XIV

      День группировки, теперь уже Власова, начинается слишком плохо. Поднимают их всех равно утром, после неспокойной ночи в спецприемнике. К кому-то приехали возмущенные и взволнованные родители, а на кого-то родителям все равно или их просто нет. – Я ещё раз повторяю, женщина, я не могу выпустить вашего мальчика до судебного заседания, – в который раз устало выдает полицейский, объясняя чьей-то матери очевидные вещи. – Да он же не виноват совсем, что вы! – размахиват руками женщина, иногда хватаясь за сердце, – он у меня прилежный мальчик! – Женщина, – перебивает ее сотрудник, – пройдите вон в тот кабинет, там вам нальют водички, вы успокоитесь и мы все обговорим поподробнее, – он указывает на дверь в конце коридора, а женщина, что-то недовольно бормоча себе под нос, начинает двигаться. – А что нам то делать? – спрашивает какой-то суровый мужчина, – что с детьми нашими, когда суд? – Давайте по порядку, – выдыхает полицейский вновь устало, – сейчас ведётся расследование, в ходе которого решится, кто является действующим лицом, а кто соучастником, – он читает какие-то бумажки, попутно заглядывая на лица мамочек, дабы избежать сильно бурной реакции, – сейчас известно только то, что Антон Власов является главой данной группировки и был главным по отношению избиения некого Ильи Корякова. Известно, что Антон Власов уже является совершеннолетним, что несёт за собой уголовную ответственность по статье 121 УК РФ – тяжкие телесные, что означает, что если на суде парень признает свою вину, то ему будет назначено либо лишение свободы на срок до двух лет, либо исправительные работы на тот же срок. В зависимости от слов пострадавшего, – мужчина читает это подобно диктору с телевизора: быстро и четко. Так, что все понятно, – что касается остальных. Ну, тут все предельно просто: если пострадавший выдвигает обвинения в их сторону, то совершеннолетние оставшиеся точно также получают лишение свободы до двух лет или исправительные работы до двух лет. Тут уже зависит от адвоката, которого либо вам предоставит государство, либо вы оплатите сами. Со всей этой бюрократий нужно будет чуть попозже пройти вот в тот кабинет, – он указывает на соседнюю дверь слева от себя, – несовершеннолетние получают либо исправительные работы, либо детскую колонию. Ну, а если Илья Коряков не имеет никаких обвинений в сторону остальной массовки, то они могут отделаться меньшим сроком исправительных работ, – речь полицейского слишком хорошо и быстро воспринимается. Их, что, учат правильно разговаривать по поступлении, а не преступников ловить? – На счёт суда, – он стучит стопкой бумаг по столу, выравнивая ее, – сейчас мы ждём улучшения состояния пострадавшего. Когда тот сможет выступить на заседании, так сразу суд и назначим. По предварительным прогнозам врачей состояние пострадавшего постепенно приходит в норму, но полная реабилитация наступит через пару недель, не меньше. Это время вы можете потратить на поиски адвоката. Затем проходит объяснение какой-то бумажной волокиты, всех тонкостей дела и прочей неважной херни. После часа томных разговоров родителей пускают на «свидание» с заключёнными детьми. И все родители, вроде, более менее спокойны, после слов о том, что их дети пока не признаны главными виновниками. Соучастие – это не так страшно. Один только грозный мужчина, что оказался отцом Антона, стал ещё злее, как увидел сына. – Ты мать до могилы довести собираешься? – злобно спрашивает мужчина, обращаясь к сыну без приветствий, – она там на таблетках всю ночь сидит, за сыночка волнуется, а сыночек ее людей ходит избивает? – Прости, – невинно отвечает Антон, не до конца принимая свою вину. – Что мне твое прости, Антон, вот вырастил себе сына, помощника на старости лет, а