то смысле можно сказать, что вы именно это и делаете. Каждый подходит к этому разговору со своими эмоциями. В то время как вы с Долорес выглядите в основном спокойными и серьёзными, Азгор кажется нервным и грустным. Ториэль приняла величественный вид, скрывающий любые другие эмоции, в то время как Папирус и Альфис выглядят беспокойными и неуютно себя чувствуют. Санс настроен слегка оптимистично, а Андайн дуется или даже ведёт себя агрессивно. Азриэль выглядит так, будто готов расплакаться, но лицо Фриск совершенно непроницаемо. — Вы уже приняли решение относительно своего дальнейшего пребывания? — спрашивает Ториэль, начиная разговор после секундного молчания, когда никто не знает, с чего начать. В её голосе нет ни требовательности, ни злости. Это строгий, но очень нейтральный вопрос, который звучит так, будто она примет любое ваше решение, чего бы это ни стоило ей или её народу. — Да, — подтверждаешь ты. — Я планирую остаться и всё уладить. — Я планирую сделать то же самое, — говорит Долорес. Несмотря на то, что выражение её лица не меняется, от Ториэль исходит чувство облегчения, когда она слышит твои слова. Тебе кажется, что дело в её глазах. — Я рада это слышать, — тихо говорит она. По ее выжидающему взгляду, обращенному к вам с Долорес, становится ясно, что она знает: вы хотите сказать еще что-то. — Могу я спросить, что случилось с телами детей? — спрашивает Долорес. — Я хотела бы знать, что сделали с их останками и можно ли посетить их могилы, если они существуют. Вчера ты даже не задумывалась об этом, но теперь, когда она задала вопрос, тебе тоже стало интересно. — Мы их похоронили, — объясняет Азгор. — В первую же ночь, когда мы покинули гору. Мы устроили поминки в память о жертве, которая дала нам свободу, и похоронили детей на склоне горы. До этого я хранил их останки в гробах в своем замке. Конечно, я могу показать вам это место. — В сложившихся обстоятельствах это звучит приемлемо, — говорит Долорес, а ты киваешь в знак согласия. Ты рада, что этих детей хотя бы похоронили по-человечески, и теперь тебе немного легче справляться с горем. — Да, я бы хотела потом навестить их могилы. — Можно спросить, какими они были? Андайн сказала, что не все они были хорошими, но мне бы хотелось узнать больше об их поведении, — говоришь ты, глядя на всех монстров. Только Ториэль, Азгор и Андайн меняются в лице, когда начинают говорить, остальные остаются невозмутимыми. Андайн и Ториэль какое-то время молча смотрят друг на друга, и ни одной из них, похоже, не хочется высказываться, ведь их взгляды на детей так сильно расходятся. Азгор неуверенно переводит взгляд с одного на другого, прежде чем взять инициативу в свои руки. — Они все отличались друг от друга возрастом и темпераментом, — начинает он, не отрывая взгляда от стола. — У каждого из них был свой цвет души. Фиолетовый, зелёный, оранжевый, голубой, жёлтый и синий. Они появлялись в таком порядке. Некоторые из них набрали очки пыток и любовь. Другие — нет. Последняя душа, синяя, была самой жестокой. Андайн фыркает в ответ на это заявление, но не перебивает Азгора. Ториэль обмякает в кресле, ее суровый и величественный вид меркнет перед лицом этой информации. — Не все из них добрались до моего тронного зала, большинство были задержаны раньше. Оранжевая, желтая и синяя души… — У них были имена, — тихо перебивает его Ториэль, ее голос звучит едва слышно. — Разве вы не спросили их имена? — Я не знал. — На лице Азгора читается боль и чувство вины, даже сильнее, чем раньше. — Я говорил себе, что они не захотели бы называть свои имена, но, по правде говоря, я не мог заставить себя спросить. Это только усложнило бы ситуацию. — Это должно быть сложно, — шипит Ториэль, явно придя в ярость. Азгор молча наблюдает за ней. — Ты должен был сделать всё как можно сложнее для себя! — Как их звали? — спрашивает Долорес. Кажется, даже она понимает, что продолжение этого разговора ни к чему не приведёт, и ты с этим согласна. Ты считаешь, что Азгор и Ториэль должны поговорить, но не так. Ториэль нужно немного времени, чтобы успокоиться, прежде чем она сможет ответить Долорес. — Первым после Чары был Обедайя. Ему было одиннадцать, и он любил учиться. Он поднялся на гору, чтобы изучить её флору и фауну, прежде чем упал. Он хотел изучать нас. Написать книгу о монстрах и вернуть её на