Часть 2. Работай позже, пей сейчас

— Дело даже не в том, как вы ответили Който-сану. Ваши нарушения техники безопасности являются систематическими, — сказал Цуруми, сложив руки перед собой. — Если это продолжится, то я задумаюсь о том, продлять ли контракт с вами.       «На ковре» у директора Огата не знал, куда ему деться. Хотелось поскорее свалить от нудного начальника, поэтому Хякуноске старательно изображал раскаяние и кивал. — Огата-сан… Вы же понимаете, что я и так сделал вам одолжение, приняв на работу? Вы сможете устроиться куда-то в другое место, конечно. Например, гнуть спину на стройке. Вы хотите этого? — Нет, — ответил Огата. — Прошу прощения, сятё, такого больше не повторится. И я постараюсь быть вежливым с Който-саном. — Надеюсь на ваше благоразумие. Вы свободны, — устало махнул рукой Цуруми.       Уходя из кабинета директора, Хякуноске злился. И на стукача-инженера, и на Цуруми, и на свою жизнь. Можно подумать, он бы оставался здесь, если бы была возможность свалить? Мужчина чувствовал себя хомяком, бегущем в колесе день за днём. А изменить ничего не получалось.       После работы Огата и Сугимото поехали не по домам, а в идзакая. В автобусе Хякуноске достал телефон и открыл диалог с Василием. Сначала он хотел написать, что пойдёт пить с Саичи, но передумал и стёр сообщение, так и не отправив. Вместо этого Огата написал: «Иду на номикай, задержусь». Хякуноске не то чтобы хотел врать, просто слово «номикай» звучало как-то солиднее и предполагало, что с ними будут ещё коллеги. Так что Васе не придётся ревновать.       Сообщение так и осталось непрочитанным. Огата и Сугимото, прибыв на место, зашли внутрь, окунаясь в мир таких же работяг, чьи жизни состояли из бесконечного цикла дом-работа. Большинство других посетителей, правда, было всё-таки из белых воротничков. Сняв пиджаки и расслабив галстуки, они сидели небольшими группами, негромко переговариваясь.       Хякуноске, конечно, не носил костюмов. Да и зачем — до работы можно и в джинсах доехать, а там всё равно надо переодеваться в рабочий комбинезон. Лохматый Саичи в своей кепке тоже выглядел, как раздолбай. На фоне офисных работников они оба смотрелись несколько инородно.       Мужчины набросились на еду, голодные после трудового дня, и запивали всё это дело дешёвым пивом. Только когда Саичи немного опьянел, он принялся изливать душу собеседнику.       Огата почти не говорил, в основном кивал и отвечал общими фразами. Хякуноске прекрасно знал, что в ситуации, в которой оказался его коллега, любые советы будут лишними. К тому же Сугимото и не просил их, ему просто хотелось выговориться. — Всё было бы не так подозрительно, если бы я женился. А как это сделать, если я даже девушку найти не могу? — сказал Саичи. — Всё время на работе. Да и кто на меня посмотрит. Работа днищенская, образования только двенадцать классов, машины нет, живу в крохотной квартире с сестрой. — Да, тяжело, — согласился Огата и отхлебнул пива. — Слушай, семпай… — протянул Сугимото и положил голову на сложенные на столе локти. — Найди мне девушку, а… — Могу найти парня. — Не смешно, придурок. — Я абсолютно серьёзно.       Подвыпивший Огата и шутил, и нет. Вообще-то коллеги не знали про то, что он гей и живёт с мужчиной. Согласно официальной легенде, Хякуноске просто снимал квартиру с соседом. — Да, чего это я, — пробормотал Саичи. — Ты ж сам одинокий пень.       В итоге заведение они покинули очень поздно. Еле как запихнув невменяемого коллегу в такси, Огата пошёл домой. Он решил пройти пешком и немного проветриться. Всё равно завтра была суббота.       