XVI

      Домой так никто и не уходит, решаются погулять. Даня ни под каким предлогом руку Руслана не отпускает, боится, что с тем что-то случится. Потому и держит как можно крепче. И Тушенцов не против особо, только вот стойкое ощущение, что это не Кашин вовсе делает.. Он уверен, что все, что он вытворяет сейчас – побочка от очередной дозы, вколотой, снюханной, выкуренной – Руслану это не важно. Важно только то, что мерзко от Дани становится, только вот ничего не поделаешь, тот держит так крепко, словно они идут по тоненькой дорожке и ни в коем случае нельзя оступиться. Дорожке, да, очень иронично. Руслан терпеть не может наркотики и все, что с ними связанно. В родном городе не раз приходилось сталкиваться с наркоманами, не раз приходилось вытаскивать знакомых из какой-нибудь задницы, в которую их сподвигли вещества, не раз самому предлагали, но он всегда отказывался, нос воротя недовольно. Никогда не понимал стимула людей, которые плотно сидят на всей этой хуйне. В случае с Кашиным становится понятно его вечно меняющееся настроение, постоянно переходящее границы дозволенного. Но неизвестно то, что им движет. У Руслана нет ни малейшего желания вытаскивать Кашина из этого дерьма, нет ни малейшего желания общаться с ним, но все равно все происходит прямо паралельно тому, что он перечисляет. И даже сейчас, идёт чуть позади рыжего, слушая его речи про очередную реку, вдоль которой они идут или здание, которое оказывается каким-то важным в истории России. Сейчас Кашин точно объёбанный. Не может он в своем обычном состоянии быть таким разговорчивым, добрым и тактильным. Со временем Руслан начинает видеть Кашина насквозь, изучать самые потайные уголки его души. Удивляется тому, насколько хорошо, оказывается, Кашин историю знает, сам не настолько хорош, хотя это его любимый предмет. Может и в наркоманах есть не только плохое? Рыжий слишком увлеченно рассказывает про очередное здание, погружая самого себя, в первую очередь, на несколько веков назад, рассказывая детали, о которых в учебниках истории и не напишут. Возможно, его затуманенный рассудок придумывает что-то, но это звучит так правдоподобно, что хочется верить. Даня сам и не замечает насколько открывается, не замечает, как сближается и не замечает, как дохуя пиздит. Ему просто слишком комфортно и этот комфорт оседает в груди подобно табачному дыму, только в разы приятнее. – А ты сам из Питера? – спустя полчаса эмоционального монолога Кашина выдает Руслан, – просто так много всего знаешь.. – Не, я с Казани, – он улыбается едва заметно, вспоминая родной город, – я просто слишком часто в Питер гонял, – довольно произносит рыжий. Он любил этот город. Слишком любил за простоту и спокойствие, в отличии от вечно живой Москвы, – а сам ты откуда? – развивать диалог кажется таким простым и чем-то максимально естественным. Кашин делает шаг через себя, каждый раз открываясь все больше. Сам, может, того не замечает. Но он старается, идёт навстречу изменениям таки. И делает ради Руслана, права, пока не совсем осознанно, потому что отдается чувствам целиком и полностью. – Ты такого даже на картах никогда не видел, – отмахивается Руслан, широко улыбаясь, – Ачинск, – гордо заявляет он, едва сдерживая смешок, наблюдая за изменившимся лицом рыжего. – Реально не слышал о таком, – Данила замечает поднимающееся настроение парня слева и замирает на месте, поворачиваясь к нему. И вот они вновь опасно близко. – Дань, – Тушенцов решается на этот диалог. К сожалению, во тьме октябрьской ночи не видно и чужого лица толком, так что разглядеть мимику, глаза, зрачки не получается, – ты же поцеловал меня только потому что объебанный был, да? – он надеется услышать «нет», но знает, что не поверит. Он для себя уже все решил. – Мы же все забыли.. – пряча взгляд от неловкости, довольно тихо произносит рыжий, подтверждая догадки Руслана. – Ты мне ответь и я всё забуду, – былую невинность и потешность Тушенцова как рукой сняло. В тоне остаётся только холод и злость, а на лице четко выражается недоверие вперемешку с слабой агрессией. – Да, – он даже не размышляет над ответом. Потому что