сын зеком оказался. – Ну, папа, – стонет парень недовольно, он же ещё не совсем зек, так? – Что «папа»? – слегка расслабившись спрашивает мужчина, потирая свои глаза, – знаешь, что, – резко говорит он, заставляя Антона удивлённо и вопросительно погонять взгляд на отца, – не буду я тебе адвокатов нанимать. Хотел взрослой жизни – получай взрослой жизни. Крутись сам, как хочешь, – выплёвывает мужчина, – ты мне больше не сын, – звучит слишком больно. И отец уходит, оставляя Антона одного. Кажется, только сейчас до него доходит, что же он всё-таки натворил, куда влез. И, что теперь, без помощи отца ему точно не выбраться. Попал получается. *** Школа с утра наполнена различным слухами, о которых Руслану знать не дано, но по масштабности они явно серьезные, ибо вся школа обсуждает что-то конкретное. От этого Тушенцову даже проще находиться в учебном заведении. Без лишнего внимания, а оттого и без лишней паники, волнения и приступов. Зайдя в класс Руслан тут же подмечает странное: нету больше половины класса. Не то, чтобы это что-то за гранью возможного, но просто было максимально неожиданно, тем более после привычно наполненного класса. Тушенцов, не обращая никакого внимания на Кашина идёт за свою парту, но вновь чужая рука хватает его запастье, усаживая рядом. – Ты тут сидишь теперь, – не глядя на шатена, с некой толикой злости говорит Кашин. – Почему? – вопросительно глядя на рыжего выдает Руслан. – Потому что я так решил, – по голосу и виду Кашина можно понять, что тот явно не в настроении. Они с Русланом не виделись всего одно воскресенье, а Даня уже изменился. – А если я не хочу? – недовольно бурчит Тушенцов. Ему явно не нравится такое настроение рыжего. Такой Кашин. – Мало ли, что ты там не хочешь. Сиди тихо и не выебывайся, – отвлечённо листая что-то в телефоне отвечает Кашин с прежней ноткой холодной злости. Руслану явно не хочется терпеть такое отношение к себе, потому он поднимается с места, но вновь чужая рука удерживает его за плечо. – Я сказал сидеть тебе тут, – членораздельно произносит Кашин, разворачиваясь к Руслану лицом, заглядывая в его глаза с невероятным холодом. И тут Тушенцов замечает не только холод и злость, но и тоску и грусть в чужих глазах напротив. Но позаботиться о состоянии парня или, хотя бы, спросить, что случилось, не успевает. Звенит звонок, а в класс влетает учитель, с порога начиная объяснять какую-то тему. И урок проходит, как урок, ничего необычного. Только запястье Кашина под партой, что дожидается момента, когда левая рука Тушенцова окажется в том же положении, и хватает ее крепко-крепко, так, словно он прощается. Так весь урок и сидят, сцепившись ладошками, иногда поглаживая тыльную сторону запястья друг друга большими пальцами. За этот урок Данила не написал ничего, просто потому что не хочет Руслана отпускать. Ему так проще. А Тушенцов вновь ведётся, вновь доверяется, даже после этого придурошного вброса с самого утра. Сидит довольно, руку чужую под партой держа крепко. И, наверно, больше ничего ему не нужно. Только, если Кашин наконец станет нормальным, а не будет каждые полчаса менять свою личность. Ибо Руслан уже окончательно запутался во всех этих Кашиных, что окружают его. Как понять, что ты чувствуешь к человеку, что между вами, когда личности у человека как таковой и нет. Когда ты не знаешь, что ждать: удара в спину или приятных объятий. Доброго утра или колких оскорблений. Кашин слишком разный, слишком необычный и слишком слишком. Но Тушенцов не может отказаться от него так просто. Не знает своих чувств, но знает, что не может. Возможно, смог бы, если б не говорил так, а начал что-нибудь делать для того, чтоб отказаться. Но хочет ли? Нужно ли ему отказываться от Кашина? Определенно. Но пока нет