Четвёртая глава погружена в пучину стыда

      Но все люди неправильны. В их головах хоть раз проскальзывала мысль о самостоятельном преступлении, его вероятности. Не менее десятка случаев, когда думали, что кто-то из знакомых мог бы быть повинен в чём-то. И больше сотни жестокостей, о которых довелось услышать. Порочный круг жизни, даже рождался человек во грехе. Но если Бог даровал такой способ людям, то может быть не крылось в нём проблемы, как и в наготе до поедания запретного плода. Капнуть глубже и ведь все люди подчинялись удачной работе змея-искусителя. Ах, проклятье, чем дальше погружался, тем больше противоречий находил. Чаши весов уже не шли вровень, их разница с каждым аргументом и мыслью становилась пропастью.       Одолевало неземное желание. Учащалось дыхание. Если раньше чёткие образы обходили стороной, то теперь навязчиво возникал ажурно-загадочный образ Новы. Помешательство. Весеннее обострение. Что угодно. Даже во время службы её сосредоточенное лицо стояло святым образом. И можно начинать молиться ей одной. Нет, нет, нет, Ренато сходил с ума. Может из-за застелающего тело желания, не находившего выхода? Но это же испытание Божье: никаких телесных удовольствий. Но если он будет думать о деле… Нет, никогда. Да и о каком деле, если в голове лишь чужое тело, объятое полупрозрачной пеленой.       — Старший, вам нездоровится, — уловил один из случаев учащённого дыхания послушник. — Что же делать?       — Меттью, сможешь провести службу самостоятельно? Ты уже знаешь как, — едва дыша попросил Ренато. Просто жар, простуда, проклятье. — Я вверяю ответственность и верю в тебя.       Дома он едва удержался за обеденный стол, подходя к лестнице. Вставшее естество, на которое так отчаянно жаловались мужчины, совершавшие насилие над женщинами. Теперь Ренато понимал на какого рода боль они жаловались, но у них же были жёны, дома удовольствий, они сами в конце концов. Нет, ни за что не обернулся бы преступником, ужас уже сравнивать себя с ними. И эти пресловутые «нет», которые произнёс в мыслях больше раз, чем за всю жизнь. Потому что опасно произносить «да». Тогда черти из самой преисподней восстанут, забьются в хоровод и начнут с диким высоким смехом плясать хороводы в честь победы.       Ренато думал о мирской жизни, хотел её. И хотеть женщину, в первую очередь её, не зазорно. Но сродни катастрофе поддаться проклятью. Потому что своё дикое желание только этим оправдывал. Ни одна прелестная, милая женщина не вызывала к сокровенно-скрытому. А если Нова из Других? Бежала от инквизиции… В мир такой же инквизиции. Нет, да и смысл ей выбирать в жертвы почти священника, если в поселении полно крепких мужчин, полных нужной энергии. Готовых отдаться одной лишь красоте или мягкому голосу.       Просто признай. Просто прими. Просто реши уже эту проблему!       Ряса, касающаяся его грешного тела, тяжко отпускала из своих оков. Но без неё дышалось в разы легче. Плотная серая ткань штанов немного намокла, испачкалась где не нужно. Проклятье. Нет. Ренато не мог сдаться на полпути, не мог оказаться обычным мужчиной, ведь как им быть абсолютно не знал. Не мог бы после смотреть в глаза соседки и слышать несуществующее придыхание в ставшем родным «сеньор». Очередной поток «нет» связывался плотной нитью с Новой, её чувствами, правильностью всего происходящего относительно её стороны. И самое страшное: ему казалось, что если поддаться желанию, то чувства, светлые и тайные, перестанут быть хотя бы на горсть настоящими, не омрачёнными животной похотью. После Ренато смог бы даже взять её в жёны… Нет, почему подумал о… Нет!       Отец оказался прав, настолько, что закрадывалась идея о женитьбе. Не отрицай.       