XVIII

      Кашин был абсолютно другим человеком. Он не помнил ни доброты ни зла. Не помнил ни тепла ни дружбы. Все воспоминания с детства – это лишь мутная вода, в которой едва заметно собственное отражение. По которой проведешь ладонью, но ничего не изменится – отражение слегка качнется, но грязь и смута останется. Навсегда. Навсегда Кашин останется тем самым мерзопакостным наркоманом, алкоголиком и «правым» парнем, который не способен ни на какие чувства. И кто думает иначе, тот просто безмозглый дурачек. Бесполезно пытаться поменять дерево, если оно уже выросло таким, которое не устраивает людей вокруг. За ним нужно следить с самого рождения, с самого рождения поддерживать его и наставлять в нужную сторону, чтоб он рос ровно и не мешал никому. Оставишь все на произвол судьбы – пизда дереву. И Кашину тоже пизда. Давно уже. Он чувствует себя тряпкой, борясь с слабостью, что накрывает с головой каждый раз, когда он видит пред собой силуэт Руслана. И никто больше не нужен нахуй. Ни парни, ни девушки, только Руслан. Добрый, отзывчивый и всегда такой приятный, такой теплый. Именно с Русланом Даня чувствал себя тепло, отпускал тяжёлую маску злодея и был собой, но Руслан не верил. И не поверит никогда – Кашин знает. Даня чувствует свою привязанность к парню. Даня устал. Он знает, что Руслан для него стал чем-то большим, продолжением, шансом изменить все с ног до головы. Но вот Даня для Руслана был чем-то вроде развлечения. Руслан не чувствует даже толики того, что чувствует Даня. Он просто слишком добрый, чтоб сказать это в лицо, он слишком слишком! От того и бесит! Бесит так, что хочется отпинать его со всей жестокостью, а потом со слезами на глазах извиняться, целуя чужие губы напористо и жестоко, сминая их, кусая, не оставляя шанса на выживание. Такие мысли, правда, только в наркотическом состоянии в действия могут перейти. Будучи трезвым он не позволит себе такую слабость. Будет страдать до последнего, вены резать до боли невероятной, но не сдастся своим эмоциям. Будет прежнего придурка, которого так Руслан не любит, играть. Жизнь давно перестала яркими красками светиться, лицо в зеркале давно перестало привлекать, если вообще когда-то привлекало, а белый порошок все чаще становился самым близким. Самым нужным. Боль перекрыла собой все остальные чувства и чтоб поддерживать себя в тонусе нужно, словно по закономерности, резать себя каждый день, ненавистно глядя в зеркало, получая очередную порцию боли, которой так не хватает в жизни, очевидно. И весь мир вокруг будто под выкрученной насыщенностью в ноль – чёрно-белый – такой, что глаза не болят от яркости, но и тоски накидывает невероятной. И только Руслан светится во всей этой серой массе. Выделяется. Привлекает. Манит! Как же он чертовски манит к себе, словно ебучий магнит на уроке физики в восьмом классе! И он не знает Руслана от слова совсем, знаком с ним – мало-по-малу – месяц. Но такое напряжение между чувствует. Так хочется быть всегда рядом. Необдуманно. Глупо. Слабо. Несуразно. Ебануто. Да кого это вообще ебёт?! Кашин пинает камешек на земле со всей агрессией, а с неба тут же сильнейший ливень ударяет, словно механизм сработал. И рыжий останавливается устало, голову вверх поднимая. Одно желание в голове бьётся – умереть бы побыстрее. Стоит ещё долго, не думая о последствиях, о чем-то ещё. Только желание смерти и Руслана пульсирует в висках, заставляя спускать слезы в синхроне с каплями дождя, падающего с его холодных щек. И он ещё не знает, что на завтра проснется с температурой под сорок, не ощущая тела совсем. Ему это неинтересно. На все похуй, на всех похуй.       