поверхность, чтобы люди узнали о нас больше и помогли нам освободиться после того, как сами заточили нас. Он день за днём просил меня отпустить его… пока пять недель спустя я не смогла больше ему отказывать. — Его схватил Герсон, — объясняет Азгор, когда Ториэль, похоже, не может продолжать. — И привел ко мне, где мы сразились. За это время он не набрал ни очков, ни любви. Он попросил у Герсона взять его блокнот и очки для чтения в надежде, что кто-то другой закончит его работу. Герсон согласился. Думаю, он сделал копии и раздал их. — Да, — подтверждает Фриск, поднимая левую руку и впервые за сегодня произнося хоть слово. — Я купил у него одну, когда был в Подземье. — После Обедайи был Эдмунд. Ему было десять лет, как и Фриск, и он сбежал из семьи, где работал помощником на кухне. Его собственные родители умерли много лет назад. Он был напуган, когда я нашла его, и уже успел подраться и убить двух фроггитов. Я объяснила ему, что за существа эти монстры и как избегать драк. Он пообещал мне, что больше никогда не будет драться, и прожил со мной четыре месяца, пока пещеры не стали для него слишком тесными и он не захотел уйти. Он слишком сильно скучал по солнцу. Я отпустила его и взяла с него обещание быть осторожным в Подземье, — говорит Ториэль. Сейчас она выглядит несчастной. — Он сдержал свои обещания, — продолжает Азгор. — Он добрался до Жаркоземья, прежде чем его схватила королевская стража, и, хотя у него было несколько очков за казнь, он не достиг ни одного уровня жестокости. Когда я объяснил, что для того, чтобы уйти, ему придётся забрать мою душу, он вместо этого добровольно предложил мне свою душу. Он поднимает голову и смотрит прямо на Ториэль задумчивым взглядом. — Думала ли ты обо мне, когда отправляла детей в Подземье? Знала ли ты, что ради их свободы мне придется отдать свою душу? — В его голосе нет упрека, но определенно слышится печаль, почти граничащая с горечью, но так и не переходящая в нее. В конечном счете это больше похоже на сожаление. — Я надеялась, что ни у кого не отнимут душу, — говорит Ториэль, — каждый раз. — Она не оглядывается на Азгора, а смотрит куда-то поверх его головы. В сторону от всех, кто сидит за столом. Но звучит это так, будто она говорит правду. — После Эдмунда ко мне попал Джеремайя, которому было семь лет, — продолжает Ториэль через некоторое время. — Он был диким мальчишкой, одержимым жаждой приключений и стремлением доказать свою силу, склонным к дракам. Мне приходилось внимательно следить за ним, пока я водила его по Руинам. Родители не уделяли ему должного внимания, и, когда я взяла его к себе, он совершенно не умел общаться с людьми. Я неплохо поработала над его манерами, но однажды ночью, через три недели после его появления у меня, он ускользнул от меня. На следующее утро я проснулась и обнаружила, что его постель пуста. Я несколько дней искала его в Руинах, прежде чем смирилась с тем, что он меня бросил. — Он был схвачен королевской гвардией в Снежнеграде, где пытался обменять свое снаряжение на еду, — снова начинает Азгор, — после того как убил нескольких местных кроликов-монстров. Когда его привели ко мне, его уровень жестокости был третьим. Он… он пытался сражаться до последнего. Несмотря на то, что этот мальчик убивал чудовищ, голос Азгора звучит хрипло. Убийство семилетнего ребенка, похоже, до сих пор не дает ему покоя. Ториэль закрыла глаза и по-прежнему ни на кого не смотрит. Ее морда дрожит, и из-под век начинают катиться слезы. Тебе почти хочется прервать их и сказать, что они с Азгором могут не продолжать, если им слишком больно. Но как бы жестоко это ни звучало, ты находишь это очищающим. Нужно помнить о детях, которые погибли ради свободы монстров. И несмотря на очевидную боль, которую испытывают два главных монстра, ты чувствуешь, что это поможет и им. Насколько тебе известно, они никогда не говорили о том, что произошло, и знакомство с опытом другого должно стать хорошим первым шагом к взаимопониманию, к преодолению пропасти, которая образовалась между ними после решения Азгора. Поэтому ты ничего не говоришь и позволяешь им продолжать. Как и все остальные за столом. — Следующей, — продолжает Ториэль, тяжело дыша и сдерживая рыдания, — была Пруденс. Ей было восемь, и она прожила со мной целый год. Она была такой милой девочкой. Такой спокойной, дружелюбной