никакого желания, пока все не так уж и плохо, чтоб было прям страшно. Пока терпеть можно. А вот когда эта грань между «терпимо» и «пиздец» нарушится, тогда Руслан будет что-нибудь предпринимать. – Что случилось? – склоняется над Кашиным Руслан, все таки решаясь спросить. – Не твое дело, – тут же огрызается рыжий. Понятно. Руслан обиженно отворачивается, руку стараясь вытащить, но хватка Дани только усиливается, удерживая чужое запястье крепче. – Потом расскажу, – всё-таки сдается и, тяжело вздохнув, выдает Кашин. Урок пролетает незаметно, а успевает только прозвенеть звонок, к парте парней подлетает Хованский. – Слышал же, что случилось? – тут же спрашивает кудрявый, обращаясь к Даниле. – А кто не слышал, – он, чуть разозоленный, поднимается с места, двигаясь в сторону выхода из класса. Оборачивается, на секунду на Руслане взгляд задерживает, словно думает о чем-то, а потом рукой машет, чтоб тот с ними шел. – Зачем этот-то нам, – недовольно бурчит Хованский, дожидаясь, пока приковыляет Тушенцов. – Бля, я так решил, – уверенно выдает Кашин. После его слов вопросов задавать не хочется, – что там с парнями лучше скажи. Весь вчерашний день, все сегодняшнее утро Кашин на нервах только из-за новости о том, что его бывшую компанию словили менты. Он, очевидно, скучает по ним и очень злится на то, что они так просто провалились. Так ещё и Власова главой назначили. Что ещё можно было ожидать. Но несмотря на предательства, драки, смешки, недопонимание, Кашин все равно скучал и с удовольствием вернулся бы к ним. Только вот теперь такой возможности нету и остаётся только злиться на каждого участника. – Ну, Власов точно сядет. Ему уже никак не отвертеться. Парни дали показания, назвав его главой.. – Придурки, бля, – перебивает того Кашин, – они хоть мое имя не додумались назвать? – Не знаю, такой инфы вроде пока не поступало.. Так вот, его уже ничего не спасет, даже если парень обвинения снимет, что очень мало вероятно, кстати. На счёт остальных.. Вот тут их спасти можно, если этот придурошный скажет на суде, что никаких претензий не имеет. – Пиздец, – Кашин уже весь на нервах, ходит около подоконника, рядом с которым они остановились, руки в кулаки сжимая, – хотели скрыть дело, а в итоге разворошили. Бля, ну не придурки ли, – он едва не стонет, обращаясь к Руслану, что стоит ничего не выкупая, – сейчас кто-нибудь пропиздиться и все! – он опирается руками в чужие плечи, так болезненно заглядывая в карие глаза напротив, – одной моей фамилии из их уст хватит, чтоб дело возобновили, – Данила, кажется, едва сдерживает слезы, а Руслан, на которого вдруг вылилось столько всего ничего не понимает. – Дань, кончай, а, – Юре очень не нравится такое поведение Кашина, но все, что он может – это закатить глаза, и оттолкнуть Данилу от Тушенцова, ибо бесят, – у меня план есть. Не уверен, что рабочий, но план, – он вновь обращается только к Кашину, продолжая делать вид, что нет тут никакого Руслана, – когда откроется посещение, нужно будет прийти и всеми силами уговорить его снять обвинения. Эта работёнка явно не для меня. Мне сейчас не светиться лучше. Потому, – он кладет свою руку на плечо Кашина, – если ты все ещё хочешь им помочь – это только твоих рук дело, – Юра улыбается напоследок, похлопав по плечу чужому и уходит прочь, оставляя Кашина в раздумьях. – Русь, – Кашин не сразу в себя приходит, – мы можем после школы обговорить кое-что? – он смотрит завороженно в одну точку, говоря подобно самому неэмоциональному человеку на свете. Руслан ничего не отвечает, только кивает слегка обиженно, уходя в класс. Почему, когда нужна помощь от Руслана, то Кашин становится так добр и честен, а в повседневной жизни лишь посылает его как можно дальше. Эта горькая правда самую малость