Каждый новый учебный день для Руслана – это адская пытка, особенно после выходок Кашина, которого он больше видеть не хочет никогда. Чтоб его глаза зелёные не замечать больше, чтоб не верить ни под каким предлогом. И голос его завораживающий не слышать. Мечты сбываются – в школе Кашина не оказывается. Хоть спокойствие и опускается тяжёлым комом где-то в груди, но волнение никуда не пропадает. Все же справляться с боязнью людей было проще в компании Кашина. Устало упав на свое место, капюшон тут же накинул, чтоб внимания к себе не привлекать лишнего, но это, как оказалось, провально. – Голубчик, бля, ты где, нахуй, Кашина потерял, ебать, – слышится над ухом чужой щипилявый голос, а сердце в пятки уходит. – Ты мата поменьше используй в приличном обществе, может и заговорят с тобой, – вести дисскусию сил и настроения не было, но кто он, если не ответит Хованскому? – Так, я не понял, пидрила, – рычит над его ухом кудрявый, точно пёс сцепившийся с цепи. Эта картина вызывает у Руслана некую усмешку, – ты чё с Кашиным сделал нахуй? – Нихуя я с твоим Кашиным не делал. Даром он мне, блять, не сдался, – Тушенцов поднимает усталые и честные глаза, заглядывая в чужие, смотрящие с животной злостью, – так что ищи этого додика сам, я за него не ручаюсь. Наверняка опять объебался и валяется у какой-нибудь телки на хате, – нет, Руслан точно не обижен. Он просто хорошо передает обиженный тон, сам не зная зачем. Актер. – Так, блять, – Хованский глаза закатывает, – мне абсолютно поебать на ваши семейные разногласия, кто кому не дал, кто кого не трахнул, – Юра показушно зевает, делая вид, что ему реально плевать, – но, сука, если что случится с Кашиным, то я же с тебя голову скручу, – он указывает пальцем в чужую грудь, специально давя чуть сильнее, – «клоун», – а если это хоть как-то связанно с тобой, то от тебя, гондон, вообще живого места не останется, – «слабак». – А че ты так за Кашина ссышься? – Тущенцову надоело играть в эту недомолвку. Тем более, пока компания главных придурков этого класса за решеткой, почему бы и не показать характер? – Разве не он тебя нахуй послал, а? Не он предал тебя и все ваще сборище идиотов? – Тушенцов заглядывает в чужие глаза, ухмыляясь победной ухмылкой, ведь видит смятение в глазах напротив. – Потому что я знаю, что такое дружба, – слегка отстраненно произносит Юра, стараясь не проиграть в этой битве, отстаивая свои позиции до конца. – Он не знает, что такое дружба, Юр, – Руслан смягчает тон, потому что не каждый день услышишь от гопника подобные слова. Тем более если они связанны с ещё более отбитым гопником, – он нихуя не знает в этой жизни. Зачем ты крышуешь его по сей день? Нахуя ты волнуешься за него, если ему на тебя, откровенно, похуй? Хованский все же проигрыш принимает, глаза опуская в пол. Потому что Руслан прав. Он чертовски прав. Звенит звонок, а Хованский лишь заглядывает обиженно, но без прежней злости, в глаза напротив и уходит из класса. Нахуй ему эта школа не нужна, судя по всему. Да, Руслан сказал чистую правду, но какой ценой? Это звучало грубо, определенно грубо. Даже слишком. Но Тушенцов нихуя не жалел о сказанном, он бы наговорил ещё больше «приятных» слов о его «приятном» дружке Кашине. Который и не друг вовсе. Не нужно ему такое чудовище в списке друзей. Уж пусть он лучше одиноким до конца дней будет, чем с такими друзьями кентиться – эта мысль уже в очередной раз в голове крутится, но каждый раз Руслан где-то на подкорке сознания не согласен с ней. Слишком устал от одиночества, чтоб так отказываться от него. Но здравый смысл говорит об обратном: конечно, Кашин мудак и прочее. Все эти оскорбления повторяются в голове раз за разом, круг за кругом.       