Летающий вокруг дома шёпот прислужников дьявола отгонял святое. Кого интересовало завтра, когда сейчас погружён в мир фантазий. Вот в свете заката Нова в одном нижнем тонком платье собирала ракушки в море и звала его с собой, топя в волнах поцелуев, уходящих глубоко за горизонт. А вот она уже будила его с утра светлой улыбкой, которая изредка проскальзывала на устах в контраст пасмурным дням. И совместная готовка завтрака, переросшая в глупую игру с измазанными в муке лицами и руками, которые требовалось смыть или слизать… Образы граничили с откровенной пошлостью и невинными желаниями простых моментов. Знали на что надавить нечистые силы.       Не помогала ни прохлада весеннего дня, ни перекрытые тканью штор окна, ни даже попытки взывать к господу. Имела ли смысл молитва, когда физически разрываешься от жгучей пытки?       — Нет… — шептал Ренато, оперевшись спиной о кровать. Холодный пол остужал, пока не нагрелся от избытка тепла в теле.       Рука непроизвольно ощупала место, где образовалось пятно от семени. Ах, фатальная ошибка. Любое прикосновение вызывало тянущее чувство, требующее большей дозы ласки. Но если поддаться искушению… Образ Новы, что пеленой стоял перед глазами будто заранее осуждал, разочаровывался. Но этот же образ возбуждал, умолял осуществить все случайные мысли в сторону девушки, хотя бы наедине с собой, чтобы не докучать ей. Второе касание большим пальцем отозвалось ещё более остро. Оттянутое время усиливало боль, нежели помогало успокоиться.       В другие разы — после сна, случайных прикосновений или неловких фраз, вызывавших опущенные к ногам глаза и пунцовые щёки у обоих — происходило всё мимолётно, в потоке дел успокаивалось. С каждым разом дольше, с усилием воли, но никогда не доходило до такого, как сегодня. Спасибо Меттью, что не задавал вопросов и согласился провести службу. Никого нет дома, все собрались в церкви, ни одна живая душа не наблюдала за ним. Зачем сопротивляться, отмолить любой грех можно в любой момент.       Ренато плотнее сжал бёдра, да не помогло. Только под последним предметом одежды оказалась рука, как новые ощущения последовали друг за другом. Один миг согласия попробовать. И следом растворились любые домыслы кроме туманного голоса, говорящего о том, что любит. Любит так, что готова отдаться в крепкие мужские объятья и предаваться удовольствию ранее неведанному. Или у неё могли быть другие мужчины, пусть это и не очень уважалось, но почему-то ему хотелось запомниться по-особенному. Пока неловко касался себя, боясь провести по всей длине вставшего естества, фантазия жонглировала образами, не успевая привыкнуть. Они ходили по грани: кружились в танце на скандальном расстоянии, каялись друг другу в грехах, где засыпали с именами возлюбленных в мыслях и встречали рассвет на поляне с перерывами на короткие поцелуи и смешки. Колени непроизвольно раскинулись в стороны. Мерзость, ещё ни от чего в жизни, как от увиденных фантазий не становилось блаженнее.       Соврал, если бы сказал про то, что звуки, доносившиеся в процессе вовсе не знакомы. Множество раз Ренато ловил их на тёмных улицах Рима, возле публичных домов, да было где ещё. Осознавать, что они исходили из него — действительно страшно. Инородный, режущий сердце вздох сквозь зубы напоминал стон боли, но было только хорошо, одно сплошное непрерывное хорошо. Мужчина потерял себя чтобы приобрести уверенность. Рука проходилась от основания до конца, а вторая впивалась ногтями в доски. Вероятно в ладони от силы зажатия уже в десяток заноз. Проклятая кульминация всё никак не наставала! Режущее раскалённое дыхание отказывалось нормально проходить через тело.       Только спустя несколько минут рука испачкалась в полупрозрачной жидкости. Сдержанный из последних сил стон тягучим и неестественно грубым звуком осел в комнате. Что ты натворил?       Люди говорили «нет» в разных ситуациях. Ренато говорил «нет» редко, но знал, что оно единственное стояло на верном пути. Мир перевернулся, ибо после долгого отрицания последовало мимолётное согласие, и оно точно кофе или табак, вызвало зависимость. Становилось хорошо по неправильному. Эйфория, охватившая как эмоционально, так и физически запоминалась в глубинах разума, чтобы взыграть по новому. Лучше не пробовать пищу, если знаешь, что потом без неё не проживёшь.       