Смена вторая. Саки снова видит сны.

Саки понял, что не может нормально общаться с Нигелем после того, как у того появились отношения. Нигель миниатюрный, такие нравятся определённым девушкам, и эти самые определённые девушки обожают Нигеля. Их типаж — весь из себя такой милый, но наделе въебёт и мало не покажется, вечно шутки травит и курит за гаражами. Мечта, а не парень, так вам скажу. Да и Саки в стороне не остаётся — девчонок выбирает тщательно, обязательно низеньких и блондинистых. До него только полгода назад дошло — почему ему не угодила ни одна из тех прекрасных девиц. Все они были как на подбор — красавицы и умницы, подарки дарили, болтали за двоих, гулять приглашали, инициативу там проявляли… Но Саки рано или поздно предлагал мирно разойтись. Остаться друзьями не получалось — Саки и сам понимал, что поступает как последний мудак, не объясняя причины своего поведения. Еблан и всё тут — не девчушка ему нужна. Целоваться с ними приятно, но это не то же самое, что драться с Нигелем. Чувствовать, как кулак друга проходится по губам, задевает зубы, как этот пацан, мелкий такой, нападает. В шутку или нет — это не важно, главное вовремя начать отбиваться. Касания кулаков к коже обжигают не болью — смятением, желанием, искренней животной страстью. Эти драки — проявление его, Нигеля, любви к нему и Саки не может требовать больше. А началось это яростное желание к мясорубке с Нигелем когда они были у Саки на даче. Лето в тот год было особенно жарким, покосившийся домишко не спасал от жары — мальчики прятались в заброшке в пяти километрах от деревни. Им было весело, то железку подберут и начнут махать ею на право и на лево, то шприц подберут, то бомжа пьяного встретят, а тот им — историю из своей пиздец необычной жизни. Смешно, одним словом. Ещё Саки и Нигель на велосипедах гоняли — наперегонки, орали матерные слова всю дорогу до деревни и пили воду из ручья — и чёрт бы с тем что они в этом же ручье позавчера нужду справляли! Помнится Саки, как они с Нигелем с утра улепётывали в лес, корзинки в руках и ножечки маленькие — грибники одним словом. На башке у обоих платки — бабушка Саки сказала надеть, а не то клещи покусают и мальчишки слушаются. Конечно, Нигель порывается снять платок, только они пропадают из поля зрения бабули, но Саки угрожающе смотрит на друга. Нигель тряпку с головы не снимает. Лес с утра пахнет сыростью — роса ещё не испарилась и пацаны бродят по лесу в высоких, не по размеру им обоим, сапогах. Болтают о чём-то, но глаз от земли не отрывают — серьёзное это дело, грибы собирать. Бывало, кто-то из них забредёт далеко, идя по следу лисичек, а другой начинает непрерывно выкрикивать его имя. Сыроежки они не собирают — червивые грибы, но если нет ничего другого, берут и сыроежки. Больше всего Нигель любит белые собирать. Эти грибы самые красивые по его мнению — шляпка у них коричневая, а ножка — белая. Красивые грибы, поэтому Саки всегда зовёт друга, если находит белый — пусть Нигель срежет и в корзинку свою положит. Болтаются они по лесу пока не наберут полные корзинки. Ещё и по карманам напихают — не хочется конкурентам-грибникам фору давать, и идут потом все потные и уставшие. Но зато победителями — ишь, старички только выходят на охоту, а они — четырнадцатилетние пацаны, уже набрали целые корзины. Мелочь, а приятно. По дороге едят дикую малину и вслушиваются в кукушкины «ку-ку», считая, сколько им жить осталось. Много — эта птица не затыкается. Домой приходят около полудня, снимают с себя одежду и бегут обедать, оставляя чистку грибов бабушке. Хлебают мясные щи и на велики — на заброшку, опять искать приключения. И опять по новой. Грибы собирать, в речке купаться, на великах гонять, слушать пьяные рассказы дяди Кости о том как он фашистов расчленял, рвать ещё кислые яблоки с чужих огородов, неохотно полоть грядки, драться… Саки медленно приоткрывает глаза и тупо смотрит в потолок. Какие яркие сны у него стали — в этом лагере ему стали сниться сны-воспоминания, яркие и отчётливые, чуть ли не с запахами и вкусами — век бы спать с такими снами. Под боком ворочается Нигель — друг говорит, что кровать у него скрипит, и он просыпается постоянно, а Саки и отказать-то не может. Как тут откажешь, когда Нигель просит? Саки несколько раз моргает, отгоняя от себя сон. Но видение сильнее — вот им снова четырнадцать и они с Нигелем спят в обнимку на диване. Они не придают этому действию значения — для них нет понятия «по-пидорски» и «неправильно», они постоянно болтают и во время разговора их губы почти соприкасаются, они липнут друг к другу, ища поддержки и внимания. И дерутся они с энтузиазмом — будто это ещё один способ друг друга касаться, а потом — раны друг другу зализывать. В четырнадцать на даче подобное никто не считает странным — все говорят, какие они хорошие друзья, называют братьями, хотят дружить. Сейчас, если их кто-то увидит спящими рядом друг с другом — минимум пидорами обзовут, максимум — с кулаками накинутся. Но Саки боится не осуждения — Нигеля подобное отношение корёбит, не хочет он, чтоб его заднеприводным называли, не хочет как прежде с Саки спать в обнимку. Теперь он бьёт просто потому что так надо. Просто потому что так его никто не осудит, потому что именно это нормально. Но для Саки, это, блять, не нормально. Поэтому он начинает отвечать агрессией на агрессию — бить не в живот, а в глаз, кусаться и царапать кожу, орать и добивать ногами. А после, когда драка заканчивается, он Нигеля поднимает и тащит к себе. Раны обрабатывает, бинты прикладывает, на раны дует и всё это — молча и без комментариев. Нигель не рыпается. Внимательно смотрит за серыми руками друга. Когда-то эти самые руки были в его ладонях, и им никто не мог сказать, что это плохо. В этом не было подтекста, в этом была дружба, их привязанность и внимание. Но сейчас это «аморально» и «мерзко», уже нельзя быть теми детьми — и похуй, что им семнадцать, поебать вообще, что они сами чувствуют — ведь за них уже всё решили. Сделали правильный выбор, нормальный выбор. Но для Саки это, блять, не нормально. Эти люди — серая масса лишает его возможности быть счастливым. Он в свои семнадцать пытается бросить курить и завязать с алкоголем, ему ещё нет восемнадцати, а он уже не видит смысла в завтрашнем дне. Это по их мнению нормально? В таком случае Саки не хочет быть нормальным. Он поворачивается лицом к лицу Нигеля, поправляет растрёпанные волосы, любуется. Нигель приоткрывает глаза и молча пялит на него в ответ.