бьёт куда-то очень больно, заставляя Тушенцова загнаться. Он же хочет дружить с Кашиным, готов прорабатывать их совместные проблемы, но Данила лишь отпирается постоянно, проявляя добрые чувства только тогда, когда нужно самому. Но Руслан и это отношение схавает. Не был бы он тогда Русланом, если бы не схавал. Сейчас остаётся лишь размышлять на счёт того, почему же он хавает это все, почему терпит, почему просто не может забить болт на Кашина. Вероятнее всего, он просто слишком нуждается во внимании, а тут Даня, проявляющий тепло, хоть и не всегда, но этого вполне достаточно, чтоб растопить тонкую корку льда где-то на подсознании Руслана, заставляя таять полностью. Не обращал бы Кашин столько внимания, возможно, было бы проще. Хотя сейчас было бы больно, но это только потому, что Руслан уже успел слегка привязаться к рыжему. Но эта боль быстро бы прошла. И не было бы ни страданий, ни боли, ни Кашина, ни привязанности. Все, вероятно, было бы намного лучше. *** – Ты же с Ильёй с этим дружил, да? – с некоим сожалением спрашивает Кашин после неловкого молчания, в котором они вышли из школы и зашли на ближайшую детскую площадку, дабы было где посидеть. – Да, вроде, – немного неуверенно выдает Руслан. При упоминании имени Ильи стало чуть-чуть неловко и грустно, настроение упало ниже плинтуса. Он же хотел сегодня в школе найти Илью и поговорить с ним, но забыл.. – Там такое дело.. – Кашин кусает губы вовсю, пытаясь собраться с мыслями, – его там наши.. Ну, в больнице он короче. Едва живой, – произвести эту новость кажется самой тяжёлой задачей на сегодня, но тяжелее становиться, когда Даня заглядывает в окончательно разбитые глаза напротив, которые смотрят так испуганно и недоверчиво. – Это же шутка, – с надеждой проговаривает Тушенцов, – это точно шутка, Дань, не шути так, – он зажимает глаза, сдерживая слезы, а руки начинают мелко дрожать. – Это не шутка, – Кашин просто не знает, что ему делать, как сориентироваться, чем помочь. Продолжает на медленного бьющегося Руслана смотреть, – мне твоя помощь пригодится в этом плане, – наверно, не лучший момент, чтоб помощи просить.. – Серьезно? – резко разомкнув глаза, спрашивает брюнет, делая тон слегка саркастичным, – тебе только помощь от меня нужна, конечно, – слегка обижено выдает Тушенцов, разворачиваясь и уходя, – иди ты нахуй. – Руслан, постой, – Кашин тут же подлетает, за пару шагов догоняя Тушенцова, оказываясь с ним на одном уровне. Но тот начинает быстрее шагать, уходя от рыжего, – ну, пожалуйста, послушай меня. –Нет, – отрезает Тушенцов, продолжая быстрее двигаться дальше. Но и Кашин не сдается так просто, отгоняет парня, преграждая ему путь, хватает за плечи, удерживая на месте. – Придурок, хватит злиться, – рычит Даня, что уже устал от всех этих побегушек, – посмотри на меня, пожалуйста, – он выжидает, когда Руслан таки голову поднимет, но тот по-прежнему обиженно землю рассматривает, – ну прости если я груб с тобой, Русь, – тяжело выдыхает Кашин. Не хочет он своими чувствами с кем-то делиться, но, видимо, Руслан будет исключением, – я просто не могу иначе, пойми меня пожалуйста, – вновь искренние речи и вновь диалог идёт не в то русло, – ну подними ты свою голову уже, – немного озлобенно выдает Кашин, но, вновь не дождавшись никакой реакции, действует сам, осторожно приподнимая чужую голову за подбородок. Тут же в глаза бросается слишком разочарованный вид Тушенцова. Глаза, такие рассеянные и с небольшими влажными дорожками, идущими из них. – Прости, я придурок, я знаю, – кажется, сегодня, прямо сейчас, глядя в эти по-детски невинные глаза напротив, Даня наговорит всякой чуши, но назад пути уже нет, – нам бы, по-хорошему, не общаться, – две пары глаз завороженно смотрят друг на друга. И