проще солгать и сказать, что поцеловал парня под наркотой, чем донести правду и сказать, что просто захотелось, до дрожи в коленях захотелось. – Мерзкий ты, – заключает Руслан, вытягивая всё-таки свою руку из чужой ослабшей хватки. – Ну прости, – лучше пусть Тушенцов думает, что Кашин конченый нарик, чем дурачок с пидорскими замашками. Наверно, так будет лучше для всех. – Завались нахуй, – Руслан смотрит так злобно, а потом разворачивается резко, начиная движение вперёд. Теперь он идёт первым, а Кашин лишь смущённо его догоняет. С ним Руслан явно что-то не то делает. Раньше же не возникало желания парня поцеловать так, чтоб от губ чужих живого места не осталось, так, чтоб чувствовать всё и вся, так, чтоб целовать ещё и ещё, раз за разом, пока губы не отсохнут. Да даже к девушке такого сильного влечения он не испытывал, что уж там говорить. Руслан чарует невероятно и только сейчас Кашин обращает внимание на внешность чужую, стараясь отложить в памяти все. Джинсы эти рваные, которые в последние дни Тушенцов почему-то и не носит вовсе, пальцы длинные, волосы, такие мягкие, что хочется раз за разом их касаться, переминая локоны между пальцев. Голос приятный, совсем не писклявый и не низкий, приятный, хороший, что ещё можно сказать. Фигура у Тушенцова тоже ахуенная, чего только стоят ноги, обтянутые джинсами рваными. Вот тут Кашин, глаза открывая, понимает, что слишком далеко зашёл, слишком много позволил себе думать, пуская в свою голову чересчур гейские мысли. Сейчас же хочется Руслана в реку выкинуть и не видеть больше никогда. Что делать он не знает, но когда домой заваливается, моментально сносит всю обувь, валяюшуюся на проходе, бьёт стены в порыве агрессии некоторолируемом и долго-долго злится, пока не решается вытащить последние запасы белого порошка, тут же юзая его по всем стандартам. Этого категорически мало. Кашин готов волосы на голове рвать от желания втянуть в себя ещё чего посильнее. Наркотики – это невероятная штука, за секунды вытворяющая с тобой то, чего ты ожидать не мог. И Даня никак не мог ожидать, что сейчас будет звонить на незнакомый номер, оставленный ещё Юрой. Той самой девушке, имя которой он даже не вспомнит. – Алло, – слишится заспанный женский голос по ту сторону трубки, – Даня? Что-то случилось? – слышно как та зевает. Оно не удивительно, на часах всего половина пятого. – Приезжай ко мне, а, – рычит в трубку парень. И тут же слышит сброс вызова. Не знает, как эту реакцию позиционировать, но отправляет в сообщения лишь адрес свой, надеясь, что девушка всё-таки не приедет. Не нужно ему лишних морок в нетрезвом состоянии. Но, что сделано, то сделано. А девушка просто отказать не может. Она слишком давно и слишком сильно в Кашина влюблена, чтоб отказать ему. Собирается максимально быстро, нанося слой тоналки и прочей женской хуйни на свое лицо, выходит из дома тихо, буквально крадясь, не дай бог заметит кто и такси вызывает, двигаясь по направлению чужого дома. Думать о чем-то сейчас нет сил и спать хочется неверотяно, но ради Кашина она готова горы сворачивать, унижаться и ноги ему языком вылизывать. Лишь бы тот рядом был. Звонок домофона выбивает у Дани почву из под ног. Всё-таки приехала. Идёт слишком медленно к двери, открывая ту. Девушку долго ждать не приходится. – Привет, – слегка улыбнувшись говорит она, рассматривая уставшее лицо напротив, – что-то случилось? Кашин не даёт ей договорить, приближается в один шаг и целует слишком сильно и напористо, словно пытается съесть бедную девушку. А та ликует мысленно, радуясь вниманию от парня. Она отдается ему целиком, тут же расслабляясь, показывая, что готова на все. Снимает свою обувь, наступая на задники и желанно на поцелуй отвечает. А Кашин, кажется, перегибает слегка. Давит так напористо и грубо, толкается языком со всей силой, не отлипает от губ чужих, кусает их болезненно, едва не до крови прикусывая. Руки на талию опускает, начиная сдавливать ее жестоко, заставляя девушку болезненно стонать. Но ему плевать откровенно, он продолжает руками чужое тело исследовать, специально сжимая руки сильнее, щипая тонкую кожу девушки.