и доброй. Такой отзывчивой. Она никогда ни на кого не поднимала руку, а если не могла уладить ссору мирным путём, то просто ждала, пока я приду ей на помощь. Я замечала, как она смотрит на выход из Руин, хотя никогда не просила меня уйти. Я долго отказывалась это видеть. Но однажды она спросила, и я поняла, что было бы жестоко ей отказать. Поэтому я ее отпустила. И тут же пожалела об этом. Но когда я открыла дверь в Руины, чтобы вернуть ее, я увидела на тропинке следы солдат прямо там, где заканчивались следы моей маленькой девочки. — Королевская стража нашла ее во время патрулирования, — говорит Азгор. Ториэль уже открыто плачет, но все еще держится достаточно тихо, так что ее нежный голос хорошо слышен. — Она согласилась выпить со мной чаю. Кажется, он не в силах продолжать, и Ториэль, похоже, тоже не хочет говорить дальше. За столом воцаряется тяжёлая тишина, никто не осмеливается заговорить. Проходит некоторое время, прежде чем Ториэль удаётся преодолеть боль и продолжить. — Джейкоб был тем, кто пришел после Пруденс, — объясняет она. — В четырнадцать лет он был самым старшим. Он был очень зрелым для своего возраста. Он не нападал первым, но защищался, если на него нападали, и его первые попытки уговорить нападавших не увенчались успехом. Я убедила его дождаться моей помощи, и со временем он стал вести мирную жизнь вместе со мной в руинах. Через полгода он ушел. Он сказал, что несправедливо, что мы все оказались в ловушке, и что он найдёт способ, как всем выбраться. — Он пришёл ко мне в тронный зал после того, как прошёл через Подземелье, — говорит Азгор. — К сожалению, на своём пути он, должно быть, сразился со многими монстрами. Когда он пришёл, у него было семь уровней резни. Его пистолет был разряжен. Сражаться с ним было трудно. — Последняя… — Ториэль глубоко вздыхает. — Последней была Милдред. Ей было восемь лет. О её присутствии мне сообщили несколько монстров, которые пытались спрятаться в моём доме. Милдред пыталась танцевать с монстрами, которых встречала, но она не знала своей силы… — Это неправда, — мрачно говорит Андайн. — Она была милой девочкой… — пытается возразить Ториэль. — Она знала, что делает, когда убивала всех монстров на пути от Снежнеграда до Водопадья! — шипит Андайн. — Мне плевать, что она была ребенком, я тоже была ребенком! И тогда я знала, что это неправильно! Я была идиоткой, пытаясь остановить ее в том возрасте, но, по крайней мере, я пыталась поступать правильно, а не убивать все, что попадалось под руку. — Она расплакалась, когда я рассказала ей, что она сделала в Руинах, — возражает Ториэль. — Должно быть, это был несчастный случай… — Когда стражники привели её ко мне, у неё был девятый уровень резни, — перебивает Азгор. — Трудно считать это случайностью. Особенно если ты заранее её предупредила. Ториэль выглядит подавленной после его слов. Кажется, она не может ничего сказать, хотя, судя по всему, отчаянно хочет это сделать. — Она была со мной месяц, — наконец выдавливает она. На её лице всё ещё читается боль. — Она всё это время была хорошей девочкой… — Ну, она перестала быть такой, когда ушла, — огрызается Андайн. — Она улыбнулась мне, сделала пируэт и пробила мне глаз ногой! Я чувствовала, как пыль разлетается во все стороны. Как будто я в любой момент могла рассыпаться на миллион кусочков. — Это все равно кажется невозможным, — настаивает Ториэль. Ты не уверена, действительно ли она так считает или просто отчаянно пытается опровергнуть слова Андайн, чтобы сохранить веру в невиновность Милдред. — Монстры не восстанавливаются после таких ран. Когда мы превращаемся в пыль, пути назад нет. — Ты же видела, что осталось?! — кричит Андайн, стуча кулаком по столу. За последние пару месяцев она научилась делать это так, чтобы не испортить мебель. Кажется, она получает от этого какое-то удовольствие, даже если не может ударить со всей силы. Возможно, таким образом она выражает свою индивидуальность, даже если ей приходится сдерживаться. — Говорю тебе, я чуть не развалилась на части! — Но как же тогда ты выжила? — упрямо спрашивает Ториэль. — Что было дальше? — Не знаю, какая-то фигня! Это ведь не важно, верно?! — бросает вызов Андайн. — Возможно, и нет, — соглашается Ториэль, моргая. Ты киваешь, радуясь, что она снова готова перевести разговор на более важные