Вернутся к фанфику

О том, что было, и чего не было

21 января 2024, 11:53
      – Сергей Алексеевич…       – Можно просто Сергей.       – А можно Серёжа?       – Можно.       – Серёжа, ломай этот забор!       Нечаев недоумённо повернулся к Настасье Павловне:       – А никакой пароль пробовать не будем? "Муся" там или…       – Не будем. Ломай. Под мою ответственность. Ты топор зачем с собой взял?       – Странные вы, учёные, люди. Филатова вон не дала мне такую же дверь там сломать. Носом повела. А вы…       – А я не учёный, я – ханжа. Меня это Предприятие заколебало. Ломай.       Исследовав дверную коробку, майор почесал затылок. Лариса ему явно польстила, сказав, что он сможет сломать ставни голыми руками. Доступная взгляду конструкция всем своим видом показывала, что спроектирована она для чрезвычайных ситуаций и выдерживает немалое сопротивление.       – Шамаханская Анастасия Павловна, – снова вклинилась Высоцкая. – Мама.       – Здравствуйте, Анастасия Павловна, – подтвердил главный архивариус. – Режим чрезвычайной ситуации подтверждён. Ваш доступ активирован.       – Ну зачем! – зло процедила Шамаханская.       – Ломать долго. У нас как бы мало времени. Вот если мы там ничего не найдем, тогда будем ломать.       – Уговорили.       Настасья Павловна шагнула в коридор и уверенной походкой прошла мимо дверей в Главный архив.       – А мы не туда? – Нечаев заглянул в небольшое обзорное окно и смог разглядеть несколько лежащих на полу людей, роботов и блуждающего между ними дежурного.       – Доктор сказал – в морг, значит – в морг, – пробормотала Шамаханская.       Дверь в соседнее помещение под её взглядом открылась. По стенам светлого и достаточно просторного коридора редко расположились двери. Сначала они были подписаны именами вроде “Алексей Владимирович Лебедев” или “Александр Викторович Привалов”. Чуть подальше шли комната отдыха, столовая, машинный зал и, наконец, лаборатория номер 19-06.       – Господи, можно, там будет не то, что я думаю, – закатила глаза Шамаханская и стремительно шагнула вперёд.       – Нам бояться? – уточнила Высоцкая, но Настасья Павловна скрылась за поворотом.       Когда Нечаев нагнал супругу директора Предприятия, та стояла над яйцеобразной капсулой и смотрела на что-то сквозь стекло.       – Идиот, – констатировала Настасья Павловна.       – Кто? – уже без интереса спросила Валентина Викторовна, подняв с тумбочки две медицинские карты.       Сергей подошёл ближе и, отметив ещё одну капсулу чуть дальше, заглянул в первую. Под прозрачным полимером лежал мужчина, смутно майору знакомый. Высокий лоб, густые низкие брови, глубокие морщины над переносицей, длинная узкая линия рта. Человек в капсуле был похож на памятник возле моста “Союз-Гранит”.       – Кто это? – поинтересовался П-3.       – Это Харитон Радеонович Захаров. Вернее, его тело. А дальше, – Шамаханская заглянула в другую капсулу. – Нет, дальше я говорить не буду.       Под вторым стеклом лежала женщина. Сергею она тоже кого-то напомнила. Красивая, хоть и видно, что фифа.       – Может, и не только тело, – подала голос Высоцкая. – Они оба забальзамированы вскоре после смерти. Причём случаи принципиально разные. У мужчины зафиксирована смерть мозга, а вот у женщины какая-то проблема с работой полушарий. И что самое интересное для меня. Я, кажется, поняла, почему академик Сеченов читал всю мою переписку. Здесь половина записей сделана в соответствии с моими исследованиями по химии смерти.       – Дима хотел их воскресить.       – Он даже подобрал все необходимые медикаменты, но я так и не выложила результаты последних экспериментов в сеть, оттого он не…       – Вы завершили исследования? – прервала её Шамаханская.       – Можно сказать, что да. У меня получилось оживить обезьяну. Но к людям я не успела перейти. Да и мне нужен был идеальный образец. Знаете, чтобы не нужно было восстанавливать какие-то повреждения…       – Теперь он у вас есть.       – Не поняла?       – Вот образец, который надо воскресить. Все необходимые препараты, с ваших слов, здесь есть. Приступайте.       – Мне нужна кровь близкого родственника.       – Тут её нет? – Шамаханская кивком указала на холодильник.       – Там только кровь самого академика Захарова.       – Кто может быть ближе Харитону, чем сам Харитон?       – Я отказываюсь. Это слишком важный человек.       – А я приказываю, как исполняющий обязанности директора Предприятия. Никого лучше, кто бы мог вытащить людей из “Коллектива”, у нас нет, – Шамаханская вышла в соседнее помещение, бросив напоследок, – под мою ответственность.       Сергей ещё раз внимательно изучил женщину под стеклом. Логика подсказывала, что это может быть его жена. С другой стороны, ХРАЗ говорил, что Екатерина помещена в роботов-близняшек. Хотя… Как Нечаев себе это представлял? Не разрезал же Сеченов Блесну пополам. Вот только… Он же мог вынуть её мозг и поместить в полимер внутри роботов?       – Валентина Викторовна. Чисто теоретически, а мозг можно вернуть в тело?       – Ни теоретически, ни практически нельзя. С другой стороны – вы же как-то без мозга функционируете, раз задаёте такие глупые вопросы.       – То есть, у них у обоих все органы на месте?       – У Харитона Радеоновича – да. У, – Высоцкая посмотрела на обложку карты и смутилась, – у женщины были обширные повреждения. Многие части тела заменены на протезы. Есть отметка о пересадке полимерной кожи и… О, это интересно. Также есть отметка, что естественный кожный покров удалось восстановить.       – Значит, это не Екатерина Нечаева?       – Странный вывод. Я думаю, вам лучше продолжить этот разговор с Настасьей Павловной. Мне предстоит сложная операция.       Посмотрев в последний раз на женщину, Сергей ещё раз пробежался взглядом по телу Захарова. В чём-то ХРАЗ был прав. Дмитрий Сергеевич действительно с трудом расстаётся с людьми, раз сохранил тело друга. Или врага. Кем они друг другу были?       Это помещение не выглядело, как что-то пропитанное превосходством или торжеством. Скорее, ощущались горе и безнадёжность. На столике возле капсулы с Харитоном Радеоновичем лежали очки, словно ожидавшие пробуждения хозяина. Складывалось впечатление, что и возле женщины долго что-то лежало. В следах известкового нароста и пыли можно было угадать две окружности.       – Настасья Павловна, а кто та женщина? Ну, второе тело.       – Да.       Нечаев упёрся взглядом в Шамаханскую. Та брезгливо изучала взявшуюся откуда-то полупустую бутылку коньяка.       – Настасья Павловна, я должен знать, что случилось с моей женой.       – Я не знаю, Серёж. Я не очень знаю, что случилось с моим мужем, а с твоей женой и подавно.       – Во сне, в игре, в “Коллективе” ХРАЗ сказал, что академик Сеченов поместил то, что осталось от Екатерины Нечаевой, в близняшек. Это правда? Как такое возможно? Насколько это вообще нормально? Волшебник вообще здоров? Как можно засунуть человека в роботов по любой причине?! Я не понимаю, как можно человека по частям засунуть в робота и надеяться, что тот оживёт?       – Сергей. Подожди. Дима, конечно, не очень здоров. Но не до расчленёнки же. Мы не в Ленинграде! – она указала бутылочным горлышком на соседнее помещение, просматривавшееся через обзорное окно. – Екатерина Нечаева лежит там! Целая и забальзамированная. Это тоже не очень красиво звучит, но никто её никуда по частям не засовывал.       – Та фифа?       – У неё была очень красивая песцовая шубка, – хитро и деланно мечтательно вспомнила Настасья Павловна. – Она на неё совершенно случайно поймала в одну новогоднюю ночь целого американского шпиона.       – И?       – И её муж дико гордился новым званием жены.       – Мне бы, наверное, такое не понравилось.       – Ты всё ещё хочешь вспомнить прежнюю жизнь?       – Хочу.       – Не жди, что, вспомнив, станешь прежним. Нас меняют обстоятельства, а не воспоминания.       – Я учту.       – Кто такой ХРАЗ? Ты уже не первый раз припоминаешь его.       Сергей выставил вперёд руку и продемонстрировал перчатку и звезду в ней. Настасья Павловна аккуратно обвела подушечками пальцев коннекторы на костяшках пальцев, щуп и круг в центре ладони.       – У Димы была такая…       – Это она. Та перчатка, что была у Дмитрия Сергеевича. До сбоя там сидел ХРАЗ. А сейчас он молчит. Во сне такое тоже было. Но во сне он потом ловко вылез и убедил меня пойти разобраться с Дмитрием Сергеевичем.       Странно посмотрев на стол с “Грушей”, Настасья Павловна пробормотала что-то вроде: “Ну, я же “мама”. Покажи мне, Дима, всё, что боялся рассказать”, – и села в рабочее кресло. Пальцы её запорхали по голографическому экрану.       – Серёжа, бери стул. Будем самообразовываться.       Открыв фонд научных работ, Шамаханская начала поиски с “полимерного манипулятора” и нашла общую разработку Сеченова-Лебедева. О написанном там Сергей или знал, или не понимал сложных словесных конструкций, связанных с описанием прибора. Всякая такая перчатка, конечно, подразумевала использование искусственного интеллекта, но описание компонента искина не напоминало ничего, похожего на ХРАЗа – обычный набор алгоритмов по считыванию мышечных паттернов и выводу соответствующей функции.       За монотонными действиями Высоцкой и под бубнёж Настасьи Павловны Сергей не заметил, как задремал. Проснулся он, впрочем, на полу. В голове крутились какие-то смутные образы и слова, которые должны были иметь смысл. Разлепив глаза, Сергей обнаружил арену – залитый горючим полимером кабинет директора Предприятия.       – Александр Иванович, вы меня слышите? У НАС ЧП! Нет, академик Сеченов пропал.       Кто-то за спиной майора бегло и не очень уверенно разговаривал не то по “Груше”, не то по щебетарю, не то ещё по какому-то устройству связи.       – Александр Иванович, вам надо возвращаться. Срочно! Как понимать, у вас противоречивая информация?       На полу в десяти метрах от П-3 лежали роботы-балерины. Как же неправильно. Он не должен был с ними драться, если они его бывшая жена. Сергей вообще не должен никогда драться с женщинами. Раньше майор так не делал. “Она” просто должна идти по левую руку.       – Миленький, тут в кабинете просто погром! Балерины сломаны, майор Нечаев без сознания, Альфа-коннектор украден.       Сергей почувствовал уже знакомое ощущение повторения некоего события.       В голове крутились странные вопросы. С одной стороны – где Настасья Павловна? Что там с этим моргом под маяком? С другой – кто такая эта Настасья Павловна? Где ХРАЗ? Что же он наделал? Ни один мир не хотел уходить в небытие. Они оба ощущались реальным.       – Товарищ майор! П-3! – над Нечаевым склонился лысоватый учёный в очках. Он суетливо переминался и нервно оглядывался, но будто делал это как-то на автомате. Сергею даже подумалось, что новый знакомый прекрасно представляет произошедшее здесь и даже боится, но чего-то вне стен кабинета. – Не помните меня? Вы вообще что-то помните?       – Что-то помню, – проворчал Сергей и поднялся. – Пришли меня арестовывать?       – Не понимаю, о чём вы говорите, – учёный рассеянно взмахнул руками, правда, скрыть своё неестественное поведение не смог.       – Вы же не дурак. Профессор, поди, какой-то. А пришли один к убийце академика Сеченова.       Взгляд за стеклами очков на секунду стал острым и всё осознающим. Затем покрытое морщинами лицо начало выражать непонимание:       – Что вы такое говорите, П-3!       – Говорю, что сам делал! Я лично вот этими самыми руками стрелял в Дмитрия Сергеевича. Думал, что…       – Стреляли? Куда? В сердце? В голову?       – В печень. Это важно?!       – От такого выстрела сразу не умирают, – заметил профессор.       – Зато умирают от сворачивания шеи.       – Вы свернули Сеченову шею?       Посмотрев пустым взглядом в сторону бассейна из-под нейрополимера, Нечаев помедлил:       – Не я… Захаров.       – Он взял под контроль Альфа-коннектор?       Получив утвердительный кивок, профессор отошёл к столу и принялся что-то искать в “Груше”. Сергей оставил его за этим делом и подошёл к роботам-балеринам. Они лежали красиво, можно даже сказать, театрально. Золотистая курточка Правой, покрытая сейчас сажей, эффектно распахнулась, оголяя грудь. Как всё-таки Сеченов поместил его жену в “близняшек”? Мозг… Нет, Валентина Викторовна сказала, что мозг в теле. Но реальна ли Высоцкая?       – Сергей? – его окликнули. – Вы, правда, меня не помните?       – Это важно?       – Я думаю, да.       – Вы – Алексей Владимирович Лебедев. Мы взаимодействовали во время моей реабилитации.       Профессор недовольно сжал губы, будто ожидая какого-то другого ответа.       – Это правильно.       – А что неправильно?       – Называть ХРАЗа Харитоном Захаровым.       – Поясните?              Дмитрий Сергеевич не сразу осознал, что что-то видит. Он вроде бы находился где-то на Предприятии. Хотя, почему где-то – на утёсе, напротив моста “Союз-Гранит”. Дул лёгкий ветерок, по небу плыли перистые облака, и вокруг не ощущалось ни души, кроме одной.       – Виктор Васильевич, не хотите потрудиться и пояснить, где я?       – Это Лимбо, – вяло пробубнил Петров, сидевший к нему спиной на траве.       Сеченов задумался. Харитон описывал подноготную "Коллектива" иначе: яркими кислотными цветами, психоделическими образами, конструктором из оборванных воспоминаний. Здесь же что-то иное.       – Не нравится? – устало спросил инженер. – Хорошо. Вы умерли, и это чистилище.       – Никогда не верил в божественную концепцию.       – Странно слышать это от человека, возомнившего себя Богом.       – Мы с вами уже вели эту беседу и ни к чему не пришли.       – Конечно, вы, как всегда, сбежали.       – Я поставил точку. Мы ходим про кругу. Виктор! Зачем здесь я и вы? Там творится кошмар, а вы опять про свой делирий.       – Делирий… Кошмар… – Петров просмаковал слова. – Значит, Альфа-коннектор всё-таки украли. И если вы Бог, то им сейчас управляет дьявол. Интересно.       – Вы бредите?       – Когда я отрубил себе голову, картинка, напротив, стала чётче и яснее. И знаете, что мне странно, Дмитрий Сергеевич. Почему вы не стремитесь “назад”?       – Куда “назад”?       – В “Коллектив”, хотя его теперь и не покинешь, – Петров засмеялся своей шутке.       Невольно поёжившись, директор Предприятия осмотрелся ещё раз. Ему не нравилось существование после смерти. Он бы предпочёл сгинуть в небытии, а не находиться в одном пространстве с безумцем.       Сняв жилетку, Волшебник ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Трава поманила своими переливами. Сеченов лёг и уставился в небо. Смотреть на Предприятие не хотелось. Он всё провалил.       – И всё-таки. Почему вы не рвётесь в реальность? – Петров склонился прямо над чужой головой и с вызовом посмотрел в глаза бывшему начальнику.       – Я ещё не слышал ни одного случая, чтобы человек со свёрнутой шеей ожил.       – Вам свернули шею? Замечательно! А потом украли Альфа-коннектор?       – В другом порядке. И что в этом замечательного?       Поводив рукой в воздухе, Виктор одним резким движением обхватил горло академика пальцами:       – Я сделал всё не зря. А то, что вам свернули шею – приятный бонус.       Петров отклонился назад и отвернулся, созерцая площадку под утёсом. Там вроде бы собирались какие-то люди.       – Может, чтобы спокойно умереть, мне надо разобраться с незавершёнными делами? – спросил у неба Дмитрий Сергеевич. – Виктор, что я лично вам сделал? За что вы меня ненавидите?       Инженер напряг спину, но не ответил.       – Вас без серьезного опыта и проектов приняли на Предприятие. Вы попали на "Челомей" раньше своих сверстников. Вы стали ведущим инженером в наиважнейшем проекте в тридцать один. Никто не может таким похвастаться. Даже я. Что я сделал вам, чтобы вы продали Родину, убили тысячи человек и обесценили их жизни?       – Я же сошёл с ума. Это должно многое объяснять.       Повернувшись, Сеченов упёрся в сведённые лопатки:       – Не объясняет.       – В этом ваша проблема, Дмитрий Сергеевич. Вы не понимаете людей, когда они говорят с вами. Вам бы больше с Софьей Львовной общаться.        Дмитрий Сергеевич вспомнил пронзительный взгляд начальника отдела психиатрии. Даже в мыслях он принуждал покаяться в чём-либо.       – Она тоже здесь? – спросил зачем-то директор.       – Нет. Она, как и все погибшие, на уровне ожидания. Здесь только “Коллектив” и я. Ну, и вы, потому что вас попросили вынуть “они”, – Виктор поднял указательный палец кверху.       – Они?       – Вы ведь и правда не понимаете, где вы. Я могу свести вас с ума. Нет. Не могу. “Коллектив” мне не даст.       Петров ненадолго замолчал, дав Дмитрию Сергеевичу время подумать. Сеченов понимал, что происходит нечто из ряда вон выходящее, и это нечто связано с механикой “Коллектива”. Причем ни Харитон когда-то, ни директор Предприятия сейчас не понимали сути. В процесс разработки оказались заложены совершенно новые принципы. Не так себя должен был по задумке ощущать себя умерший человек в массиве. А как? Как чувствовал себя Харитон после всех манипуляций с его сознанием? Хотя с Харитоном было иначе.       – Вы осознаёте, какое количество человек персонально вас ненавидит? – прервал размышления Петров.       – Достаточное. И я не понимаю, почему.       – Это неправда.       – Пожалуй… Соглашусь. Я думаю, что нам завидуют.       – Вам? А вы – это когорта? Вы – это семья? Вы – это ваш междусобойчик с Захаровым? Что вы понимаете под этим общим “нам”? Или “мы” – это Николай Второй?       – Виктор, вы сейчас опять ведёте разговор к моему выдуманному эгоизму. Я должен его как-то осознать?       – Я только после театра понял, что вы не эгоист. Вы – по сути очень несчастный человек. И вы сделали несчастными всех остальных.       – Глупости.       – Вы думаете, люди на Предприятии счастливы?       – Конечно! Они занимаются любимым делом, и никто им не мешает!       – И это счастье?       – А разве нет? Или вы из тех, кто считает, что работа не может быть любимой? Давайте спросим у “Коллектива”, кто прав! – Дмитрий Сергеевич закипал.       – Вам правда нужно голосование в несколько миллиардов человек, чтобы узнать, что людям нужна не только работа?       – Что, если не любимое дело?       – Занятно… Теперь я понимаю причитания Льва Валерьяновича относительно Настасьи Павловны. И правда, зачем вы её сюда приволокли? Зачем вы вообще окружается себя людьми, хотя их не любите?       – Какая мелкая мерзкая чушь и ложь!       – Разве? Хотя... Вы никого никогда не любили. Откуда вам знать? Вы же никогда не ощущали, как Высоцкая, чувство безраздельного одиночества, когда умер родной человек. Вы никогда не утопали в отчаянии, как Вишневская, из-за упущенного шанса дать миру что-то лучшее. Вы никогда не совершали тех ошибок, что свойственны человеку, как Неелова.       – Что вы обо мне знаете?       – Ровно то же, что и всё Предприятие, что вы сверхчеловек. Все, кто умер во время сбоя, Дмитрий Сергеевич. Это те, кто зае…       Снизу раздался свисток, и Петров прервался. Он с интересом посмотрел под утёс. Дмитрий Сергеевич последовал его примеру и увидел на территории "Менделеева" несколько десятков человек и большое разлинованное футбольное поле. Кто-то занимал места игроков, кто-то – зрителей. Человек сто, не больше.       “Настя болеет за “Локомотив”, – пробежала мысль. Она показалась Дмитрию Сергеевичу знакомой, хотя саму “Настю” он пока представить не мог.       – Почему я здесь, а не с другими умершими? – спросил Сеченов.       – Я уже ответил на этот вопрос.       – Кто такие “они”, – Дмитрий Сергеевич поднял палец вверх, повторяя движение Петрова. – ЦРУ? МИ-6? Молотов?       – Если честно, то я не знаю. Они посланники из другого мира. Они знают больше, чем мы, о будущем. Они всеведущи!       – Понятно…       – Не верите. Считаете сумасшедшим.       – Считаю. А где доктор Филатова? Почему она не с вами? Разве сила любви не должна была помочь вам воссоединиться после смерти?       – Лариса умерла? Странно. Я не знаю, любил ли я её. Но… Она никогда не любила меня. Лариса давно боготворит Захарова. Я лишь был чем-то, что дало точку применения силы её чувств. Мы должны были подлечить друг друга и расстаться.       Имя старого друга неприятно кольнуло. Это ведь из-за Харитона он здесь. Только Захаров обладал способностью вывести академика Сеченова из себя двумя фразами. А ведь вся бойня на "Челомее" была очень хорошо срежиссирована. Интересно, как давно бывший начальник отдела нейробиологии планировал избавиться от директора Предприятия?       – Виктор, вы правда считаете, что я его мог убить?       – “Они” мне сказали, что вы этого не делали.       – Спасибо “им”. И всё-таки, вы устроили сбой.       – Я бы спланировал иначе. Не так тонко. Но “они” подсказали, как правильно. Я создал шедевр!       – Вы убили несколько тысяч человек!       Петров странно захихикал.       – Виктор, вы ошибаетесь насчёт меня. Я бы никого никогда не убил. Это против моих идеалов. А что до ошибок и потерь… Я бы отдал всё за шанс воскресить всех, кто умер. Я ищу способ. Мне даже казалось, что я был близок.       – И что же вы сделали?       – Я… Если коротко, то я собрал всю информацию о покойном человеке на один нейрополимер с искином.       – И он поверил, что он этот человек?       – Да.       Петров довольно посмотрел на Дмитрия Сергеевича:       – Вы не гений. Вы – идиот.              Киры у Дмитрия Сергеевича и Настасьи Павловны были странными. Если бы они росли в обычном районе среднестатистического города, наверное, они бы дрались каждый день, но когда твой отец – сам академик Сеченов, можно окунуться в мир малокомплектных классов детей Предприятия.       Мама часто на ночь рассказывала истории про ведьм и волшебников, из которых Кира поняла, что мальчики теряются в самих себе. Папа пересказывал научные открытия, из которых Кирилл улавливал дух авантюризма.       Киры развивались в атмосфере странного созидания. Однажды мама пришла домой и объявила театральный эксперимент. Ничего, что бы две пятилетки могли понять, она не сказала, но дети живо включились в процесс. Настенька ждала Диму, дети – вместе с ней. По итогам вечернего представления Кира поняла, что мама очень любит Москву. По итогам утренней “афтерпати” Кирилл решил, что папу надо отправить на дачу к бабушке.       