6 слов в одном вопросе

      После затяжной операции в другом городе везде кажется слишком людно и жарко, поэтому Олег отсиживается в общей душевой с включённым холодным душем. Сослуживцы заваливаются спать при первой же возможности, урывая драгоценные минуты сна, но Волкову совершенно не хочется. Пыль и всякая духота смывается с бледных плеч, утекая вместе с водой по кафелю к сливам на полу. Форменные штаны мгновенно промокают до трусов, но Волкова это не волнует, прислониться спиной к холодной плитке уже благословение. Грёбаная восточная жара добивает хуже любых радикальных боевиков. До контакта и ближнего боя группа сидела в засаде почти сутки, так что Олегу кажется, что он насквозь провонял потом и жжёным песком. Он бесцельно листает ленту во «Вместе», не цепляясь взглядом ни за посты, ни за фотографии. Вся эта городская жизнь казалась чем-то бесконечно далёким и счастливым, в отличие от здешних мёртвых пейзажей и полуразрушенных городов.       За работоспособность гаджета Волков не волнуется от слова совсем. Помнится, перед его отъездом Разумовский изъял телефон и долго копался под задней панелью, периодически подпаивая, а потом вернул прокаченный и практически неубиваемый. Олег ведь его об этом не просил тогда даже, Серёжа сам потребовал смартфон и сделал всё, чтобы быть постоянно на связи. От воспоминаний словно становится легче дышать. Мысли о Разумовском, который есть где-то там, в родном Петербурге, греют душу и успокаивают голову. Где-то там, в коридоре, трещит рация, кто-то ругается сквозь мешанину звуков — обычный фон этого проклятого штаба. Но здесь, в душевой, хотя бы на минуту можно притвориться, что ты не в раскалённой пустыне, а где-нибудь на даче под Выборгом, где дождь стучит по жестяной крыше. В том уютном одноэтажном коттедже, который выбрал Серёжа. Холодная плитка въедается в лопатки Волкова, даже через футболку, противно напоминая, что расслабляться нельзя даже здесь. Всё равно что аварийный выход на высоте 9 тысяч метров — иллюзия безопасности.       Экран зажигается входящим вызовом. Конечно, Разумовский не упускает возможности набрать освободившемуся Олегу, едва завидев его в сети. С улыбкой, такой усталой, но искренней, Волков принимает звонок и тут же смахивает на видео, чувствуя практически болезненное желание увидеть Серёжу. Загрузка мучительно долго скользит по экрану. И вот резко, с подрагивающей картинкой всплывает лицо, сначала нечёткое и квадратно-пиксельное от слабого сигнала, но потом картинка становится резче. Серёжа. Кажется, он только что проснулся: волосы всклокочены, глаза слегка припухшие, ведь наверняка сидел допоздна в темноте перед ноутбуком.       — Оу, ты в душе! — выпаливает Разумовский, мгновенно раскрыв глаза максимально широко, чтобы не пропустить ни пикселя зрелища.       — Как видишь, — усмехается Олег, едва заметно, показушно закатывая глаза. — Даже не думай! Если ты пошутишь про «и без меня», я тебя заблокирую.       Серёжа куксится и надувает щёки, как хомяк, словно Волков ему не пошутить запретил, а дышать. Но на долгую обиду Разумовского не хватает, и уже через пару секунд счастливо улыбается, теряя остатки сонливости на бледном лице. Олег хрипло рассмеялся, почувствовав, как нелепое комфортное тепло разливается по груди под промокшей футболкой, даже утекая куда-то под лопатки, где до этого въедался холод. Эта ситуация ощущается поразительно нормальной, если бы не усталая нервозность Волкова, который постоянно держит окружающую среду под наблюдением.       — Ты выглядишь… измотанным. Когда последний раз спал? — Серёжа чуть наклоняется к камере, будто пытаясь разглядеть больше.       — Не лезет сон. Весь этот ад… не выветривается, — отмахивается Олег и снова смотрит на экран, на знакомые черты, на морщинку между бровей, которая всегда появлялась, когда Разумовский волновался. — А у тебя там? Как Питер?       — Мокро, — смешок. — Как и у тебя прям.       От такой весёлой реакции Волков и сам улыбается. Серёжа затихает на мгновение, его улыбка сменилась выражением сосредоточенной нежности, смешанной с лёгкой тревогой. Треклятая эмпатия. Он замечает тени под глазами Олега, напряжение в уголках губ даже через рябь экрана.       — Мокро, — повторяет Разумовский тише, уже без смеха. Его взгляд скользит по каплям, стекающим по шее Волкова, по мокрой ткани, прилипшей к ключицам. — Выглядишь… реально промокшим. До нитки.       — До нитки — это мягко сказано, — бормочет Олег, закрывая глаза.       — Холодно тебе? — неожиданно интересуется Серёжа, и вопрос звучит даже не как забота, а как приглашение.       — Нет, — открывая глаза, отвечает Олег хрипло. Он опускает взгляд на экран, на размытое, но такое родное лицо. — Наоборот… Как-то… Жарко стало.       Слова выходят неловкими и сдавленными. Волков ненавидит эту уязвимость, но сейчас она кажется единственным мостиком к чему-то настоящему и дорогому. Разумовский не отвечает сразу, только прикусывает нижнюю губу, а его взгляд, пристальный и темный даже через тысячи километров и плохой сигнал, становится невыносимо тяжёлым.       — Представляю, как холодная вода… скользит по коже. По шее… По груди…— каждое слово как прикосновение такое одновременно наглое, знакомое и наглое.       Голос Разумовского, полный обещаний и ощущаемых деталей, тёк прямо в сознание Олега, вытесняя пыль, жар, усталость. Остаётся только этот виртуальный контакт один на один, превращающий холодный душ в невыносимое пекло.       — Вижу, как ты дышишь, — голос Разумовского становится тише. — Вижу, как поднимается грудь… Вода течёт ниже… По животу…       Волков бессознательно сжимает телефон крепче, мокрые пальцы напрочь игнорируют влагу, бегущую по корпусу. Свободная рука непроизвольно сжимается в кулак на бедре, короткие ногти впиваются в ладонь. Сопротивляться? Зачем? Здесь, в этой холодной общей душевой, куда чудом ещё никто не дошёл, под вой рации где-то в коридоре, этот звонок — единственное, что не пахнет гарью и смертью.       — Что бы ты сейчас со мной сделал? — интересуется Серёжа с совершенно бесстыдными интонациями.       Слова не остаются незамеченными, заставляя кровь прилить к лицу Олега. Он моментально представляет себе эту картину и понимает, что устоять на месте просто невозможно. И принимает правила этой игры, сжимая кулаки.       — Если бы ты был здесь… — Волков шумно тянет носом воздух, потому что даже хриплое дыхание из динамика телефона будоражит до самых костей. — Я бы поставил тебя на колени прямо на холодную плитку.       Воображение тут же с готовностью дорисовывает на мутно-грязной плитке светлые костлявые колени Разумовского. Растрёпанный Серёжа, стоящий на четвереньках, определённо смотрелся бы развратно даже в общей душевой. Олег тяжело выдыхает, понимая, какой провокационный этот диалог.       — Помнишь, как я на тебя смотрю?       Волков чувствует, как по телу разбегаются мурашки, а волосы встают дыбом. Он помнит этот жадный взгляд голубых глаз, которым снизу вверх его буравит Разумовский. Каким-то непостижимым образом лицом Серёжа умудряется и наивно выспрашивать разрешение, и соблазнять ещё больше. Самое заигрывающее кокетство в мире.       — Помню, — Олег сглатывает слюну, не в силах контролировать порывы своих желаний, которые разрастаются внутри.       В трусах уже довольно тесно, а его член напрягается в ожидании прикосновений, которых ещё нет. Парень сильнее сжимает пах через одежду, представляя касания чужих длинных пальцев к его напряженному телу, член дёргается, пока капли смазки скользят по ткани белья. Перед глазами встаёт образ Серёжи: его тонкие, нервные пальцы, обычно ловко орудующие по клавишам, теперь двигаются с гипнотической медлительностью и точностью по его телу. Ладонь Волкова скользит по вздымающемуся животу, едва касаясь влажной футболки, опускается ниже, обходя самое чувствительное место, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Так, что каждое движение кажется одновременно пыткой и блаженством. Тело требует большего, грубее, быстрее, но голос в трубке неумолим.       — Медленно, — охотно командует Разумовский. — Очень медленно. Представь, что это моя рука. Мои пальцы. Как я это делаю, сначала легонько, почти не касаясь… только подушечками… по всей длине… Сверху вниз…       Промокшая ткань форменных штанов тяжелеет, едва отклеивается от бёдер. Олег скользит ладонью под мокрый пояс трусов, нащупывает твёрдый, болезненно чувствительный член. Прикосновение собственных пальцев заставляет его дёрнуться всем телом, а спиной сильнее прижаться к ледяной плитке. Волков прислоняется затылком к кафелю и прикрывает глаза так, что теперь чётко видит возникший образ Серёжи: голубые глаза, широко открытые, пожирающие каждое движение, влажные от воды рыжие пряди волос на лбу, приоткрытые губы, которые, Олег знает, сейчас наверняка слегка дрожат. С экрана на него смотрит Разумовский. Всегда смотрит с такой жадной сосредоточенностью, будто хочет впитать каждую деталь, каждый стон, каждое изменение выражения на лице Волкова.       — А теперь… головку, — голос Серёжи становится приглушённее и слышится возня простыни. — Круговыми движениями. Большим пальцем. Да… вот так.       Олег размазывает предэякулят по члену для лучшего скольжения руки, словно всей этой воды вокруг не хватает. Большой палец скользит по нежной, раскалённой плоти, надавливая чуть сильнее, вырисовывая круги, заставляя искры бежать по позвоночнику. Волкову кажется, что найти хоть какую-то опору в этом водовороте горячих ощущений просто невозможно. Пускай Олег и сидит, прислонившись спиной к стене, но всё равно ощущение, что он вот-вот упадёт в пропасть. Рука двигается медленно, с нарастающим давлением, скользя по чувствительной коже, собирая влагу — смесь воды из душа и собственной предательской смазки.       — А теперь обхвати крепче… Представь, что это моя ладонь. Я сжимаю тебя. Чувствуешь? Жму сильнее… Веду вниз… медленно… и вверх… быстрее… Да, Олег… Вот так… Дыши. Глубоко.       Кажется, у Разумовского самого сбивается голос и двигается рука где-то там за кадром. От этой мысли рука Волкова двигается теперь увереннее, сильнее, подчиняясь голосу, рисующему картины в его воспаленном мозгу. Короткого взгляда на экран Олегу хватает, чтобы заметить, что делает Серёжа.       — Ближе… — шепчет Разумовский. — Я чувствую твой жар… Чувствую, как ты пульсируешь у меня в руке… Ещё чуть-чуть… Ради меня…       Холод душа и жар внутри сплетаются в невообразимый клубок ощущений для Волкова. Олег тяжело дышит в трубку, и эти звуки — его прерывистые вдохи, сдавленные звуки — подливают масла в огонь. Мысль о том, что Серёжа видит, как он теряет контроль, видя лишь фрагмент картины, но понимая всё, делает ощущения только острее. Олег запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о плитку, и эта острая боль смешивается с нарастающей волной удовольствия.       — Да… Вот так, — хрипло одобряет Разумовский, заставляя Олега почувствовать, как по его телу пробегает новый разряд.       Волков напрочь забывает об осторожности, игнорируя факт, что вообще-то сидит в общей душевой. Его рука двигается быстрее, увереннее, крепче сжимая, а мокрые от воды пальцы скользят почти без трения. Олег представляет не просто взгляд Серёжи. Он представляет его здесь, на коленях перед ним, как Разумовский сам и предложил. Видит, как светлые ресницы опускаются, когда Серёжа наклоняется ближе, чувствует его теплое дыхание там, где сейчас работает рука. Видит, как губы Серёжи, всегда такие мягкие и умелые, приоткрываются в предвкушении… В ушах у Волкова уже звенит, смешиваясь с шумом воды и тяжелым дыханием Разумовского в трубке.       — Подними телефон так, чтобы я видел твоё лицо.       Олег с трудом поднимает дрожащую руку с телефоном, направляя камеру на лицо. В маленьком окошке внизу отображается он сам: мокрые волосы слиплись на лбу, щеки горят, а губы приоткрыты в немом стоне. Холод плитки въедается в лопатки, контрастируя с адским жаром внизу живота. Пальцы Волкова скользят по мокрой коже, движение вверх-вниз становится нестерпимо интенсивным, почти автоматическим.       Экран светится в полумраке душевой, освещая мокрые штаны, расстегнутую ширинку и смутный контур движущейся кисти Олега под мокрой тканью. Волков видит на экране только лицо Серёжи, но точно знает, что тот делает.       — Представь… — судорожно шепчет Разумовский, и его дыхание срывается. — …что мои губы сейчас на тебе…       Олег не может сопротивляться. Вернее, не хочет. Весь этот кошмар — пыль, жара, смерть, усталость — смывается не холодной водой, а этим голосом, этим взглядом через четыре тысячи километров. Воображение Волкова послушно рисует влажные, знакомые губы Серёжи и их мягкое, но настойчивое прикосновение к напряженной коже. Этот образ бьет током, и Олегу приходится сжать зубы, но стон все равно прорывается. Низкий, сдавленный, животный.       — Олег… — его имя, произнесенное тембром, который знал только Волков, звучит как самая нежная ласка. — Ты близко. Я вижу по твоему лицу. По тому, как твоя рука… Дай мне это увидеть. Прямо сейчас.       Это становится последней каплей. Олег кончает судорогами, горячими струями, которые тут же смывает холодный душ, смешивая с водой и унося к сливу. Спазм сковывает живот, выгибает спину дугой от холодной плитки, а затем Волков обмякает, сползая немного вниз по кафелю. Грудь вздымается, ловя воздух, пока сердце колотится где-то в районе горле. Липкую руку Олег опускает лежать около бёдер.       Холод плитки снова ощутим, возвращается неприятное ощущение прилипшей к телу мокрой одежды, но внутри так пусто и спокойно, как бывает после бури. Остатки напряжения растворяются, унесённые волной удовольствия, которое вызвал голос Разумовского, его взгляд и присутствие, пусть всего лишь виртуальное.       — …Боже, — выдыхает Серёжа после паузы своим хриплым, но донельзя удовлетворённым голосом. — Это было… невероятно. Всё нормально?       Только сейчас Волков замечает, что Разумовский тоже тяжело дышит, а лицо его на экране расслаблено, с лёгкой тенью усталости и… удовлетворения. Иллюзия присутствия Серёжи оказывается настолько сильной, что после неё реальность — душевая в пыльном, раскалённом аду, промокшие штаны, слабость в коленях — кажется ещё более чужой и жестокой. Но тёплый голос в трубке на секунду сделал этот уголок холодной душевой его миром. Единственным миром, который сейчас имеет значение для Олега. Чувство такое, словно он последние деньги потратил на вирт с дорогой моделью. Но самое лучшее это наблюдать разнеженного Серёжу.       — Нормально… — наконец отвечает Волков, но уже без прежней зажатости. — Даже хорошо.       Олег смотрит на знакомое, родное лицо с тенью усталости и странным удовлетворением в уголках губ. Разумовский выглядит так, будто только что сам пробежал марафон, а не наблюдал со стороны. Мысль, что Серёжа видел, что знал, что был частью этого момента, пусть и через тысячи километров плохой связи, заставляет тепло снова пульсировать где-то под ребрами Волкова.       — Правда… полегчало? Хотя бы капельку? — спрашивает Разумовский тише, внезапно становясь серьёзным.       — Полегчало, — честно признается Олег, а потом слова сквозят с совсем уж непривычной нежностью. — Ты… вытянул, как обычно. Наглый ты чертёнок.       — Ладно, герой. Тебе явно пора вылезать из этого ледяного царства, пока сосульки на ушах не выросли, — уловив настроение, весело отзывается Серёжа. — И… поспать попробовать. Хотя бы полчасика. Обещаешь?       — Попробую, — неопределённо обещает Волков, чувствуя, как тяжесть в конечностях намекает, что тело, хоть и неохотно, но всё же требует передышки.       — Береги себя.       Звонок заканчивается. Олег бессильно опускает голову, позволяя холодной воде стекать воде. Эйфория отступает, оставляя после себя пустоту, усталость и обострённое чувство реальности: холод, сырость, запах хлорки и плесени, далёкие голоса из коридора. И огромное расстояние до Петербурга.       Олег выключает воду, но не выходит сразу, позволяя каплям стекать по мокрой одежде, словно пытаясь смыть с кожи невидимую плёнку напряжения. Он натягивает мокрые штаны на влажное тело — плевать, на таком пекле высохнет мгновенно, да и вечером всё равно придётся переодеваться для очередного выезда. Сумрак коридора встречает Волкова тусклым светом аварийной лампы, а из открытых окон дует очередной порцией раскалённого ветра, несущего песок и запах гари.