Вернутся к фанфику

IV. Вы вместе пойдете?

26 августа 2024, 01:04
На небольшой прямоугольной шкатулке вились причудливые узоры с белыми, рыжеватыми, серыми прожилками. А в углу стояла гравировка: «Джамиле на добрую память».    Джамиля — это мама. Значит, шкатулка тоже принадлежала ей. Больше об искусной вещице, явно выполненной вручную, Эльмира ничего не знала.    Бабушка, правда, добавляла, что шкатулка сделана из змеевика — уральского минерала, который, как верили высоко в горах, защищает своего обладателя и дарит ему душевный покой.    Ни защиты, ни покоя змеевик не приносил: лишь легко бередил не прожитую боль утраты, о которой Эльмире так и не приходилось обстоятельно подумать. Не было времени — мама умерла слишком давно, и не успела оставить своей единственной дочери ни одного воспоминания.    Кроме шкатулки, разумеется.    Откинув тяжелую крышку, Эля ощутила запах старого бархата. На нем ровной стопкой лежали деньги: все, что удалось накопить за время продаж. Еще чуть-чуть, и удалось бы собрать нужную сумму. Теперь же предстояло отдать Кащею все без остатка.    Отдать — все равно, что подписать себе приговор. Добровольно сдаться в рабство и лишить себя даже смутной надежды на свободу. Но разве есть возможность поступить иначе?    За дверью слышались голоса: все тот же наивно-детский, принадлежавший Светлане Михайловне, еще один требовательно-громкий и совсем уже младенческий, которым говорила ее младшая дочь и, наконец, отцовский, звучащий до непривычного обходительно.    В последнее время гости к ним захаживали частенько, всегда в одном и том же составе: Светлана Михайловна в старенькой шерстяной косынке, которую та быстро складывала и стыдливо прятала в рукаве пальто, да маленькая белокурая девчушка. Отец их приходу был страшно рад: лицо его добрело, вмиг разгоралось неподдельным интересом. С буфета доставались лучшие конфеты и даже шампанское, на столе чудесным образом появлялись фрукты и большие, глубокие тарелки.    Больших тарелок Эля никогда не видела: только в Новый год и на поминках по дедушке.    — Элька, ну чего возишься-то! Где ты? Иди за стол, — с подчеркнутым добродушием позвал отец. От одной это реплики по телу прошлась холодная волна мурашек, необъяснимо приносящая за собой тревогу.   Сунув увесистую пачку рублей в задний карман джинсов, Эльмира вышла в зал, пряча ладони за тяжелой вязью зимнего свитера. Надеялась улизнуть поскорее (надо было только отыскать правильный предлог) — Кащей-то едва бы стал ждать обещанного слишком долго.    Абика как раз подливала в чашки чай: пар, идущий от жидкости, доносил до носа ароматное сочетание бергамота и мяты.    Глаза у бабушки, обычно не выражающие ничего, кроме смиренного принятия, вдруг вспыхнули раздражением: или, по крайней мере, так показалось Эле, когда они многозначительно переглянулись.    Светлана Михайловна была очень хорошей женщиной — но она не была м а м о й.    У мамы на фотографиях были совсем другие волосы: длинные, туго сплетенные в две тяжелые косички. И улыбка была другая — лихая, задиристая, не как у остальных восточных женщин. Такой уж она являлась: взрастила внутри себя звон степного ветра и мчалась за ним вслед, как упрямая, необъезженная лошадь.    Папа, наверное, ненавидел покойную супругу именно за это. Хотел, да никогда не мог заменить ей весь мир — не получалось перекрыть собой доступ к воздуху, стать полноправным правителем девичьей души. Так, стало быть, злятся одержимые коллекционеры, когда не могут поймать редкую бабочку, чтобы дать ей навсегда засохнуть под стеклышком.    Разговор не клеился. То заходил в совсем нелепое русло вроде обсуждения новой музейной коллекции при Качаловском театре, то окончательно утихал (говорили-то, собственно, только отец со Светланой Михайловной). Эля поглядывала на бабушку, привычно занимая место у нее под боком. Вяло размешивала липкий сахар в кружке — пристально смотрела на позолоченный фарфоровый ободок, нелепо дополненный красными гроздьями рябины.    Но произведения советских фарфоровых заводов сейчас ее не занимали: так, служили невнятным отвлечением. Гораздо интереснее было присутствие за столом Андрея, старшего сына Светланы Михайловны, который к ним обычно не захаживал. Эльмира знала его лишь по школе — и то пересекалась от силы несколько раз, во время собраний внутри крохотного актового зала.    