По дороге он ещё раз проверил телефон. Сообщения были прочитаны, но оставлены без ответа. Вздохнув, Хякуноске не торопясь двигался в направлении дома. По пути мужчина засунул руки в карманы толстовки и нащупал маленькую начатую пачку печенья. Надо же, сколько она уже тут лежала? С весны точно, эту вещь Огата последний раз в мае носил. Так как толстовка была ещё не грязная, он забросил её на дно шкафа и забыл. И как только не стухло? Есть такое точно опасно. Остановившись перед домом, Хякуноске достал засохшее до состояния камня печенье и кинул на асфальт, пускай хоть птицы склюют. Выбросив пустую пачку в урну, мужчина зашёл в подъезд и поднялся к себе в квартиру.       Свет дома не горел, и Огата, сбрасывая обувь, подумал: а Вася уже спит или ещё спит? Стараясь не шуметь, хоть это и плохо получалось, он зашёл в их спальню и увидел свернувшегося под одеялом Василия. Несмотря на стереотипы о русских, Вася как раз-таки не пил, в отличие от Хякуноске, и не курил, предпочитая здоровый образ жизни. И очень не любил, когда выпивший Огата ложился к нему и дышал своим перегаром. Вздохнув, Хякуноске достал из шкафа дежурный футон и постелил себе в другой комнате. И сколько у них с Васей уже секса не было? Кажется… Такое ощущение, что несколько недель.       Перед тем как провалиться в пьяный сон, Огата подумал, что последние пару дней как будто чего-то не хватает. Вроде всё было, как всегда, но в его круговороте дней сурка словно пропал некий важный компонент.       С утра Хякуноске страдал от похмелья и оклемался только к обеду. Василий вытащил его прогуляться и заодно зайти за продуктами в магазин. Выходя из дома, Огата увидел, что выброшенное ночью печенье осталось нетронутым. — Странно, — сказал он, указав пальцем. — Это я вчера ночью выкинул. А птицы так и не склевали. — И зачем мусорить было? — спросил Вася. — А чего зря продукты переводить. У меня это печенье всё равно ещё с мая в кармане лежало. — Сколько раз я тебе говорил… — русский начал читать Огате нотации насчёт того, что нужно проверять карманы перед тем, как пихать вещь в шкаф. А лучше вообще постирать одежду перед длительным хранением.       Они закупились продуктами и решили пойти домой другим путём, через парк, чтобы немного дольше прогуляться. Хякуноске сказал: — Меня вчера Цуруми отчитал. — За что?       Днём ещё было жарко, поэтому оба надели футболки. Огата не особо любил их носить, потому что окружающие пялились на забитые татуировками руки. Но жара всё же пересиливала желание вписаться в общественные нормы. Хякуноске вдохнул нагретый воздух и посмотрел вверх. И правда, чего-то не хватало… И как-то тихо, что ли. — Технику безопасности, мол, нарушаю. Наш инженер меня сдал. Мартышка ебливая. Так Цуруми сказал, что ещё подумает, продлять ли мой контракт… Вот уёбок. — Хякуноске, я давно тебе говорил, что надо уходить с этой работы. — Куда? Ты серьёзно, Вася? Мне уже тридцать. Я не смогу переучиться на другую профессию. И денег на это нет. Уж прости, не все могут быть художниками, как ты! — Зачем переучиваться? Можно какие-то курсы… Ты же русский знаешь, у тебя высшее образование есть. Разве так сложно просто попробовать? Разве я бы тебя не поддержал? Ты не должен прозябать на этом заводе, ты…       Огата перебил его: — Ты, может, забыл, почему я не могу найти нормальную работу?       Василий вдруг остановился. Глядя в его голубые глаза, Хякуноске включил пассивную агрессию на максимум и проговорил: — Я сидел в тюрьме, Вася. Это так, если ты вдруг не помнишь. — Я не… — начал было Василий, однако Огата уже завёлся и не дал ему договорить. Психанув, Хякуноске демонстративно поставил пакет с покупками прямо на землю и зашагал в противоположную от дома сторону. — Стой! — крикнул Вася, пытаясь догнать мужчину и одновременно удержать вываливающиеся из целлофанового мешка продукты. — Подожди, Хякуноске! — Не иди за мной! Я хочу побыть один.       