темы. — Эм… что? — спрашивает Долорес. — Как я уже сказала, эта Милдред или как там её звали, была нехорошим ребёнком, — повторяет Андайн, бросая на Долорес вопросительный взгляд. Долорес в ответ хмурится и переводит взгляд с Андайн на Ториэль. Ты не знаешь, в чём сейчас проблема, но Андайн, похоже, не собирается сейчас об этом думать и продолжает говорить. — Послушай, — говорит она, не сводя глаз с Ториэль, — я понимаю, что тебе тяжело слышать, что не все дети, о которых ты заботилась, оказались хорошими. Ты им доверяла, а они тебя подвели, это ужасно. Но ты не можешь продолжать вести себя так, будто мы не имели права защищаться от некоторых из них. — Я не виню ни одного из монстров за то, что они защищались, — говорит Ториэль. — Но есть разница между самообороной и преднамеренным убийством. Они могли бы жить с нами мирно, если бы у них была такая возможность… даже если бы они хотели уйти, возможно, их можно было бы переубедить. Или барьер можно было бы разрушить другим способом, раньше. — Я до сих пор не понимаю, почему ты сама этого не сделала, — осторожно говоришь ты, стараясь своим тоном дать понять, что не хочешь, чтобы это превратилось в обмен обвинениями. Ты просто хочешь во всем разобраться и, возможно, дать ей понять, что если Азгор и не виноват, то и она тоже. По крайней мере, не во всем. — Даже будучи королевой, нелегко идти против воли короля, — вздыхает Ториэль, вытирая лапой лицо. Похоже, конфликт из-за Милдред, по крайней мере, помог ей перестать плакать. — Я боялась, что разделю монархию и, как следствие, наш народ, если буду преследовать собственные цели, а Азгор не поддержит мой план. — Возможно, со временем я бы тебя поддержал, — серьёзно говорит Азгор. — Но в первый момент я был слишком зол, чтобы мыслить здраво. Я не виню тебя за то, что ты не стала настаивать. — Честно говоря, она сделала это в одной из временных линий, которые мы посетили после перезагрузки Чары, — говорит Фриск, поднимая левую руку и снова присоединяясь к разговору. — Это закончилось гражданской войной, так что, э-э-э… да. — Это был ужасный таймлайн, — шепчет Азриэль. Он почти ничего не говорил с тех пор, как вы начали обсуждать это, да и вообще за последнюю неделю почти ничего не говорил. Судя по тому, как он сгорбился, и по мрачному, виноватому выражению его лица, ты думаешь, что это как-то связано с тем, что именно он всё это начал. Хотя это был несчастный случай. Наверное, тебе стоит поднять этот вопрос, пока вы все здесь обсуждаете ситуацию. — Неужели монстры действительно поддержали план, из-за которого они надолго застряли в Подземье? — спрашивает Долорес, явно удивленная этой информацией. — Думаю, многие из них боялись людей, — объясняет Фриск. — А благодаря плану Азгора у них появилась надежда выбраться в конце концов, но не сразу. А другие боялись, что не успеют выбраться при жизни, поэтому поддерживали Ториэль. Это был хаос. Все воевали друг с другом и шпионили друг за другом. — Можете ли вы рассказать нам о других временных линиях? — спрашивает их Азгор. — Я всё время думаю, не стоило ли мне поступить иначе… — Эта — лучшая, — очень твёрдо говорит Фриск. — Не знаю, смогла бы я сделать другие временные линии хорошими. Может быть. Но эта — лучшая. Здесь больше всего шансов, что всё закончится хорошо, так что не стоит думать о том, что ещё ты мог бы сделать. Азгор, похоже, не очень доволен ответом, но он принимает слова Фриск и не спорит. Ториэль тоже выглядит недовольной. — Значит, у нас действительно не было другого выбора, кроме этого? — с грустью спрашивает она. — Другого с таким хорошим исходом не было, — отвечает Фриск. — Мне жаль. Ториэль качает головой, но ей требуется ещё немного времени, чтобы прийти в себя. Ты и сама об этом думаешь — если Фриск говорит, что любое другое возможное действие привело бы к более негативным последствиям… вчера, когда ты прикоснулась к своей душе, ты перебрала множество вариантов и даже без этой информации в конце концов отвергла их как неосуществимые. И всё же печально получить подтверждение, что ни один из них не привёл бы к такому стабильному и мирному результату. Тем более что вам ещё предстоит иметь дело с террористическими атаками и обвинениями со стороны людей. Насколько хуже обстояли дела в других временных линиях? Даже представить страшно. — Я бы подумал, что мне должно быть