Выйдя из школы, Руслан вздохнуть нормально не успевает, как его чужой взгляд ловит, безмолвно говоря подойти. И Тушенцов идёт почему-то. – Мы идём к Кашину, – не успел Руслан подойти, как обладатель недоедливого щипилявого голоса начинает двигаться вперёд. – Какого хуя, – Руслан возмущается, конечно, но двигается вслед за Юрой, стараясь не отставать, – у меня работа. – Работа подождёт, а мы идём к Кашину, – повторяет Хованский, делая акцент на имени. – Я не хочу идти к Кашину, – повторяя его интонацию выдает Тушенцов, все ещё двигаясь за Юрой, стараясь успеть за его быстрым шагом. – Нет, ты хочешь идти к Кашину, – опять та же интонация с выделением имени. – Какого, блять, хуя! – Руслан наконец останавливается недовольно, руками размахивая, – почему ты не сходишь один, нахуй тебе я?! – Хованский даже не останавливается и не отвечает на выпады Руслана больше. Тушенцов, постояв несколько секунд в оцепенении словно, искусав губы и, взвесив все «за» и «против», начал нагонять Ховаского, который победно ухмыльнулся, слыша чужие шаги позади себя. Хованский не дурак, все видит и понимает. Понимает, но не принимает. Ведь всегда Кашина своим единственным и самым близким считал. И пусть Руслан неверотяно прав во всех своих суждениях на счёт не умения и не желания дружить Кашина. Но Хованский замечательно видел, как тот хотел и был готов меняться для Руслана. Очевидно, замечал все эти взгляды влюбленные на уроках, руки сцепленные и переговоры тихие. Видел, как Кашин счастлив был, и был счастлив за Кашина. Он не готов меняться для кого-то другого, даже для себя самого, но ради Руслана менял себя ежесекундно, становясь все лучшей версией себя, но та была предназначена только для одного человека, который, кстати, принимать эти изменения никак не хотел. Упирался как баран на своем мнении и не принимал работу Дани над самим собой, на что Хованский очень зол, ведь знает, как Кашину тяжело, а этот придурок намеренно игнорирует его, делая вид, что вообще поебать, ведь «посмотрите, как же мне похуй на все и всех, я такая звезда и живу только ради себя». Тошно становится от одного только представления этого гадкого Руслана в голове. Но раз Кашин его выбрал, то Юра не имеет права его судить. Только если на подкорке сознания и очень-очень тихо. Не мог же Кашин выбрать нормальную девчонку, да даже парня, но нормального, который бы принимал Кашина и относился к нему чуть получше, чем к куску протухшего мяса на земле, брошенного голодному псу. Похуизм Руслана бесит до невозможности. Юра на месте хочет ему пальцы сломать, шею свернуть и для убедительности можно ещё в нос зарядить, но ведь такой поступок Кашин ему не простит точно. Остаётся бороть самого себя и вымещать агрессию не помятой бутылке пива, что он пинает на протяжении всего пути. Сейчас бы сидеть с девочками и это самое пиво глотать, а не в чувствах взрослых парней разбираться. Он понятия не имел, что там между ними происходит, и знать не хотел. В его компетенцию входит только помочь своему другу, а дальше пусть хоть трахаются, только Юре об этом пусть никогда не рассказывают. Ему от одних только мыслей, возникших в голове тошно становится. – Че с ним вообще может быть? – вдруг решается нарушить тишину Юра, соскучившись со своими мыслями о двух пидорах, один из которых, кстати, его единственный друг. – С кем? – отзывается моментально Руслан, голову поднимая. Кажется, он тоже слегка в свои мысли погружен. – Блять, с Трампом наверно, не знаю, – кудрявый закатывает глаза, хоть и знает, что Тушенцов этой сцены не видит, ведь по-прежнему топает позади, – с Кашиным. Вы когда в последний раз виделись? – Вчера, – слегка зачарованно выдает Руслан, вспоминая их встречу во всех оттенках, – говорю же, он объебанный в край был, не думаю, что он вообще может быть дома сейчас. У Юры лицо скривилось от таких слов. Руслан опять в точку попал, но как же болезненно ощущаются эти слова.       