Василий тяжело вздохнул и побрёл домой, таща два тяжёлых пакета. В парке было малолюдно даже в выходной день, здесь не имелось детской площадки или других подобных развлечений, поэтому и мамы с детьми сюда не ходили. В основном тут прогуливались пожилые люди, да несколько парочек сидели на скамейках. Так что их маленькая драма не привлекла ничьего внимания.       Огата едва не пыхтел от злости. И на Васю, и на себя. За то, что так глупо вспылил и не сдержался. Но повернуть обратно мешала гордость. В глубине души мужчина хотел, чтобы Василий догнал его. Однако спокойный по своему характеру русский решил, видимо, дать Хякуноске остыть. Ну и ладно.       Огата пошёл вглубь парка и сел на пустую лавочку. Оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что поблизости никого, он достал сигареты и закурил. Вообще-то курить здесь запрещалось, о чём свидетельствовали таблички, установленные то тут, то там. Но камер вроде не было видно, поэтому Хякуноске было наплевать.       С наслаждением затягиваясь дымом и понемногу успокаиваясь, Огата повернул голову и вздрогнул. К нему подошёл полицейский. Хякуноске не понял, откуда тот взялся? Словно из-под земли вырос. — Здесь нельзя курить, — сказал полицейский, и Огата испугался его голоса. Нет, говорил этот человек вежливо, дело было в другом. Сам голос… Он такой знакомый, почему?       Хякуноске посмотрел в его лицо и обомлел: — Ю-юсаку-доно… — пробормотал он, и от шока сигарета выпала из руки. Огата чувствовал себя так, словно присутствовал здесь и одновременно был в другом месте. Его накрыла такая дереализация, что он почти ничего не соображал. В голове промелькнул то ли кусочек сна, то ли воспоминание о юноше в военной форме, который падает на поле боя со знаменем в руках. — Эм… Простите? — спросил полицейский, поправляя фуражку. — Юсаку-доно… — Сержант Ханадзава Юсаку, — представился полицейский. — Здесь нельзя курить. И мусорить также. — Как? — Огата не обращал внимания на тлеющую на асфальте сигарету.       У Хякуноске было такое бледное лицо, что молодой полицейский, по-видимому, подумал, что тому нужна помощь. Он сам взял недокуренную сигарету, затушил и выбросил в урну. — Здесь ведь повсюду написано, что курение запрещено. Вы в порядке? — спросил он. — Вы хорошо себя чувствуете?       Огата на ватных ногах встал с лавочки и подошёл вплотную. Ошибки быть не могло, это точно был Юсаку. — Но как? — почти задыхаясь, проговорил Огата. — Т-ты же умер! — Простите? Вам нехорошо? Вы пьяны? Может, вызвать вам скорую? — Я-я сам тебя убил! Застрелил вот этими руками! Прямо в голову! — Хякуноске заорал и сорвался с места.       Он бежал так быстро, как только мог, оставив растерянного полицейского позади. Огата даже в школе на физре так не бегал, как сейчас. Хотя здоровье было не то. Подточенная за годы курения дыхалка практически отказывала. Он и сам не помнил, как добежал до дома и ввалился внутрь. — Вася! — крикнул он и, запутавшись в своих ногах, свалился на пол, больно ударившись. Хякуноске сильно приложился, потому что упал он с жутко громким звуком. Мужчина взвыл от боли.       Вышедший ему навстречу Василий поспешил подхватить его, но опоздал. Огата увидел на лице русского искренний испуг, но и сам Хякуноске был напуган не меньше. Его трясло.       Кое-как успокоив Огату и уложив его в кровать, Вася принёс ему воды и спросил: — Что произошло? — Похоже, я спятил. Я вижу мёртвых людей, — глядя перед собой пустыми глазами, проговорил Хякуноске и отпил из стакана.       Василий нахмурился, сел на кровать и потрогал лоб Огаты. Тем временем мужчина продолжил: — Я закурил в парке. А там нельзя. Ко мне подошёл полицейский. Мой мёртвый брат. Которого я убил. — Ты не говорил, что у тебя есть брат, — покачал головой Вася. — И тем более что ты кого-то убил. Ты же вроде за другое сидел. — А-а за что я сидел-то? — осознав это, Огата схватился за голову. Он выронил полупустой стакан, пролив на постель воду, и Василий едва успел подхватить его, чтобы тот не разбился. — Вася… А за что я сидел? Как я в тюрьму вообще попал? Я… Я ничего не помню!       