Раскаяние

*** "Билли ..?" "Билли, это ты?" Нил заглядывает в темную, мрачную кухню. Нет, по-прежнему никого. Хотя на этот раз он был уверен, что чей-то голос звучал громче, почти слишком реально. Ему показалось, Билли наконец-то дома. Но нет. Опять. Нил скользит рукой вверх и вниз по дверному косяку и чувствует шероховатую текстуру на своей сморщенной ладони. Почему боги забыли его здесь? У него нет на это ответа. *** Нил до сих пор помнит, как 3 июля 1985 года Билли пошел в свою комнату из кухни в их доме на Черри Лейн. Он помыл посуду после ужина и тихо ушёл к себе. Это был последний раз, когда Нил видел своего сына. Сколько раз он проигрывал эту сцену в уме снова и снова, не поддается счету. Нил также помнит предчувствие, которое крутилось в его голове той ночью – что-то не так. Он ведь мог бы спросить Билли, всё ли в порядке. Он мог бы с ним поговорить. Он мог бы использовать менее строгий тон со своим сыном. Он мог сделать хоть что-нибудь. Нил мог бы, но не сделал. Он так хорошо помнит это чувство. *** Проходит вечность, и что-то необъяснимо меняется. Нил, как обычно, видит сон, но это другой сон. Он идёт по огромному пляжу Под ногами хрустящий песок Яркое солнце и ослепительно синее небо над головой – оно безбрежно раскинулось, насколько могут видеть его глаза, ни конца ни края. Он слышит звуки плеска воды, Целующей песок, И как волна, тихо шурша, откатывается прочь. День – прекрасен. Это такой прекрасный, удивительный день. Нил несёт тело. В его руках – тело ребенка. Нил смотрит вниз и видит лицо. Это Билли. Это его восьмилетний сын Билли. Его глаза закрыты В груди у него огромная рана, и он похож на ангела. И Нил несёт его К тому месту, где сверкающая вода касается берега. Его походка уверенна и сдержанна, это походка человека, который за всю свою жизнь ни в чем не ошибся. Шаги размеренны и тверды, и его ноги не подкашиваются под тяжестью безжизненного тела восьмилетнего мальчика. У самой кромки лазурной воды лежит узкий деревянный ящик. Гроб. Нил укладывает туда труп своего сына. Он видит крышку рядом с гробом, молоток и несколько железных гвоздей. Нил аккуратно кладет на него крышку и берет в руки молоток и гвоздь. Он знает, что он должен делать. Молоток опускается, и железо полностью заходит в древесину. Уважение Нил берет еще один гвоздь. Он входит плавно под громкий удар молотка. Ответственность Руки Нила спокойны, умелы и крепки. Он поднимает и вбивает третий гвоздь. Его движения неторопливы и точны. Неудачник Четвертый. Никчёмный слабак Пятый гвоздь. Ноешь как баба Шестой. У тебя Гвоздь. Больше нет Ещё. Матери. И ещё. Нил останавливается на секунду, чтобы послушать шум волн. Берет следущий гвоздь и с особой яростью забивает и его. Ты пидор, а не мужик Ещё один. Сплошное разочарование Последний гвоздь загоняется в крышку. И это мой сын!? Руки Нила тверды, как сталь. Он сосредоточен на том, что ему нужно сделать. Когда крышка прочно подогнана к гробу, он толкает его к воде. И тот легко скользит по золотистому, отутюженному волнами песку. Нил знает, что он делает здесь, на этом необъятном пляже, под ласковыми лучами равнодушного солнца, льющимися на него с небес. Нил знает. Он хоронит своего мальчика, Наконец-то. Правительство даже не позволило ему увидеть тело, прежде чем закопать его восемнадцатилетнего сына в землю. По крайней мере, теперь он может видеть об этом сны. Похоронить его как следует и попрощаться. Он может закрыть для себя эту дверь, которую не мог закрыть годами. Тысячелетиями. Нил почти благодарен за такое сновидение. Он подталкивает гроб ближе к воде, и когда тот достигает волн, он мягко соскальзывает в них и плывет. Сердце Нила вдруг останавливается. Вода, которая лишь секунду назад была красиво-голубой Как его глаза Насквозь просвеченной солнцем Внезапно становится красной Кроваво-красной Багряные волны уносят тело его сына прочь. Он отпускает деревянный ящик и смотрит на свои руки, залитые кровью. Кожу нестерпимо щиплет, хочется смыть с себя эту кровь Нет НЕТ Нил открывает глаза. ... Он всё ещё в сумрачной комнате, лежит в своей кровати. Он слышит ход часов на стене, монотонно тикающих и считающих понятие, которого здесь не существует. Всё тихо. Всё затхло. Всё душно. Нил чувствует, как его начинает пробирать дрожь, с головы до ног. Что-то изменилось, и он не встречает перемену с широко