приятно слышать, что моё решение привело к максимально положительному результату, — говорит Азгор. Теперь он сам смотрит куда-то вдаль расфокусированным взглядом, а его низкий голос звучит мягко и устало. — Но теперь, когда я услышал подтверждение, я чувствую только печаль… — Так и должно быть, — холодно отвечает Ториэль. Но затем она подается вперед, и ее царственная осанка окончательно сникает перед последним заявлением Фриск. — Как может быть, что самый благоприятный исход должен быть основан на таких страданиях? — Страдания — это константа во времени, — говорит Чара, поднимая правую руку, — результат всего, что было до этого. Все, что мы можем сделать, — это двигаться вперед, неся на себе бремя последствий своих и чужих поступков. Все смотрят на них, и ты в том числе. Возможно, ты уже привыкла к тому, что Чара, Фриск и Азриэль не всегда ведут себя в соответствии со своим возрастом, и к мысли о том, что они пережили гораздо больше, чем любой нормальный ребенок в их возрасте. Но когда они говорят что-то подобное, это все равно сбивает с толку, и не только тебя. Вчера, когда ты прикоснулась к своей душе, у тебя тоже возникла такая мысль. Наверное, учитывая все, через что им пришлось пройти, неудивительно, что они пришли к такому выводу раньше тебя. — Ты ещё слишком мала, чтобы делать такие серьёзные заявления, — говорит Ториэль, приглаживая их волосы лапой. Она не выглядит расстроенной из-за их слов, но и не выглядит очень довольной. Чара в ответ лишь пожимает плечами. — Это то, что мы узнали во время перезагрузок, — отвечают они, подтверждая ваши догадки о том, откуда это взялось. — Я тоже об этом думала, — признаёшься ты. — Когда я размышляла о том, как со всем этим справиться. Чара с любопытством смотрит на тебя, молча призывая продолжить. Все остальные тоже смотрят на тебя. — Я просто подумала… что даже если бы я попросила об отмене, это означало бы лишь то, что наши следующие итерации уже не помнили бы, что произошло. Но это все равно произошло бы, даже если бы временной линии больше не существовало. И Фриск, Чара и Азриэль все равно бы помнили. Если бы я ушла и никогда вас не простила, это тоже ничего бы не изменило. Это только добавило бы проблем, — объясняешь ты. «Я всё ещё не оправилась от всего этого, но мне кажется, что лучше всего двигаться вперёд и извлекать из ситуации максимум пользы. Мне нужно время, чтобы полностью отпустить это, но вы мне небезразличны, и я хочу забыть об этом. — Я пришла к этой мысли с более прагматичной точки зрения, — присоединяется Долорес, — но результат в любом случае один и тот же. Когда я училась на юриста, на занятиях нам всегда задавали вопрос, который мы должны были обсудить. Что считать справедливым наказанием за преступление? И как мы можем оправдать освобождение заключенных после отбытия наказания, если знаем, что многие из них срываются и совершают новые преступления? У каждой стороны всегда много аргументов. Но я с самого начала была убеждена, что лишать виновных шанса на искупление — это скользкий путь. Если мы пойдем по этому пути, то в конечном итоге придется ввести пожизненное заключение или смертную казнь для всех, чтобы действительно предотвратить дальнейшие преступления. Но это негуманно. Это тирания. — Так мы все друг друга прощаем или как? — нетерпеливо спрашивает Андайн, переводя взгляд с тебя на Долорес и остальных домочадцев. — Да, я именно это и имела в виду, — соглашаешься ты. Ты поглядываешь на Ториэль и Азгора, гадая, захотят ли они тоже разобраться со своими проблемами. Кажется, что они оба погружены в свои мысли. Не то чтобы ты подозревала, что они не прислушались к тебе в Долорес, просто они очень сосредоточены. — Значит ли это, что ты и меня прощаешь? — спрашивает Фриск, подняв левую руку. Ты глубоко вздыхаешь и киваешь. Пора признать свои ошибки, как ты и обещала, и применить на практике принцип «принять случившееся и найти решение». — Да. Я знаю. Прости, что бросила тебя, хотя обещала заботиться о тебе, — говоришь ты им. — С моей стороны, как твоего опекуна, это было довольно подло, независимо от ситуации. Я больше так не поступлю. — Я хочу сказать, что то, что я сделала, было ужасно, — бормочет Фриск, глядя на деревянную столешницу. Она перебирает пальцами, и этот нервный жест выдает ее состояние, контрастирующее с невозмутимым и сосредоточенным