Попасть к Кашину – проблема неверотяных масштабов. Как минимум потому что домофон поломан был и парням пришлось несколько минут ждать, презжде чем из подъезда выйдет какая-то бабуля, едва стоявшая на ногах. А как максимум потому что они уже несколько минут долбят дверь рыжего совершенно безответно. – Бля, да я же говорю, что полудохлый он валяется.. – не успевает Руслан фразу договорить и глаза показушно закатить, как дверь с громким скрипом, открывается, а оттуда морда недовольная вылезает. – Хули надо, – мычит недовольно Кашин, не сразу Руслана подмечая, глядя на Юру неотрывно. Только лишь когда кудрявый взгляд влево переводит, Кашин за ним повторяет, замечая Тушенцова, и тут же взгляд в пол опускает. – Проверить тебя пришли, – наблюдая за реакцией рыжего, отвечает Ховаский, – и попиздеть, – он говорит это чуть тише, едва склоняясь к уху чужому. – А он тогда тут нахуя, – Кашин указывает на «него», не находя в себе силы даже назвать Руслана по имени. – Все по порядку, Кашин, – Хованский раскрывает дверь пошире, по-хозяйски заходя в чужую хату, – че не в школе? – наезд. – Болею, хули, – оперевшись о стену непринужденно отвечает Даня, все ещё стараясь не сталкиваться с Русланом взглядом. – Выздоравливай тогда, хули, – в похожей интонации отвечает кудрявый, чуть усмехнувшись, а затем за плечо уводит Кашина в тетину комнату, – пойдем попиздим тогда пока. А ты, – он, оборачиваясь, обращается к Руслану, что неловко жмется в проходе, – подожди нас в комнате, мы скоро, – он только сильнее улыбается, заходя в спальню и с громким хлопком закрывая за собой дверь. Тущенцову делать больше нечего, он проходит в комнату Данину, судя по всему. Он тут уже был, но это так давно было, по ощущениям. Слишком много всего прошло. Изучает каждую деталь, проводит пальцами невесомо по стенке с обоями сорванными, замечает где-то капли крови засохшей, вмятины едва заметные, следы от ногтей, судя по всему, но значения старается не придавать. Старается. За стеной слышит крики приглушенные и слишком агрессивные, но даже не пытается вслушаться, ему слишком неинтересно. – Блять, и хули ты сюда притащился, ещё и этого с собой взял, – Кашин вновь не может назвать «этого», не находя в себе силы по просту. – У «этого» твоего имя есть, – подстебывает Хованский, но замечая серьезное настроения парня напротив, ослабляется, – ты, бля, себя когда как человек вести начнёшь, – начинает с претензией, слишком очевидно для Ховаского. – В каком, блять, смысле, Юра, – устало выдыхает рыжий, падая на кровать тетину, та, наверно, не расстроится. Похуй. – Если ты пришел мне нотации читать, то будь добр, свали нахуй, у меня и без тебя голова плавится, – Кашин правда не настроен на диалог, так ещё и понятия не имеет с чего наезжает Юра. – Прекращай вести себя как мудозвон рядом с ним, – он выделяет последнее слово, а Даня нехило так напрягается, – я все замечаю, Дань, бля, я все вижу, нахуй, – и тут напряжение вырывается наружу, взрываясь внутри Кашина. Парень поднимается с кровати и тут же подходит вплоную к Хованскому. – Нихуя ты не видишь, – он цедит сквозь зубы и, кажется, что былая усталость уже прошла. – Вот об этом я и говорю, – усмехается Хованский, отходя от разгоряченного рыжего, – ты в нем нуждаешься, – констатирует факт Ховаский. – Нет, – категорично отвечает Кашин, пока в нем вспыхивает все новая буря эмоций. – Да, – самоуверенно выдаёт Юра, едва заметно улыбаясь, – ты в нем нуждаешься, – повторяет он. – Нихуя, – в глазах Кашина читается отчаянье и, кажется, что тот вот-вот заплачет. – Ты в нем нуждаешься, – в который раз повторяет Хованский, натягивая свою самую победную улыбку. – Нет! – недовольно вскрикивает Кашин, сдерживая