В этом ведь никогда не было контекста?

Раньше, может, и не было, но что-то Саки подсказывает, что с возрастом меняется многое. — Чё смотришь, спи давай, — буркнул Нигель, ладонью упираясь в лоб Саки. Тот тихо посмеивается. — Я сон видел, представляешь? — Нигель недовольно кряхтит, но внимательно смотрит. Ждёт продолжения. — Какой сон, блин, не томи, — нетерпеливо шикнул он, толкая друга в бок. — Помнишь, как мы на даче у моей бабушки были? Вот мне это приснилось, как мы по лесу шатались, на заброшку на великах гоняли, матом орали, дядю Колю слушали — вот время-то было, скажи, — Саки мечтательно прикрыл глаза. Осадок от тёплого и нежного сна не покидал его. — Помню, такое попробуй забудь, блин, — Нигель почему-то отвёл глаза и весь как-то съёжился. Стал меньше обычного, Саки заметил это не сразу. — Что-то не так? — хмурится парень, глядя, как растрёпанные блондинистые волосы утыкаются ему в шею. Он чувствует дыхание в области ключиц и вот им снова четырнадцать и всё это — не имеет подтекста. Но сейчас им семнадцать и всё что они делают имеет второе значение. Нигель прижимается всем телом, подбирает под себя ноги и утыкается коленками в живот Саки.

Всё что они делают имеет значение и причину.

Так почему Саки не протестует? Не отталкивает Нигеля, не говорит, что всё это «мерзко» и «по-пидорски»? — Нигель, посмотри на меня, — ненавязчиво просит. Друг может отказаться — на него не давят. Сейчас они одни и лишь их мнение имеет вес и ценность. Нигель медленно отстраняется, глаза блестят, Саки не хочет думать почему, двигается неуверенно и медленно — им семнадцать, они уже давно не дети.

Всё имеет смысл.

«Мерзость». Нигель неуверенно подаётся вперёд, дрожит весь, но когда чувствует на спине широкие ладони, успокаивается. Саки проводит языком по сомкнутым дёснам, оттягивает губу и слушает глубокое дыхание друга. Им семнадцать и это правда имеет значение.