выражением лица. — Я не такая хорошая девочка, как ты думала. Ты прикусываешь губу, пытаясь придумать, как лучше ответить. — Это было ужасно, да, — начинаешь ты, — и я не хочу показаться снисходительной, но ты ребёнок, а я взрослый, и когда дети совершают плохие поступки, взрослые должны быть рядом и помогать им, чтобы это не повторилось. Забота о детях — это не только хорошее и весёлое. Это ещё и трудное. Я этого не сделала, и мне жаль. Фриск на секунду задумывается, а затем медленно кивает. — Хорошо, — говорит она. — Я тоже прошу прощения. Вы присматриваетесь друг к другу и не знаете, как подступиться. Стоит ли тебе еще раз подчеркнуть, что ты их опекун? Или лучше придержать коней? Ты не хочешь казаться отстраненной, но и не уверена, насколько они хотят быть с тобой сейчас. — Можно тебя обнять? — тихо спрашивает Фриск. Что ж, тогда решено. — Конечно, можно, — говоришь ты и едва успеваешь отодвинуть стул, как Фриск уже вскакивает, обходит стол, садится рядом с Ториэль и забирается к тебе на колени, обнимая тебя. Ты обнимаешь его в ответ и просто держишь на руках, пока атмосфера за столом постепенно разряжается. Похоже, ваше примирение с Фриском помогло всем остальным почувствовать себя более комфортно. Надо признать, тебе тоже стало намного легче. Ты снова ощущаешь прилив родительской любви и желание защитить их, а затем тебя окутывает приятное тепло от того, что ты держишь в руках их маленькое неуклюжее тельце. Фриск, похоже, не собирается тебя отпускать, но тебя это, честно говоря, не расстраивает. Судя по твоим собственным чувствам, ты считаешь, что проявить немного физической ласки, чтобы успокоить их, — хорошая идея. — Я тоже прошу прощения за то, что доставил столько хлопот… — бормочет Азриэль, виновато глядя на тебя и Фриск. — Ты не хотел создавать проблемы, — отвечаешь ты, качая головой. — И я думаю, что в конечном счёте лучше знать. Мне никогда не нравилось, когда между нами были секреты. — Прости, — снова говорит он. Ты вспоминаешь, что он и от тебя требовал хранить секреты, когда был Флауи. Но ты не хотела, чтобы он чувствовал себя еще более виноватым, ты действительно хотела забыть обо всем и простить всех. — Все в порядке, — говоришь ты ему. — Я на тебя не злюсь. Злиться на кого бы то ни было несправедливо. Барьер был создан таким образом, что разрушить его можно было, только убив человека. Как я могу винить вас всех за то, что в итоге вы сделали именно это? Меня до сих пор мучает мысль о том, что это были дети, но и в этом вы не виноваты. Так уж вышло. Вам там пришлось нелегко, и не то чтобы вы не пытались найти другие способы решить проблему, верно? Я имею в виду, что для этого и нужна была наука о душах, не так ли? — Я тоже об этом думала, — задумчиво произносит Долорес. — Ситуация довольно запутанная, но, оглядываясь назад, я понимаю, что это можно объяснить. Ты, конечно, имеешь в виду эксперименты над человеческими душами, но ты также имела в виду искусственные души Санса и Папируса. Долорес поняла только первое, и тебе стало немного неловко. Ты же не хочешь, чтобы Санс снова подумал, что с его душой что-то не так. Может, тебе стоит что-то сказать? Но, к твоему удивлению, первой на это заявление реагирует Альфис. Она начинает рыдать, закрыв лицо руками. Ты понятия не имеешь, как реагировать на эту внезапную вспышку эмоций, хотя Андайн тут же обнимает её. — Я… Я не… Я прости, я не хотела, чтобы они… растаяли, я… — Что? Кто растаял? — спрашивает Долорес, явно такая же сбитая с толку, как и ты. Хотя у тебя вдруг появляется догадка о том, что могла иметь в виду Альфис, когда говорила о своих ошибках с тобой и Сансом. Вы с ним переглядываетесь, и ты видишь, что он смотрит на нее с покорным и сочувственным выражением лица. — Монстры, — говорит Ториэль, когда становится ясно, что Альфис слишком расстроена, чтобы что-то сказать. — Это был эксперимент над поверженными монстрами. Они хотели выяснить, можно ли укрепить их души настолько, чтобы они продолжали существовать после смерти, как человеческие души. Они хотели выяснить, можно ли укрепить их настолько, чтобы использовать в качестве замены. Это не сработало. В телах монстров недостаточно физической материи, чтобы выдержать такое количество решимости. Сначала они проснулись, но потом их тела начали сливаться друг с другом, превращаясь в