слезы, нахлынувшие от неверотяных эмоций, – ты нихуя не знаешь! Ни-ху-я! – Я не буду над тобой возиться, – басисто выдает Хованский, – но признай ты уже наконец. Ты в нем нуждаешься, – он произносит это предложение в очередной раз, акцентируя каждое слово, членораздельно и совсем тихо. И больше ничего Кашин не выдает, лишь падает на кровать, лицо в руках пряча. Юра никогда его таким подавленым не видел, что подтверждает предыдущие слова, кстати. Кашин ебать как сильно нуждается в Руслане. – Так прекращай вести себя как бессовестное чмо, – холодно выдает Юра, – не убивай пацана своей недолюбовью. И если правда любишь, то сделай уже хоть что-нибудь, чтоб вы оба перестали страдать. Смотреть тошно, – кидает он, с неким презрением глядя на Кашина. Все же он по-прежнему его друг, – И я не буду тебя, блять, жалеть, – он последний раз оглядывает согнувшегося Даню и выходит из комнаты, а после и из квартиры, кажется, крикнув Руслану, чтоб тот шел к Кашину наконец. Всего несколько секунд одиночества, но этого хватает, чтоб не впасть в ещё больший тильт перед тем, как в проходе появляется Руслан и отвести взгляд просто не получится. – Я тебя ненавижу, – хмуро выдает Руслан, глядя в испуганные глаза напротив, – больше всех на свете. – Я знаю, – Даня усмехается как-то болезненно, рукой по волосам проводя, – я знаю, блять, знаю, – вспыхивает он, едва сдерживая слишком громкий крик. Тяжело держать в себе эмоции. – Я рад за тебя, – усмехается Руслан, все ещё холодно глядя на рыжего сверху вниз. Смотрит максимально презрительно, словно оценивает взглядом, оставляя оценку не выше трёх из десяти. – А я люблю тебя, – голос предательски дрожит, едва не переходя на хрипоту. Молчание начинает напрягать, растягиваясь, словно, на несколько часов. – Завались нахуй, – лучше бы молчание. – Я люблю тебя, – повторяет Кашин уже менее уверенно, не сдерживая хрипоту и боль в голосе. Он никогда не чувствал себя настолько опущенно. – Завали свое ебало, пока я его не снёс, – угроза от Руслана звучит слишком серьезно. – Снеси, – Даня расслабляется максимально, пряча руки за спиной и глаза закрывая. Он готов получить по лицу. Только если от Руслана. Но ничего не следует. Тушенцов даже с места не двигается. – Ты же опять объебанный, да? Я нужен тебе только под наркотой, – самый главный загон, самая главная проблема его жизни – боязнь оказаться ненужным. – Нет, – категорично отвечает рыжий, – и когда поцеловал тебя в первый раз чист был, – и смотрит искренне так, подобно ребенку, которому не верят родители, – потому что я люблю тебя, – не знает откуда в нем столько уверенности, но он просто выплёвывает эти слова, оставляя на языке только гадкое послевкусие, – я готов меняться ради тебя. – Я тебе не верю, – не полуслове обрывает его Руслан. Это было ожидаемо, – не верю и не поверю никогда, – «хотя хотел бы верить». – Пожалуйста, – едва не скулит рыжий, – дай мне шанс, – просит он, выдавливая последние силы на разговор, ибо болезнь берет верх, – я поменяюсь. Ради тебя только, Русь, – он готов на коленях ползать, лишь бы его услышали и приняли, вот только в силу болезни ему и сидеть тяжело, тело просит оказаться в горизонтальном положении поскорее. – Завались, – выдыхает Руслан, разворачиваясь слишком резко и шумно и быстро выходя из квартиры чужой. Он больше никогда сюда не вернётся. Не хочет. Не планирует. Больно, на душе кошки скребут. Он хотел бы Кашину поверить, но вместо этого лишь, выйдя из подъезда, поджигает злоебучий «Винстон», который, кстати, теперь с Кашиным ассоциируется. Даня ебал эту жизнь. «Бессовестное чмо», да? Кто, блять, к кому плохо относится тут? У них изначально не было шанса на будущее, теперь, очевидно, любые сети, соединяющие их порваны окончательно.