Правильные, аккуратные черты лица мальчишки сейчас были искажены напряженной гримасой. Очевидно, никакого удовольствия от нахождения здесь он не получал — и даже виновато поглядел на Эльмиру, словно извиняясь за происходящее.    Спустя еще двадцать минут (как раз тогда, когда Эля посмотрела на стрелки часов, предательски гонящиеся вперед) Андрей первым встал из-за стола.    — Лан, мам. Я это…пойду. Дела.  — Какие дела? Андрей, ты опять за свое?    Ошарашенная смелостью того, что пришло ей в голову, Эльмира успела вклиниться в диалог быстрее, чем взвесить последствия:    — У нас внеклассная работа. Изучаем жизнь и деятельность В. И. Ленина в период подготовки революции. Сказали, всем обязательно быть.    С губ Светланы Михайловны сорвался выдох облегчения, который скоро сменился радостной улыбкой.    — Вы вместе пойдете?    Андрей смерил Эльмиру строгим взглядом исподлобья, но терять той уже было решительно нечего:    — Да. Пора уже. Сидите, отдыхайте.    Не став более оставаться на месте, чтобы не давать почву для дополнительных вопросов, Эля поцеловала бабушку, выскользнув в коридор. По тому, как дрожали ладони, пока натягивала ботинки, можно было бы мигом распознать нелепую выдумку. Но, к счастью, этого никто из взрослых не видел.    — Ты что творишь? — Андрей справедливо потребовал объяснений едва они вышли за порог. Эля поправила воротник дубленки, потянувшись в карманы за варежками. Делала вид, словно занята всей этой возней: посмотреть на собеседника было страшно и стыдно.    Высшая степень отчаяния заставляет врать. И нарушать правила, и связываться с кем не надо тоже заставляет. Это Эльмира давно уже уяснила, хотя оправданий себе никогда не искала.    — Зато теперь можешь идти куда надо. Иначе не отпустили бы, — в подъезде ее робкий голос обретал многомерное эхо, звучал не так тихо, как обычно. Это будто бы придавало уверенности: решив, что более отчитываться не обязана, Эля побежала вниз по ступенькам. Опоздать никак не могла – кто знает, чем за это пришлось бы поплатиться.    Возле самой железной двери, от которой всегда тянуло ржавчиной и затхлостью, ее вдруг откинуло в сторону. Так бы и упала — Андрей удачно подставил руку под спину.    — Здарова. Извиняй, — нагловато улыбающийся паренек поправил шапку-петушок на голове с такой невозмутимостью, будто происходящее его ни капли не заботило. Вероятнее всего, это так и было, потому что с Элей незнакомец более заговорить не пытался. Полностью игнорируя ее присутствие, завел диалог с Андреем:   — Пальто, ну долго тя ждать-то? Давай живее, пацаны ж не поймут! Эту че, с собой берешь? — едкий смешок звучал издевательски. До того двусмысленно, что хотелось спрятаться. Точно такое же чувство всегда приходило в минуты разговора с Кащеем.    — Нет, это…Неважно, — отстраняясь от Эльмиры, Андрей в последний раз смерил ту строгим взором, — Пойдем.    Дверь грузно разинула гнилую пасть: внутрь по-хозяйски влез острый зимний воздух, идущий с дремлющей Волги. Ветер мигом проник под воротник, заставляя съежиться. Или то был совсем не ветер?    Выдержав недолгую паузу, Эля тоже вышла на улицу. Ни Андрея, ни его друга с широкой ухмылкой на горизонте не было.  В голову пришла нежданная мысль: нет, лучше бы их силуэты еще маячили где-то рядом. А еще, лучше бы они задали хоть один вопрос о том, с какой целью совсем еще юная девушка выходит из дома в кромешной темноте.    Казанское общество к такому не привыкло — суровое зимнее время обязывало отказаться от прогулок в одиночестве. Девочки не гуляли сами по себе даже летом: в любой момент могли угодить к чужакам, голодно рыскающим по улицам.    Но Эльмира знала — ее это не касается. Потому что за спиной всегда был Кащей: еще в самом начале их «сотрудничества» он пригрозил своим даже не смотреть в сторону бекировской внучки.    Выходит, свободы у Эли было все-таки больше, чем у сверстниц? Жаль только, что вся она находилась в лапах у одного-единственного человека.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!