Пришло понимание не сразу. Лёжа на полу практически без сознания, только когда послушались шаги с улицы, он спохватился немедленно уничтожать следы случившегося. Холодная ванна, набранная на скорую руку делала коже больно от контрастов, а ещё хуже собственные пальцы до красных полос натирающие бёдра и ладони, боявшиеся прикоснуться к полуопавшему члену. Пол был вымыт на три раза. Но развратом пахло. В воздухе, внутри мужчины.       Сама судьба вынуждала сходить за эфирными маслами или другими ароматными вещами в дом Новы. Проклятье! Единственный аптекарь на всю округу. Верно, конечно же на рынке имелось что-то, может быть, никогда не приходилось использовать в подобных целях, только с рук врачей и матушки. Наспех одевшись в льняную рубашку и тёмные штаны, Ренато пошёл к торговым прилавкам. Служба закончилась, а лицо достаточно красное, чтобы сослаться на болезнь. Люди редко спрашивали что случилось, лишь понимающе кивали. Знали бы они правду, то изгнали бы. Час в поисках нужного товара не увенчался успехом, жители ссылались на его соседку, у которой непременно имелись травы и масла на все случаи жизни, сам ведь говорил. Холод с сыростью позволили жителям чаще обращаться к девушке за помощью, выстроить доверительные отношения.       Худший момент, чем лицезреть картину от первого лица, вспоминать подробности слабости, это явиться к главной героине сего действа. История, которую стыдно рассказать постояльцам таверны, хвастающимся успехами на амурном поприще. История, которая достойна отдельной надписи «трагедия», но и в странствующий театр её не взять. Нова, ничего не подозревающая Нова. Ей с глазами полными лёгкой надежды неведомы позорные страдания святого представителя местной церкви. Выросшая в чреве религиозного мира, у подножья обители Римского Папы, ей сделалось бы дурно от правды. Ренато, ты совершенно жалок.       Зазорного в желаниях нет, даже если они исходили из самых низов. Но на пороге принятия сана, в момент отречения от благ земных и намёку не возникнуть. А тут целый человек, девушка, поглотившая разум так называемым в народе «присутствием», бесовскими чарами. Что ж, ведьмы творили зло испокон веков, в Нове оно отсутствовало в понимании смертных грехов и из них исходящего. Терзающие сомнения на почве собственной ошибки. Так нельзя! Признай уже свою симпатию, похоть, улучшение настроения рядом с ней. Не это ли люди называют любовью?       Долго мявшись у порога он всё-таки решился на вход внутрь лавки. Баночки, смесь разнообразных запахов, кружащих голову, пучки, подвешенные под потолком, настойки. Её волосы по новому уложены в подвязанный лентой из старой ткани хвост, а передняя короткая прядь лезла на щёку и дважды убиралась за ухо. Непринуждённый рабочий вид создавал внутри живота лёгкий бриз волнения, сердце точно тело и замок спящей красавицы обросло дикими красивыми розами с острыми шипами, и каждый взгляд колол больнее.       — Сеньор? Не ожидала вас тут увидеть, — отложила плоскую дощечку, на которой выверяла что-то.       Кот запрыгнул на стол, ехидно виляя хвостом. Пока Нова удивлялась, тот лишь лениво прикрыл глаза и навострил ушки. Ладони, вспотевшие от волнения защипывало.       — Сеньорина, — единственное, на что хватило смелости произнести. Одна за другой вспоминались картины, образы и конечно же деяние, совершённое под их влиянием. — Кхм, — сделал вид, что закашлялся, пытался выиграть время, чтобы набраться решимости поднять глаза выше собственных ног. — Меня беспокоит плохой сон, уже многие недели. Есть ли некие травы, успокаивающие своим запахом? Я всё пойму, если их нет. Заранее прошу прощение за беспокойство…       Понял, что начал тараторить лишнее от волнения и прекратил говорить. Только больше взволновал предмет воздыханий. Ни к чему.       — Вы так обеспокоены. И покраснели, — Нова подошла ближе и приложила руку ко лбу, мерея температуру. — Почему не обратились раньше, мы ведь доверяем друг другу?       Нет, нет, нет. Зачем она? Дыхание участилось, а пожар разгорелся до новых масштабов.       — Прошу, не надо, — отстранился, неловкий шаг назад. Взгляд девушки отражал удивлённый ступор, а затем виновато отошёл в угол помещения. — Не имею права вас беспокоить.       Боже, пусть она подумает, что он просто боится её заразить!       — Прошу прощения, но у вас жар. Может, по причине плохого сна. Я вам намешаю сухую мяту с малиной, они прекрасно помогают при жаре, а так же помогают при проблемах со сном. Если через три дня вам не полегчает, то обратимся к чудесным свойствам лаванды. Её голос хромал в попытке скрыть растерянность. Их общение обошли стороной трудности или громкие разногласия. Однако рано или поздно кризисные моменты возникали везде. И пока Ренато не признается ей во всём, не объяснится перед лицом господа, мучиться им обоим от холодности слов.

***

      Кстантея любила устраивать незапланированные собрания. Присутствие на них порой не требовалось, а порой приказ явиться всем не подлежал оговоркам. Бессмысленные оргии и жертвоприношения ни коем образом не касались настоящих дел Других. Не будь она им так нужна и не докучали бы они во снах, то в жизни не связалась бы. От реальной борьбы название и ритуал. Путь по прежним следам практически запомнился. Мурлыкал Оникс, вопрошая ответы у неожиданно погрузившейся в себя Новы. Даже обернулся человеком на время.       — Он смотрит на тебя не с ненавистью, — улыбнулся кот без привычной шаловливой радости, слишком мягко.       — И от этого вдвойне страшно. Я не знаю что у него на уме, — нахмурилась девушка, немного замедляя шаг.       — Ты подозреваешь, — пригладил задетое сухой веткой ухо Оникс. — С его нежностью в глазах можно бояться только одного. Ах, бедный смущённый мальчик. Даже забавно.       — Перестань. Даже если что-то и есть, не стоит надеяться. Такие как он выбирают сторону церкви, а не… нестабильные чувства, — с языка чуть не сорвалось громогласное «любовь», которое Нова предпочитала говорить только в самых-самых сокровенных ситуациях, самым-самым особенным существам. Однажды уже раскидывалась, теперь возилась с последствиями.       — Знаешь, между культом страданий, освещённом церковью и культом удовольствий, приписанных дьяволу, я выберу второе. Страдает человек постоянно, непроизвольно, а вот за счастье вечно приходится бороться, — аниморф часто предпочитал сводить собственные мысли к простоте, его доводы были легки, как дешёвое перо для чернил. В редких случаях удостаивал слов, заставляющих ломать голову, поднимал тему мировых дилемм и погружал в разговор часами. Кошачий облик позволял больше думать и наблюдать, подпитывать познания. — Я не молюсь никому, я знаю, что оба существуют. Так почему бы просто не оставаться достойным человеком. Ну и всё из этого вытекающее. Он колеблется, поверь. И делает это из-за тебя.       — Я поверю. Порой ты слишком хорош для этого мира, — искренне отвечала Нова. — Пора возвращаться в кошачью форму, почти пришли.       Она успела уловить в его глазах простой ответ «я знаю» относительно всего вышесказанного. Вот же ж выпендрёжник. Показательно закатила глаза. Они, вероятно, единственные выжившие после инквизиции Союза Сожжения, положительный настрой не повод расслабляться.       Вообще решение не демонстрировать свою суть Оникс принял не только из-за слабости, а из-за нежелания слишком сильно раскрываться перед местными. Среди них ни одного аниморфа. Его настораживал данный факт. И факт принесения животных в жертву. И в целом отсутствие семейной атмосферы не прельщало привыкшему к старым-добрым сборам на дому у одного из Союза за чашкой чая с серьёзными темами. Ему хватало среди ночи приходить в дом к Ренато или доброжелательной девушке-соседке с окраины торговой улицы, они с хозяйкой в последнее время много болтали о книгах, пьесах, мировых тенденциях и прочем, менее женском. Молодая девушка из бедной семьи, выданная за старика из-за денег. Аниморф не прекращал шутить, про то, что он старше кардинала Бароне и вот-вот окончательно занеможет ходить. Нова еле сдерживала смешок.       — Здравствуй, славная Ловчая Времени, — обратила на себя внимание одна из гостей, её маска не сильно пестрила деталями, как и наряд. Хозяйски прошлась рука по неприкрытой воротом шее. Бр, до мурашек неприятно.       Многие ей подобные подходили поздороваться. Она вроде как важная особа. Но пресловутое удручающее обращение «Ловчая времени» теряло личность. К примеру, скромный ковен Веспер, находящийся в лоне природы обладал некой семейностью, взращенной в Гнезде, не находилось особой разницы между ними. Обряд инициации — восхищение, чистота внутренней силы. Не раздеваний, не питья крови, не другой опошленной посланницей Люцифера ереси. Здесь всё аморально, но никто не близок настолько, чтобы обратиться без официоза. Познали их тела друг друга в бездонной страсти, похоть и чревоугодие сопровождали встречи, а души далеки точно изящные города Европейского контенента от Нового Света. Но что Нова ждала, придя в новое место? Везде идеально быть и не должно.       — Тебя-то я и ждала, дорогая Ловчая, — Кстантея возникла из ниоткуда, опустив руки на плечи со спины и медленно спускаясь к ладоням. Лишние касания слегка раздражали, после некоторых хотелось помыться.       — Здравствуй, — поддержала жест главной и пожала руки в некрепкой хватке, как можно быстрее высвобождаясь. — О, я вижу печаль в твоих глазах. Неужто любовная хандра, присущая людям?       Женщина легко варьировала жесты, слова. Немного издёвки в качестве присыпки. Искусно заманивала в капкан глупую зверушку. Предчувствовала Нова некий подтекст. К сожалению, другую часть сознания заволокло смущением. Здраво думать не удавалось. Настолько очевидно её волнение и переживания?       — Просто… Один важный человек как будто стал меня избегать, — говорила и понимала, что Кстантея давно догадалась, услышала, увидела, да что угодно сделала заранее. Иначе зачем спрашивала?       — Помнишь про ритуал, в котором требуется твоё участие? — спросила и упорно дожидалась кивка. — Это, вероятно, его последствия. Твоего знакомого мне друга избрали вторым участником свыше, признали достойным. Помнишь, слияние душ наполненных святостью и грехом, — хитро поднятые уголки губ дразнили Нову. Предвещая вопросы, женщина добавила, — Ну а кто из нас не грешен? Люди просто так не сбегают на край света, тебе ли не знать.       С мыслью её оставили наедине. Шум мыслей. Проклятье. От скромного мурлыканья кота, трущегося щекой о грудную клетку ничего не менялось, только согревал чёрным мехом в холодной ночи. Она никого не осуждала, естественно. Ренато по прежнему в её глазах Ренато. Участник ритуала — эта мысль пугала. Для девушки он далёкая звезда, кусочек которой откололся и упал к ногам как дар. Звёздами можно любоваться, звёзды можно нежно называть и выбрать себе одну любимую, но к ним не прикоснуться по-настоящему. Некоторые учёные публиковали в газетах, что Солнце настолько горячо, что и близко не подобраться, сразу сгоришь. И что оно самая ближайшая звезда, их единственная.       «Сеньорина» — сладкая мелодия для ушей, будоражащая мощнее любого искушения, сексуального действия из происходящих в округе.       Естественно для ритуала нужен был правильный человек с большим грехом за плечами. Хоть рабовладелец, хоть невольный убийца, но не почти святой. Условия озвучены, да, но не верилось. Их притяжение друг другу ошибка, как в Ромео и Джульетте маэстро Шекспира. Описание ритуала полностью разнилось с образом Ренато. Им бы больше подошло выпить яд, как глупым детям из трагедии.