амальгаметы. Вы с Долорес в ужасе смотрите на нее, а Альфис на заднем плане рыдает еще громче. Если бы ты узнала об этом раньше, то, скорее всего, разозлились бы из-за таких неэтичных экспериментов и из-за того, что от тебя это скрыли, но сейчас ты испытываешь только ужас и жалость. Ты подозревала, что монстры экспериментируют с душами, чтобы освободиться, и знала, что с Альфис что-то случилось, но даже представить себе не могли, что произошло нечто подобное. Это по-настоящему показывает, в каком отчаянии пребывали монстры, как отчаянно они пытались найти выход из своей тюрьмы. И что они действительно пытались найти способ спасти других, которые могли погибнуть. — Вот блядь, — ругается Долорес с таким же сочувствием в глазах. Ториэль в кои-то веки не ругает ее за ругательства в присутствии детей. — Конечно, это был несчастный случай, — продолжает Ториэль, бросая взгляд на Альфис, прежде чем с еще более суровым выражением лица обратиться к Азгору. — Глупо было требовать проведения подобных экспериментов… — Стой, — вдруг слышишь ты голос Фриск у себя на коленях, только — нет, она поднимает правую руку. Это Чара, а не Фриск. Она отпускает тебя и с напряжённым выражением лица поворачивается к Ториэль, соскальзывая с твоих колен. Она выпрямляется, как солдат. — Ты не можешь продолжать в том же духе, — говорит Чара. — Обвинять его, даже когда он делает всё возможное, чтобы загладить свою вину. Это несправедливо. Ты должна дать ему возможность загладить свою вину. Ториэль приходит в ярость от того, что её так ругает собственный ребёнок. — Речь идёт не просто о том, чтобы загладить вину, — начинает говорить она. — Тогда чего ты ждёшь? — просто спрашивает Чара, прежде чем Ториэль успевает договорить. Их голос становится жёстче. — Что он должен сделать? Если всё, что он сделал до сих пор, неприемлемо, то какой альтернативный план действий ты предлагаешь? Должен ли он отречься от престола? Должен ли он отправиться в изгнание, чтобы раскаяться в своих преступлениях? Или ты согласишься только на его смерть, на то, чтобы он заплатил жизнью за жизни убитых им детей? — Чара, — теперь в голосе Ториэль звучит серьёзность, но она больше не злится и не огрызается. Её голос звучит спокойнее и как-то печальнее, словно она разочарована тем, что собственный ребёнок не дал ей договорить. Они с Чарой на мгновение встречаются взглядами, после чего Чара расслабляется и перестаёт вести себя вызывающе. — Дело не в том, чтобы загладить свою вину, — объясняет Ториэль, когда становится ясно, что Чара даст ей возможность высказаться. — Конечно, я не желаю ему изгнания или смерти… Она делает паузу и, глубоко вздохнув, наконец поворачивается к Азгору и смотрит ему в глаза, вместо того чтобы отводить взгляд. Хотя в её взгляде по-прежнему сквозит презрение, в целом она выглядит очень грустной и потерянной. — Я понимаю, что ты злился, и могу представить, какое давление ты испытывал. Как монархи, мы должны принимать трудные решения ради нашего народа. Так было всегда. И в этом смысле я, полагаю, не могу полностью осуждать тебя за твои преступления, даже если я с ними не согласна. Но… ты был моим другом. Моим партнёром. Моим мужем. Тем, кому я доверяла свою душу. Ты знаешь меня. Ты знал, как я отнесусь к твоему решению. Ты знал, как важно для меня не убивать невинных без необходимости. Ты знал, как трепетно я отношусь к детям… и всё же ты не отступил от своего решения. Даже когда мог сделать это позже. Хуже всего то, что ты сделал это во имя нашего сына и Чары. Ты запятнал их имена и память о них своим решением, когда мы оплакивали их, и использовал их, чтобы придать легитимность решению, которое, как ты знал, разобьёт мне сердце. И этого я не могу простить. После тысячелетий, в течение которых мы поддерживали друг друга, знали друг друга до глубины души, клялись быть рядом, ты так предал мое доверие. Азгор сидит, опустив голову, и, судя по всему, ему нечего на это ответить. Несмотря на страдальческий вид, он, похоже, готов выслушать все, что скажет ему бывшая жена, какими бы резкими ни были ее слова. Ториэль, конечно, права: ее личное ощущение предательства в контексте их отношений — это совсем не то же самое, что моральные и эмоциональные трудности, которые уже возникли из-за сложившейся ситуации. С этим никто не поспорит, и в конечном счете именно личные