Руслан бы сейчас с удовольствием голову вновь опустил, только вот чужие руки на подбородке слишком крепко удерживают его в таком положении, – но я не могу не общаться с тобой, – добавляет он, спустя несколько секунд молчания, а Тушенцов и слова высказать не может. Его по-прежнему гложет осознание того, что что-то случилось с Ильёй, а тут ещё и Кашин решил искренность свою показать, – я просто не могу поступить с тобой так, как поступаю с остальными, – он начинает невесомо большими пальцами щеки чужие поглаживать, скорее необдуманно, но это движение так нравится обоим, что прекращать его никто не собирается. – Почему ты такой импульсивный? – звучит хриплый голос Руслана после минутной тишины, – такой разный постоянно, что с тобой не так? – на этом вопросе Кашин словно из реальности выпадает, чужие щеки сжимая чуть сильнее, отчего Тушенцову становиться в разы неприятнее, но он вновь терпит. – Давай оставим это на потом, когда-нибудь попозже обсудим, – Кашин еле держится, чтоб не сорваться на Руслана прямо сейчас. – Ладно, – слегка недовольно бурчит Руслан. Ему нравится получать все здесь и сейчас, но, видимо, с Кашиным также не катит. – Я хочу быть твоим другом, – вдруг выдает Даня, совершенно искренне продолжая смотреть в глаза напротив, – но ты ни в коем случае не должен хотеть быть моим другом. Я переживу если ты сейчас скажешь эту фразу, мы просто разойдемся и будем жить так, словно никогда ничего не было, – он произносит это, наконец, отстраняя взгляд от Руслана, бегая по всему, за что сможет зацепится, – тебе не надо со мной дружить, – он вновь заглядывает в чужие глаза и смотрит с неверотяной тоской. – Я не могу так, – мелкая дрожь в теле продолжает надоедать, но сейчас до нее дела нет, – я тоже хочу дружить с тобой, – он произносит это и тут же у Кашина в глазах, словно, рушится все. – Я сделаю только хуже, Русь, – он переносит свою руку на чужой затылок, перебирая темные волосы, – я отвратительный человек. – Я знаю, – Руслан перебивает его, неловко кусая губы, – надеюсь, что наша дружба сделает тебе только лучше, – он осторожно улыбается нешироко, – мы вместе постараемся и справимся со всем, – после этих слов и Кашин невесомо улыбается, но не до конца верит в слова Тушенцова, – люди же для того и находят друг друга, чтоб помогать, – а дальше не может придумать ничего интересного. Слова в горло не лезут, наступает тишина неловкая. – Спасибо, – тихо произносит Кашин, тут же переводя взгляд на чужие, растянутые в улыбке, губы. Тушенцов, моментально тоже самое повторяет, словно так нужно. Стоят совсем рядом, взглядом метаясь то в глаза друг другу, то на губы. Сердце начинает скакать в груди болезненно, ладошки потеть от волнения, но больше ничего не происходит. Только взгляд бегающий то вниз, то вверх. И сами не замечают, как ближе друг к другу становятся, делая по шажку вперёд, оказываясь почти вплотную друг к другу. Дыхание уже опаляет чужие губы, заставляя их едва не соприкасаться друг с другом. Но они по прежнему стоят, ничего не делают, боятся. – Это нихуя не дружба, Дань, – очень тихо, шёпотом выдает Тушенцов прямо в чужие губы напротив, но не предпринимает ничего, чтоб предотвратить, казалось бы, этот апокалипсис. – Я знаю, – таким же тоном произносит Даня, а сам также не в силах ничего сделать, ни назад, ни вперёд. Страх и волнение покрывают все тело, отчего дышать становится сложнее. Так и стояли бы, если бы Руслан не решился обнять его, значительно отстраняя эту ситуацию от себя. И Кашин в ответ облегчённо прижимает его к себе, не прекращая гладить того по голове, перебирая пряди у себя в руках. И этот момент навсегда останется чем-то запрещённым для обоих. Они постараются никогда не вспоминать этого и делать вид, что ничего не