распростёртыми объятьями. Нил подносит дрожащие стариковские руки к лицу, чтобы посмотреть. Везде темно, но он всё же понимает, что на его руках нет крови. Его руки чисты. Его руки чисты. Он не сделал ничего плохого. Это точно. Однако Нил не знает, что делать с этой переменой, она пугает его, тревожит его воспалённое сознание ещё больше. Ведь он привык видеть один и тот же сон снова и снова – Билли, сидящий возле своей кровати с опущенными глазами, и он сам, пытающийся дотянуться до руки своего сына, прикоснуться к ней, отчаянно, настойчиво, безуспешно. Он привык к тому, что он тонет в чернильной пустоте, когда Билли открывает и поднимает неживые глаза и заливает все пространство посмертной клетки Нила удушающей чернотой. Всё это навевает на него ужас, но он к этому привык. Сон, который он только что видел, нов. И страх ещё неизведан. После всего этого времени, бесконечных ночей одного и того же видения, что-то изменилось. И это что-то его обмануло. То, что казалось шансом закрыть дверь, на самом деле повернулось совершенно другой стороной. Нил чувствует холод внутри, его пробивает озноб. Новый сон ещё более ужасен, чем тот, который ему обычно снится. Нил надеется никогда больше его не видеть. Он не хочет спать, спускаться в царство неподвластных ему видений. Он знает, что у него нет права голоса в этом вопросе. Он больше не может играть по своим правилам. Не в этом месте. Здесь его желания бессмысленны. Перемены настигли его и в этой заброшенной, застывшей плоскости. Нил понятия не имеет, зачем они пришли его истязать. Будто он и так недостаточно измучен. *** Проходит много ночей. Нил не знает точно, сколько, он больше не считает время. Нет смысла считать минуты там, где они не имеют значения. Если бы Нила при жизни спросили, что такое вечность, он, вероятно, отмахнулся бы от этого вопроса, задав встречный – зачем кому-то знать такую чепуху. Теперь вопрос не кажется таким абсурдным. Ведь вечность – вокруг него. Там на земле, всё остается неизменным – кто-то жаждет власти и денег, развязываются войны, люди умирают в неизмеримом количестве, пока другие становятся богаче и могущественнее, всё застыло в своём постоянстве. Жадность, ненависть, зависть и столько, боже, столько страданий. Некоторые более ясные души, светят добротой и любовью, но они не могут остановить Безвинные слезы детей, неспособные ничего изменить. Люди так ничему и не учатся, веками. Но Нил не осознает течения жизни, запертый в полумраке своей двухкомнатной квартиры. Он никогда не покидает её. Ему некуда идти. Ему нечего делать. Теперь его миром является слитая воедино реальность под названием Билли. Нилу ничего не нужно больше знать. Ему предстоит усвоить свой собственный урок. *** На неопределенный срок Нил снова возвращается к своему обычному сну, и вздыхает с облегчением. Он разговаривает со своим сыном, который сидит рядом с его кроватью, пытается взять его за руку и изо всех сил старается не утонуть в темноте, выплескивающейся из невидящих глаз Билли. В этом кошмаре он чувствует себя как дома. Всё знакомо, и всё известно. Но вскоре новый сон приходит вновь. Нил хоронит своего ребенка, он отпускает его в бескрайний багровый океан. Краски ещё более яркие, настолько мучительно яркие, что у Нила болят глаза, болят все внутренности. Болит и тянет сердце. Корячит пальцы, которые всё так же уверенно забивают гвозди в крышку гроба. Боли становится больше И больше. Мягкое солнце уже совсем не ласковое, оно жжёт, Выжигает. И то, как кровь разъедает кожу на его руках, становится невыносимым. Но еще невыносимее то, что Сон уже больше никуда не исчезает. Он остаётся. Приобретает новую форму. Руки Нила, закрывающие крышку гроба, поначалу такие уверенные и сильные, начинают ощущаться такими слабыми, такими беспомощными, и ярь и праведность, с которыми Нил забивает гвоздь за гвоздем в деревянный ящик, где лежит тело его единственного сына, становятся всё тоньше и тоньше, как бумага, которая вот-вот порвётся. Перед тем, как загнать очередной гвоздь в крышку гроба, Нил начинает Сомневаться. Медлить. Свои же слова ложатся на него бременем. Нил не хочет нести весь этот груз. Ведь если день настолько прекрасен, то почему он тратит его на нечто столь ужасное? Он не может найти ответ. И сон развивается дальше. .. Сколько раз Нил отдавал тело Билли кроваво-красному океану? Он