Это же просто жуткая грязь,

Неужели, ты не чувствуешь кожей?

И похоже, Буковски писал про нас.

А может, мы персонажи графомана,

Который у классиков ворует сюжеты,

Это же просто грязь ебаная,

Ты что не чувствуешь этого?

Не замечает, как они на диване в гостиной оказываются, но это никого не волнует. Девушка руки свои холодные под кофту заносит, проиподнимаяя ее, желая избавиться от ненужного элемента одежды.

Только люди и только дельфины

Знают зачем заниматься сексом.

– Оставь, – на секунду отстраняясь от чужих губ рычит Кашин, после вновь сжимая их с новой силой. Никому не стоит видеть его руки. Их видел только один человек, которого Даня сейчас так старается вытрахать из своей головы. Любой секс с ним проходит в кофте. Никто никогда не возражает. Потому что секс с ним – это либо девушки, которые на все готовы лишь бы ощутить в себе чужой член, пустышки, либо жертвы, принуждено поваленные на кровать.

Давай расцарапай мне спину,

Так, чтобы достать до сердца.

Смешно получается, защищает Руслана от насильников и педофилов, а сам девочек без их согласия трахает. И снова мысли о Руслане забивают голову, заставляя Кашина с новой силой водить руками по чужому телу. Запускает ладони под растянутую футболку чужую, тут же растегивая лифчик на спине, за ним снимая и очередной элемент одежды. Хватается за талию, сжимая и разжимая ладони, оставляя небольшие покраснения, которые после перерастут в синяки.

И тебе и мне этого хочется,

И мы с тобой не устали еще

Дай мне спрятать свое одиночество

В твоем влажном влагалище.

Его никак не возбуждает женское тело на своих коленях, но им движет желание трахнуть кого-нибудь уже, сделать больно, вылить всю свою агрессию, потому он продолжает свои движения резкие. Опускает губы на обнаженное тело, начиная кусать со всей силой, заставляя девочку под собой едва не взвыть от боли, оставляет кровавые следы, всасывает кожу на шее так, что от засосов потом не избавишься пару недель. Но это не его проблемы.

Дай целовать твое тело,

А пока ты займешься моим хуем,

Руки под резинку брюк засовывает, тут же стаскивая их и сам не уступает, приподнявшись слегка, с себя белье снимает. Ему мерзко. Думает вдруг о том, что бы сказал по этому поводу Руслан.

Забыть что на самом деле

Я все еще люблю другого.

Решить, что это не важно,

Послать все чувства на хуй.

И уже через несколько мгновений девушка оказывается под Кашиным, сжимающим ее руки крепкой хваткой. Он ее душит так, что из глаз катятся слезы, оставляет сильные шлепки по всему телу, заставляя вскрикивать, вдалбливается так, что девушка под ним болезненно кричит во все горло.

Пока ты такая влажная.

Наращивает темп с каждым новым толчком и с каждым новым толчком слышит новые крики плачущей девушки.

Пока я могу тебя трахать.

Ему не жалко, его не гложет совесть. Ему абсолютно похуй. Все, что волнует в этой ситуации – это не кончить внутрь.

Пока мы самые родные.

Когда сил совсем не остаётся, а позвоночник начнет болезненно ломить, Даня девушку за талию поднимает и усаживает на бедра, позволяя ей самой делать все, что вздумается.

Пока мы самые близкие...

Девушка начинает движения осторожные, наслаиваясь на чужой член с новыми вздохами и стонам, заполняющими все квартиру.

Дай мне еще кокаина,

И налей мне немного виски.