чувства Ториэль имеют наибольшее значение. Тысячелетнее доверие было разрушено — тебе этого не понять, но ты можешь себе представить, что такое не прощают так просто. Горечь Ториэль, должно быть, росла с каждым ребенком, которого она отправляла в путь, и достигла апогея, когда она отпустила Фриск. Только Фриск выжила и разрушила барьер, положив конец многовековой боли и позволив Азгору и Ториэль наконец обрести покой. С тех пор прошло всего полгода, и этого времени недостаточно, чтобы залечить такую рану. — Я уже была готова отбросить свои личные опасения ради нашего народа. Мы правим вместе и выступаем единым фронтом. Мы советуемся и доверяем друг другу, — продолжает она. — Мы даже живём в этом доме и вместе воспитываем наших детей. Я отдаю столько, сколько могу, столько, сколько необходимо. Если я должна перестать говорить о прошлом, если это ещё одна необходимость, то я перестану. Но не более того. Пожалуйста, не просите меня о большем. Я еще не готова. — Я не стану, — наконец отвечает Азгор, поднимая голову и встречаясь с ней взглядом. Видно, что он искренен, хотя ему и больно. — Даю тебе слово. Ториэль с облегчением выдыхает, услышав его обещание, и поворачивается к Чаре. Они смотрят друг на друга — мать и дитя, запертые в чужом теле. Во многом их разделяет столько же, сколько и ее с Азгором, даже несмотря на то, что у них с Чарой нет особых проблем друг с другом. Спустя некоторое время Чара вздыхает и снова поднимает правую руку. — Прости меня, — говорят они. Ториэль нерешительно раскрывает объятия и с облегчением вздыхает, когда Чара принимает приглашение и обнимает её в ответ. Затем она снова раскрывает объятия и смотрит на Азриэля, который с радостью бросается в объятия матери и прижимается к ней. В её объятиях он немного расслабляется; физическая близость, должно быть, помогает ему справиться с чувством вины за то, что он выпалил фразу, с которой всё и началось. Однако, к твоему удивлению, объятия длятся не так долго, как ты думал. Чара и Азриэль вскоре отпускают друг друга и подходят к Азгору, чтобы обнять и его. Он выглядит до глубины души удивлённым и тронутым тем, что его дети так к нему относятся, и прижимает их к себе. Ториэль никак это не комментирует, вместо этого она решает устранить ещё одну проблему, возникшую в ходе этого разговора. — Я прошу прощения, — говорит Ториэль, кивая в сторону Альфис. — Я не хотела задеть тебя своей критикой в адрес Азгора. Альфис, похоже, ещё не готова перестать цепляться за Андайн, но она хотя бы выдавливает из себя жалкий ответ. -Это… Хм… С-спасибо, — бормочет она, потирая глаза маленькими кулачками и сдвинув очки набок. Оглядывая стол, ты видишь множество усталых, взволнованных, но в то же время испытывающих облегчение лиц. Это было непросто, и всё ещё не идеально. Вероятно, пройдёт какое-то время, прежде чем всё вернётся на круги своя. Но, по крайней мере, вы всё обсудили и считаете, что теперь стало лучше, чем раньше. Насколько это вообще возможно. Тебе уже легче, и ты надеешься, что, несмотря на всю боль, остальные чувствуют то же самое. В частности, Ториэль и Азгор. Возможно, прямо сейчас они не смогут уладить свои разногласия, но, возможно, этот разговор окажет на них положительное влияние в долгосрочной перспективе. — Значит, теперь у нас всё хорошо? — спрашивает Долорес, глядя на всех. *похоже на то, — спокойно отвечает Санс. — ВСЕ РЕШИЛИ СТАТЬ ЛУЧШИМИ ЛЮДЬМИ, И ЭТО САМОЕ ВАЖНОЕ, НЕ ТАК ЛИ? — присоединяется Папирус. Он больше ничего не сказал за всё время разговора, но теперь выглядит полным надежд. Поскольку он действительно верит, что стремление стать лучше важнее любых ошибок, совершённых в прошлом, возможно, ему было легче, чем всем остальным. — Хорошо. Тогда, прежде чем мы продолжим, я хотела бы спросить ещё кое о чём. Думаю, мы все поняли, как важно быть честными друг с другом и всё обсуждать, поэтому, пожалуйста, проясните для меня кое-что, — говорит Долорес, глядя в частности на Андайн, но также и на всех остальных. Вы все смотрите на неё и ждёте продолжения. Когда она это делает, у тебя начинается такая головная боль, какой ты никогда раньше не испытывала. — Каждый раз, когда вы говорите о том, что именно случилось с глазом Андайн, вы все говорите, что это не важно, и продолжаете тему. Почему? Я бы хотела знать, что именно произошло, пожалуйста.