После слишком долгой паузы Василий произнёс: — Ты ведь вроде один в семье. У тебя никогда не было брата, Хякуноске. — А сидел я за что?! — Я… — русский начал говорить, но вдруг прервался. Он поморщился, словно скрывал сильную боль, и хрипло сказал: — Я тоже не помню. Прости… Голова заболела. — Какая-то херня, — пробормотал Огата и подскочил с постели. — Погоди! Ведь… Ведь должны же быть какие-то документы!       Мужчина бросился к комоду и принялся выворачивать одну шуфлядку за другой. Вася молча наблюдал за ним, пока Хякуноске не достал наконец коробку, где они хранили бумаги. С победоносным «Есть!» Огата открыл её и вдруг сел на пол. — Что такое? —обеспокоенный Василий и подошёл к нему.       Хякуноске держал в руках картонную коробку, на дне которой лежал только договор на аренду квартиры и их японские паспорта. Все остальные документы пропали. — Не понял. Нас что, обокрали? — спросил удивлённый Вася.       В этот момент раздался звонок в дверь. Мужчины переглянулись, и Василий тихо проговорил: — Это опять он. Пойду открою.       Огата не стал выходить. Со своего места он видел только Васю, а его собеседник, стоявший на пороге, не попадал в поле зрения. Однако Хякуноске и так знал, что это домовладелец. Старпёр Хиджиката, который сдавал квартиры в этом доме и жил в нём же. — Мне в домовом чате написали ваши соседи снизу! — услышал Огата ворчливый голос. — На вас опять жалуются из-за шума. Уже в который раз! — Прошу прощения, — ответил Василий. Хякуноске было больно смотреть на то, как Вася кланяется этому придурку и говорит слова извинений. — Просто мой сосед почувствовал себя плохо и упал. Постараемся больше не шуметь. Этого не повторится. — Да вы каждый раз так говорите! — бубнил арендодатель. — Соблюдайте приличия, вы тут не одни живёте. — Извините… Извините… — кланялся Вася. — В следующий раз я точно вас выселю! — пообещал Хиджиката и добавил: — Понаехали тут. — Прошу прощения… До свидания… — русский закрыл двери и посмотрел на Огату. — Старый хрыч, — тихо проговорил Хякуноске. — Зачем ты так унижаешься перед ним? — Что поделать. Он хоть и ворчит, но терпит. Дешевле квартиру мы не найдём, — ответил Василий. — Вася, у нас все документы пропали, а тебя это волнует? — Я думаю, что просто переложил их куда-то, когда убирался. Я поищу. Ложись пока. Ты, наверное, просто перегрелся на солнце.       Он помог Хякуноске встать и повёл его к постели, но не пошёл ничего искать, а сам лёг рядом. — Я тоже немного отдохну. Голова заболела, — пояснил он. — Это всё из-за меня… — Огата ощутил вину и поспешил обнять Васю. — Я не знаю, почему я тогда в парке так… Сам не понимаю. — Ничего, котик. Всё пройдёт.       Вася мягко поглаживал приткнувшегося к нему Хякуноске и вдруг сказал: — Полицейский, говоришь. — Да. Я его как увидел, сразу в мозгу всплыло, что это Юсаку, мой брат, и что я будто его застрелил. А теперь думаю: да как мне в голову такое могло прийти? У меня ведь и правда ни братьев, ни сестёр нет. Повезло ещё, что тот полицейский не оштрафовал меня. — Может, это от стресса, — предположил Василий и начал тихо напевать: — Хоп, мусорок, не шей мне срок, машинка Зингера иголочку сломала, всех понятых, полублатных, да и тебя, бля, мусор, я в гробу видала… — Боже мой, Вася, я тебе говорил, что у тебя ужасный вкус? — Огата прервал его и в шутку закрыл русскому рот рукой.       Вася попытался сбросить его ладонь, они начали толкаться, и Хякуноске засмеялся. — Я рад, что тебе лучше, — с улыбкой проговорил Василий. — И у меня не ужасный вкус. Иначе я бы не выбрал тебя.