происходило. Они просто искренне пообщались. Только вот когда Кашин придет домой ему придется вновь нанести себе тонну увечий, глотая собственные слезы и виня себя за слабость, за все произошедшее в целом. Без сомнений надавливая сильнее, желая скорее скрыться от позора, что случился с ним, желая скорее убежать от себя, от жизни этой тупой. Все, что может режет, заставляя все тело болеть невероятно. И ноги, и руки, и даже ребра. Идёт за таблетками, спрятанными на крайний случай, глотает по максимуму, с неподдельным желанием умереть прямо сейчас. Чтоб не чувствать этого стыда, волнения, слабости. Чтоб не чувствать себя грязным. Чтоб просто не чувствовать ничего уже. Слишком он устал. Таблетки глотает разом, падая на кровать, сжимается калачиком. Его трясет мелко, тонкие струи слез беспрерывно капают из глаз, но зато голова абсолютно пуста. Есть только мерзость, от которой он не может избавиться, ведь сам ей и является. Глаза закрывать нельзя, ведь закроешь – увидишь губы чужие. Станет ещё более мерзко от самого себя. Станет ещё больнее. Появится больше желания добить себя точным ударом ножа в живот. Он винит себя за все абсолютно; за чувства, в первую очередь, что никак не должны проявляться к парню, тем более Руслану, за слабость, что позволяет себе каждый раз, когда видит Руслана, за то, что подпустил себя к Руслану. И все сходится к нему, к Руслану этому чертову. Он не может позволить себе так относиться к нему, но все равно делает это. Он готов меняться ради него, готов защищать его, нарушая свои принципы, готов просто быть с ним, переступив через все свои рамки и стены. И этот цикл самобичевания повторяется раз за разом, давая Дане осознание того, чего ему осознавать бы точно не хотелось. Что касается Руслана? Он курит уже которую сигарету подряд, отгоняя в себе чувства, которые никак не хочется испытывать к Кашину. К кому угодно, но не к нему. Он готов принять в себе влюбленность в парня, но не готов принять влюбленность в Кашина. Сама мысль того, что произошло сегодня добивает его, заставляя разгонять чувство неприязни к самому себе. Сама мысль того, что он был готов поцеловать Кашина бьёт ножом по сердцу. Сейчас он не может списать это на мимолетную слабость или недостаток внимания, тактильный голод, как делал ранее. Сейчас он слишком осознанно готов был к этому. От того и мерзко становится. Кто угодно, но не Кашин, он не сможет любить Кашина, он и не уверен, что сможет дружить с ним. Боится в будущее заглядывать, но понимает, что ни к чему хорошему эта их выходка сегодняшняя не приведет. Он просто не сможет Кашина избегать, он слишком привык к его вниманию, к нему самому. Он просто не сможет больше жить без ярких зелёных глаз или придурошных рыжих волос. В какой момент наступил тот самый пиздец, который невозможно откатить назад? Когда случилось то, что в будущем привело вот к этому? А самое главное, зачем судьба так поступает с ним, за какие такие грехи ему не дают нормальный жизни, почему он просто не может закончить эту несчастную школу, поступить куда-нибудь и страдать от одиночества, а не от Кашина. Почему судьба закинула его именно в эту школу, в этот класс. За что он связался именно с Кашиным. Эти все чувства ощущаются слишком болезненно, не дают покоя, мешая уснуть. Сейчас стало ещё хуже. Нужно было сразу отстраняться, а не ждать последнего момента. Нужно было вообще никогда не пересекаться с Кашиным, никогда не переходить в эту школу, никогда не рождаться. И у этого цикл самобичевания повторяется раз за разом, но не меняет ничего. Сохраняет прежнюю ненависть к себе и ко всей этой ситуации.

И Руслан готов полюбить парня, если бы это не означало любить Даню.

И Даня готов полюбить Руслана, если бы это не означало любить парня.