потерял счет. В этом непрекращающемся существовании нет смысла что-либо считать. Тысячи? Сотни тысяч? Миллионы раз? .. Он не знает. Но есть одна вещь, которую он начинает болезненно осознавать – он видел этот сон достаточно раз, чтобы позволить ему что-то сломать внутри него. Нил знает, что в какой-то момент он перестанет произносить свои хорошо выученные слова. Уважение, ответственность, неудачник, разочарование, нет матери, нет матери, у тебя нет матери .. Он перестает произносить эти слова и вместо этого начинает дольше смотреть на лицо Билли. Он замечает мелочи, на которые раньше никогда не обращал внимания. Какие мягкие волосы у маленького мальчика. Какие длинные у него ресницы. Россыпь мелких веснушек на ангельском лице. Так много мелочей. Замечает, что линия подбородка Билли очень похожа на его собственную – твердая, волевая, упрямая. Он видит, каким невинным выглядит его сын. Ему восемь лет. Лицо у него еще совсем детское. Худенькие руки, выпирающие коленки, хрупкие ключицы. И рваная, глубокая рана, грубое месиво – во всю детскую грудь. Нил просто держит его в руках Затем кладет его в гроб и продолжает глядеть. Он отныне не берет в руки молоток и не касается гвоздей. Он не поднимает крышку, чтобы приладить её на деревянный ящик. Ему не хочется сталкивать гроб в темно-кровавые воды молчаливого, безучастного океана. Он не хочет, чтобы его руки были в крови. Нил не хочет отпускать своего сына. .. Пока однажды он никуда и не кладёт тело Билли. Продолжает держать его на руках, стоя на коленях на песке. Отчаянно желая лишь не отпускать. Если жизнь единственна и драгоценна, почему он потратил её всю — на злобу? .. Он задаётся вопросом, что это за зияющая рана на груди его сына. Какой была его смерть? Официальные лица заявили, что он погиб в том огромном пожаре в новом торговом центре, спасая группу детей. На него что-то упало? Что-то вроде балки? Похоже, что-то раздавило ему грудь .. пронзило её. Нил может только гадать. Он хочет знать правду. Он хочет знать, как умер его единственный сын. Это его право как отца, не так ли? Нил продолжает смотреть на чистое лицо маленького Билли, продолжает подбирать разные слова – другие – которые он мог бы сказать своему сыну. Что-то отдается эхом в голове Нила, ворочается в его сердце, так неудобно, так стыдно, что жарко .. обжигающе жарко, тянет хворью, тянет .. прорывается, выцарапывает дорогу. Он смутно помнит то время, когда сам был маленьким мальчиком. Это его собственный плач эхом отдается в его сердце. Нил плакал только тогда, когда был маленьким ребенком. Даже тогда ему не разрешали этого делать. Его учили не плакать. Долго, методично дисциплинировали. Ему кажется, что с тех пор он никогда в своей жизни больше не проливал слез, ни о чем и ни о ком. Но сейчас оно ворочается и ползет вверх. Что они с тобой сделали, сынок? Что я с тобой сделал? Нил продолжает повторять вопрос и держать Билли на руках. Продолжает смотреть на его умиротворённое лицо. Нил понятия не имеет, сколько раз он просыпался, дрожа от этого видения, от ощущения мертвой тяжести на своих руках. Но он знает, но видел это достаточно раз, чтобы позволить ему что-то окончательно сломать в себе. И в этот момент он слышит свои собственные слова Прости. Прости меня. На вкус это не похоже ни на что, что Нил когда-либо чувствовал раньше. Это вкус Неприподъемной вины. .. Сначала Нил думает, что это даже не его голос. Не он говорит те слова. Они приходят как призрачный порыв ветра И исчезают так же бесшумно, незаметно. Как тень. Нил никогда ни о чем не сожалел и никогда не просил прощения. Никогда никому не говорил подобных слов. Какая-то ерунда, на самом деле. Зачем ему? Ведь он не совершил ничего плохого. Он ни разу при жизни не сказал сыну слова прости. Нил старался сделать всё, что мог, воспитывал его, пытался наставить Билли на путь истинный. Бред. Ему не о чем сожалеть. Слово кажется чуждым, оставляет горечь во рту, свинцовую тяжесть на языке. Привкус, который он не может смыть. Нил внезапно опять полон злобы. Потому что, если он всё сделал правильно, с какой стати чувство вины лезет в его сердце? Он не собирается падать перед ней на колени. Нил впускает ярость, позволяет просачиваться сквозь его поры. Точно так же, как он делал это много раз, когда был жив Его слепящий гнев находил выход в лице его маленького сына. Нил