      …раз в столетие в Вальпургиеву ночь один представитель Других и один представитель Обычных избираются для соития, создают поток энергии, помогающий укрепить магию в мире. Но со времён Лилит повелось, что чёртова дюжина столетий особенная. Только святость и грех, объятые присутствием Ловчего Времени способны продлить существование Других на земле…

      Отрывок из прочитанного свитка чётко говорил о грехе Ренато, соразмерном с Новой на момент слияния. Гордыня, алчность, зависть, гнев, похоть, чревоугодие, уныние. Ни один весомый им полностью не подходил. Да и святости…только если разделить на двоих выйдет поровну. Боже, в некотором плане ты совершенно непостижим. Остаётся верить тебе. И спасибо.       «Нам нравится ваше поколение, энергия, но не вы сами. Не будет присутствия, не будет силы, открывающей нам врата в ваш мир, верующий» — пояснила Кстантея.       Во имя идеи, старой, зарождённой ворчанием Шена, ответственностью Веспер, непринуждённой семейностью Оникса, Хорхе и Таллиса, преданностью Люсьена, гостеприимностью Ди-Ди. Кошмар, снова ударилась в сентиментальность по прошлому. Прошли те эпизоды, когда погружалась в прошлое, чтобы насладиться моментом, а память жила вечно. И только для неё она готова пожертвовать своим телом, оно будет одержимо развратом, колдовством и шёпотом духов. Соприкоснуться в подобном плане с Ренато, очень интимно. Словно если они были бы вместе, то их первая ночь должна была выглядеть иначе: венчание, долгий мягкий поцелуй и практически целомудренные первые минуты наедине в общей комнате… Перестань думать, много фантазий до добра не доводит. После вальпургиевой ночи он точно разочаруется. Оголить душу страшнее, чем тело.       — Это точно? — после бессмысленных бесед с присутствующими и собрания, где было объявлено, что важная ночь уже на пороге, девушка подошла уточнить. Трижды утянутая в вакханальные танцы по пути, где в наглую оборвали рукав платья.       — Пока ты колеблешься и невинно вздыхаешь, избравшие силы зашли дальше, заставили его неистово хотеть. Не поэтому ли земные мужчины отстраняются? Они пытаются забыть, потому что им стыдно. Я ждала, что вы сдадитесь раньше, привыкните к удовольствию. Даже наблюдать скучно.       — Значит точно? — информация впиталась в Нову с полным пониманием, но осознание пришло лишь по пути назад. Ей требовалось уточнить главное.       — Абсолютно, — вспоминалось посерьёзневшее лицо главной. — В похоти уже повинен, в своём ворохе ошибок перед Богом сама разберёшься.       Дома оказалась до наступления рассвета. Время, щедро оставшееся на сон в пустую растратилось на мысли и переживания. Стеклянные глаза отца смотрели в никуда, осуждали приёмную дочь за одно только существование. Оникс улёгся ему на колени после того, как укусил того в бедро. Яд на его клыках снова проник внутрь, вынуждая погрузиться в сон и циркулировать энергию между фамильяром и человеком. Заботы Новы принадлежали теперь ей самой. Уверена ли в готовности отдаться предмету собственной слабости во имя ритуала? Насколько это больно физически, чтобы перекрыть в душе?