Отдельным пунктом у обоих Киров стояла операция “дядя Хоря” и любимое мамино представление “Дети останутся на Тошу”. Мама обычно готовилась несколько недель. Хотя, подготовкой это сложно было назвать. Настенька просто закипала. Её злило всё: папа на работе, дядя Харитон с поучительными нотками, обе бабушки, звонящие с вопросами о здоровье Димы. Папа всё это время, если появлялся дома, то притворялся ветошью. Исход всегда был один и тот же – Настасья Павловна или одна, или с супругом покидала территорию Предприятия на несколько дней.       В первом случае Кирам оставалась ими же поставленная задача – создавать папе неприятности, во втором – неприятности переходили к Харитону Радеоновичу.       – Ты же понимаешь, что он может пустить их на опыты? – туманно пугал в последний раз смирявшийся с импровизированным отпуском папа.       – Может, он их, может, они его… Вернёмся, увидим, – улыбалась мама. – Дети, только не называйте своего дядю Хорей. Его это так злит.       У Киров не возникало вопроса, любят ли их родители. Когда кто-то из детей температурил, мама забирала его или её на большую родительскую кровать и не отпускала, пока болезнь не отступит. Папа в таком случае выгонялся жить в кабинет, но вместо этого он всегда доставал старый матрас и располагался в детской.       – У меня поход к диким зверям, – шутил он. – И вообще, вместе веселее.       Папа вспоминал, что он врач, только когда какой-то вирус атаковал сразу обоих близнецов, и мама была на очереди. В таком случае собирался консилиум из дяди Харитона и Льва Валерьяновича, принималось решение, и папа начинал лечение. В таких случаях Настенька всегда скрыто улыбалась.       Мама вообще много и часто скрыто улыбалась, и Киры считали, что в другой жизни этого бы не было. В той, другой жизни, если бы Настасья Павловна была старше и родители встретились раньше, мама бы осталась в Москве, а папа бы даже не узнал об их существовании. Однажды Сергей Павлович Королёв увидел бы в чертах выпускника школы Кирилла Шамаханского академика Сеченова и догадался бы о многом. И тогда у Киры и Кирилла появился бы шанс попасть в науку, на Предприятие, к отцу, чтобы познакомиться с ним и, возможно, снова свести родителей. Но они бы не успели, мама бы так же скрыто расстроилась, и отцовское наследие рассыпалось бы в руках.       Знать и не знать целую жизнь одновременно крайне сложно. И детский мозг с непонятной информацией справлялся как мог, а родители называли сны и навязчивые идеи богатой фантазией.       – Перерастут, – махал рукой дядя Харитон.       Папин друг всегда оказывался прав. Киры в некотором смысле и правда переросли. Ближе к десяти-одиннадцати годам Кира и Кирилл без помощи взрослых собрали всю непонятную им информацию воедино и решили спасти мир. Вот только родители им не верили, поэтому нужно было на стороне найти такого человека на Предприятии, который бы им поверил. Или не им. Надо было думать.       Киры искали союзника долго. Одним из самых перспективных вариантов они поначалу считали дядю Серёжу.       – Он же после ранения! Он и так ничего не помнит, – задумался Кирилл.       – Так даже лучше, – авторитетно заверила Кира. – Тем более, он нам теперь, считай, брат. Папа называет его сыном!       Впрочем, повторное знакомство за “Лёгкой” не увенчалось успехом. И дети переключили своё внимание на поиски нового взрослого, способного им помочь. Так, спустя пару месяцев, находясь на дежурстве в НИИ связи имени Сеченова, Виктор Петров получил своё первое послание из космоса…              

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!