бьётся в агонии, но теперь ему не на кого излить свою злобную бурю. Он стучит в стену и топает по скрипящему полу, грозит слабыми, немощными кулаками небу, которого он не видит, и он так страшно зол. Он так долго ждал сына, только чтобы увидеть этот глупый новый сон? Что он сделал не так? Почему он так страдает, почему не может обрести покой? Почему его наказывают, и конца наказанию не видно? Чем он заслужил эту бесконечную пытку? Сон уходит. И Нил перестает видеть сны. Он вообще не может заснуть. Просто проводит ночи, лежа на на кровати, которая служила ему смертным одром, бездумно глядя в потолок. Усталые глаза прослеживают трещины на старой, облупившейся краске. Без мыслей Но и без лёгкости. С тяжелым, каменным сердцем. Так даже хуже. Будто совсем нет надежды, и нечего ждать. Нил может злиться сколько угодно, но ему всё равно нужно увидеть своего единственного сына. Он продолжает ждать, лишь только бы услышать голос Билли. Но голоса не слышно в его пустынной квартире. Нил зол, Однако, гнев больше не наполняет его, Он оставляет его пустым. Нил должен увидеть своего сына. И до этого момента он не сможет успокоиться. Он так устал. Он хочет вернуть те сновидения. Ему хочется продолжать смотреть в тот кухонный угол в ожидании увидеть силуэт Билли. Он жаждет получить хоть крошку надежды, как человек, умирающий от голода. Он уже мертв, он за пределами смерти. Ему просто нужно вернуться к тому, что у него было. *** Проходит еще вечность, прежде чем Нил осознает Ярость не поможет ему. Она на помогла ему и тогда. Он только оттолкнул своего сына. Точно так же, как он делал тысячи раз, когда они оба были живы. Нил закрывает глаза. Слова даются ему легко. Он знает, что ему нужно сказать, что он хочет сказать. Он шепчет Прости меня, Билли. И проваливается в сон. *** Нил вновь на огромном пляже. День великолепен. Везде теплое солнце и спокойная бирюзовая вода, насколько хватает глаз. Нил держит нескладное тело восьмилетнего сына с рваной раной в груди в своих бессильных руках. Он должен отнести его к океану и положить в гроб, но он этого не делает. Вместо этого он сидит на песке, крепко обнимая бездыханное тело мальчика. И разговаривает с ним Повторяя одни и те же слова Их всего три. Прости меня, Билли. Чем больше он повторяет их, тем больше боли разрастается внутри, разрывая его на части. Нил просыпается со слезами на старых щеках, прокладывающих себе дорогу в замысловатом узоре морщин на его коже. Он не помнит, когда в последний раз по его суровому лицу текли слезы. Отныне, Нил плачет каждую ночь. Он плачет по своему сыну реки. И безмерный океан. Прости меня, мой мальчик. *** "Билли?" "Билли, это ты?" Нил слышит скрип входной двери. Он слышит чьи-то шаги. Сначала он думает, что уши его подводят. Это что-то новое. Он не помнит, чтобы раньше слышал звук шагов в своей квартире. Нил приподнимается в своём кресле. Он уже так долго мечтает о спокойствии. Он слышит шаги, и его сердце переполняется надеждой. Слышит звон посуды на кухне. Эти звуки знакомы. Нил слышал их уже так много раз. Сколько песчинок на солнечных пляжах безбрежного могучего океана. Океана, который так любил его сын. Нил всегда относился к этому с презрением, никогда не присоединялся к Билли, когда он в детстве ходил на пляж, сломал доску для серфинга, увез его от океана, от солнца. От свободы. Забрал Билли из его жизни и передал прямо в гостеприимные объятия смерти. Нил слышит знакомый голос, доносящийся из кухни. Это определенно его сын, Нил узнал бы его из миллиарда голосов. Он встаёт на нетвердые ноги, идет на кухню, старый одинокий человек, забытый всеми, и всеми богами. Звук перезвона посуды усиливается. Нил осторожно заглядывает на кухню, дыхание застревает в горле, он почти улыбается, он так взволнован, как маленький ребенок в свой день рождения. Возможно, силы, удерживающие его здесь, решили, что с него достаточно. Продолжает позвякивать посуда, и он чувствует чье-то присутствие. Он медленно заглядывает за холодильник. Его сердце вот-вот разорвется. Билли .. Никого. Снова. Только оглушительная тишина одиночества на целую вечность. На бесконечность. Нил послушно разворачивается и с упавшим сердцем идет к своему креслу. Он знает это наизусть. Ему нужно сесть, ему нужно отдохнуть. Он так устал. Истерзан. Но злобы больше нет. Он заслуживает всё это. И он не ропщет. ***