      И когда девушка уходит Кашина моментально одиночество с головой накрывает. Все с новой силой ненависть к себе питая, грязь по весу телу ощущая. Он вновь забыл ее имя спросить. Подходит к зеркалу, не может на себя без слез смотреть. Слишком противно, слишком мерзко. Хочется вырвать себе глаза, чтоб не видеть себя больше никогда. Хочется вырвать язык, чтоб не произносить ничего и никогда. Хочется просто убить себя, потому что заебал уже всех. Ещё долго свое слезливое отражение рассматривает, желая въебать себе как можно сильнее. Подумывает под машину броситься наконец, с крыши полететь, но не решается. Решается только снова Руслана на подкорке сознания задеть, заставляя страдать ещё сильнее. Не может он переварить в себе эти чувства, не может справиться с ними даже под наркотой, даже после секса с девушкой. Не может разглядеть перед собой шоколадные глаза, глядящие с презрением, но такие добрые и честные, что Даня плакать готов. Не может убрать из головы чужие ноги худые, к которым так и хочется прикоснуться. Наркотики только усиливают эти мысли, а Кашин надеялся на обратный эффект. Видит перед собой губы, к которым так и хочется прикоснуться. Не может уже терпеть, слез безысходности сдерживать. Он никогда такого животного желания не испытывал, готовый сейчас биться об стену, лишь бы хоть часть всех этих страданий убрать. Сильная струя ледяной воды в который раз бьёт по рукам, натирающим свое красное лицо, стирая слезы, сопли, слюни, кровь из губы, что насилуют зубы уже который час. Он снова смотрит в зеркало. Видит перед собой придурка слабого и взвыть с новой силой хочется. Мокрая челка прилипла ко лбу, глаза краснющие, то ли от слез, то ли от наркоты. На улице дождь бьёт по крышам домов и машин, набирая силу с каждой секундой долбя все сильнее. Каждый удар набатом бьёт по вискам курящего на кухне Дани. Ему и без того слишком больно. Он, кажется, принял в себе чувства мерзкие, но что с этими чувствами сделать? В задницу себе засунуть? Или подойти к Руслану и все прямо в лицо выплюнуть, как он всегда и делал. Но сейчас не готов. Не хочет парня травмировать, не готов с ним попрощаться, а он уверен, что тот разорвет все связи нахуй, начни Кашин только говорить о всем своем внутреннем дерьме. Через секунду он уже думает иначе, решаясь таки написать Руслану.

Данила Кашин

руся ты сптшь

я иду к тебе

И быстро собирается пока не передумал. Будь, что будет, сейчас не хочется сильно много рассуждать, ведь любые рассуждения приводят к новой волне головной боли. Руслан Тушенцов нет ты не идёшь ко мне

Данила Кашин

нет блять я иду к тебе

Руслан Тушенцов нахуя я тебя не жду Немножечко обидно становится от фраз неприятных, но они не в силе переубедить Кашина. Пока что.

Данила Кашин

хочу

Руслан Тушенцов там ливень пизда промокнешь же заболеешь ещё Даже через переписку Даня ощущает неподдельное тепло и заботу со стороны Руслана, что точно подтверждает мысль о том, что нужно прийти. Чего бы ему это не стоило. Ничего Руслану не отвечает, только выбегает из дома, несясь на всех порах к дому Тушенцова. Уже помнит дорогу, словно к себе домой. Бежит как можно быстрее, спотыкаясь о бордюры, едва не падая на камнях, дрожа от холода, промокая насквозь. Ничего не страшно, перед глазами плывет все. От желания дикого или от наркоты он не знает и неинтересно ему. В его интересах быстрее добежать до дома Тушенцова, что уже виднеется вдалеке на горизонте. Ботинки промокли насквозь, тело мелко подрагивает от холода, волосы словно после душа, сам он словно после душа, только слишком грязный. И грязь эта не ощущается и не видна на теле. Она где-то глубже прячется. Забегает в подъезд открытый, благодоря всех богов за это, ибо номер квартиры он так и не запомнил. Бежит по памяти наверх, громко стуча в знакомую дверь. Как же он надеется, что не ошибся этажом. Понимает, что не ошибся, когда улыбающегося и такого расстрепанного Руслана перед собой видит и в ответ улыбается. – Придурок, – заключает Тушенцов, пропуская рыжего внутрь, осматривает с ног до головы, подмечая трясущиеся губы, задерживая на них внимание дольше, чем нужно, – че приперся? – поднимает взгляд на глаза чужие, подмечая, что те смотрят на губы Руслана заворожено. Смущается самую малость и сам шаг вперёд делает, оказываясь вплотную к сырому Дане. Это не волнует совсем, волнуют только губы Кашина, что тут же впечатываются в его собственные, целуя так напористо, но слишком нежно и осторожно, словно в последний раз их может коснуться. Руслан решается. На носочках приподнимается, осторожно отвечать начиная.

Ладно я, у меня нет выхода,

Но, ты почему такой нежный?

От его действий у Кашина конкретно голову сносит. Он руки свои на ягодицы Руслана опускает, придерживая аккуратно совсем, не надавливая, отчего Тушенцов тут же вздрагивает, сжимаясь и выдыхает испуганно в поцелуй. Но через мнгновение расслабляется, доверяясь Кашину.

От первого вдоха до последнего выдоха,

Сожги всю свою одежду.

       Данила руки свои под футболку чужую заносит, не думая о последствиях совсем, сейчас его слишком крутит, слишком хорошо, чтоб о чем-то думать. На это действие Руслан только ойкает негромко, вновь вздрагивая, но расслабляется, позволяя Кашину блуждать по его телу.

Я хочу, чтобы ты ещё громче кричал.

Запей мою сперму колой

И мы снова начнём сначала.

Руслан чувствует себя, на удивление, слишком хорошо, ему слишком приятно от прикосновений Кашина, его губ, осторожно целуюших собственные. Он знает, что тот обгашенный, но все равно позволяет. Потому что приятно.

Чтобы не быть такими одинокими

Ты до утра будешь со мной.

От неловкости умирает и от умелых рук на своем теле, от губ, что плавно переходят на шею, оставляя небольшие и очень осторожные укусы, боясь сделать больно или напугать, хоть здравого рассудка остаётся совсем ничего. Руслан, несомненно, боится, глаза жмурит, сжимается иногда, но чувствует себя так хорошо и таким нужным, что страх на второй план отходит. Кашин руки свои на резинку чужих штанов опускает, тут же ощущая, как Руслан напрягся сильно, хватая своими запястьями запястья Кашина.

Есенин кровью писал последние строки,

Я напишу слюной,

Которой почти уже нет из-за мета.

Я за две недели дошёл до края.

– Нет, пожалуйста, – на глазах слезы скапливаются, а руки мелко подрагивать начинают, – не нужно, – он смотрит в глаза напротив так раздосадованно и испуганно, что у Кашина, кажется, сердце замирает. И обычно же ему плевать. Плевать на просьбы остановиться, на крики и удары. Так почему сейчас не забьет? Не может. Потому выдыхает томно, вновь целуя, только уже совершенно иначе: медленно, осторожно, извиняясь словно. – Ты все равно самый лучший, – очень тихо, прямо на ухо произносит Кашин, даже не слыша самого себя. Слишком сильно его несёт, – красивый очень, – он целует каждый сантиметр лица, стараясь успокоить и извиниться за предоставленный дискомфорт. С каких пор он такой мягкотелый? – почему ты такой, Русь? – он открывается от чужой кожи, в глаза заглядывая. – Какой «такой»? – усмехается Тушенцов, ловя небольшой нервяк от всей этой ситуации. – Такой хороший, – Руслан видит, что Кашин бред несёт, что его плавит конкретно и, что, возможно, совсем скоро все забудет. Пинает его мысленно, но на деле может только вестись на его приятные слова и касания, – я только что телку трахнул, она не такая хорошая как ты, Русь, – на полном серьезе произносит Кашин, – я просто не могу с тебя уже, – он едва не стонет, рассказывая что-то очень личное и трогательное. А Руслан держится, чтоб по морде ему не дать, за то, что он только объебанный к нему лезет. Обидно вообще-то, – почему ты такой, Русь? – он вновь повторяет вопрос, перебирая чужую челку, переводя все внимание туда, – я не должен ощущать к тебе чего-то подобного, – хоть что-то стоящее, по мнению Руслана, выносит Кашин. Хоть с чем-то Руслан согласен с Кашиным, – у тебя очень красивые волосы, – он продолжает перебирать пряди темные, – и глаза! Ты вообще видел, какие они у тебя? – Тушенцов усмехается неловко, сдерживая очередной порыв въебать Кашину. Почему он не может быть таким всегда.. – И ноги у тебя.. – Все, блять, – резко перебивает его Руслан, не желая даже слышать что-то про свои ноги, – завались нахуй, – он подхватывает парня, двигаясь с ним в комнату. Пусть лучше проспится и никогда не вспомнит произошедшего этим утром.

Ты не знаешь, почему я делаю это?

А я, кажется, знаю.