2.

«Покажите мне психически здорового человека, и я вам его вылечу»

К.Г. Юнг

Стена напротив была не самым увлекательным объектом для наблюдений, но иных развлечений не предполагалось. Девушка, расположившись на жестком, пружинистом матрасе перебирала ниточки, торчащие из марлевой повязки, намеренно касаясь болезненных ран. Черт. Это уже второй случай за неделю, когда её запирают. В понедельник, объявили наказание вследствие поимки на ночном променаде. Ну как им объяснишь, что припрятанные сигареты, негоже курить прямо в этих «царских» покоях? Впрочем, пачки «Ротманса» она все же лишилась. Престарелый охранник оказался не таким слепым как ожидалось, нашел её тайник, расположенный между колонной и стоковой трубой. Температура в палате не превышала пятнадцати градусов, от чего все конечности скрутило колючим холодом. Свет был выключен, а утреннюю тишину прерывал лишь звук стекающих капель из ржавого крана в уборной. Это сводило с ума, без преувеличений. И все из-за долбанных санитаров, что только завидев кровь, ринулись на неё с визгами о нарушении установленных правил. Хотя, нет. Настоящей причиной для отбывания этого бестолкового наказания послужил тот придурок, занявший её место. Каждый день, на протяжении полугода, она сидела именно за этим столом. Он был наиболее отдаленным от входа, и в тоже время позволял насладиться пусть и несменным, но вполне приятным видом из окна. Вчера распорядок нарушился, одним лишь присутствием незнакомого парня, что с нескрываемой наглостью восседал на её излюбленном стуле. Возможно, кому-то покажется, мол повод незначительный, явно не заслуживающим таких бурных реакций. Для неё всё было иначе. Относительная терпимость пребывания в этом кошмаре, заключалась в крупицах, или даже песчинках, небольших удовольствий, что она могла выжать из окружающего хаоса. Среди них был холодный душ ранним утром, что систематически напоминал — она по прежнему жива, и всё ещё облечена в это слабое тело. Яблоки, спело-красные, что подавали на завтрак трижды в неделю. Книги, что изредка удавалось выцепить из тени общей гостиной, дабы насладится чтением в одиночестве. И её место. Точнее, одно из — шатающийся столик в просторах белой столовой. Как только один из этих столбов, её гарантированного спокойствия, подвергался угрозе — разум затмевало тревожной пеленой. Лия понимала, это ненормально. Осознавала, что круг её сознания сузился до невероятно маленькой точки — существования в психлечебнице Соловьева. Однако, выхода из этой ограниченности она не находила. Последний месяц стал особенно тяжким. На орбите этой небольшой вселенной, Волконская считалась чертовски удачливой — палата её проживания была рассчитана всего-лишь на двух человек. Еще и личный санузел вдобавок, ну чем не пятизвездочный курорт? Спасибо, папочке. Но, это не столь важно. Делить свое жилище довелось с человеком, что казался наилучшим вариантом для соседствования. Кира, тихая и скромная, появилась в дверях этой комнаты на второй недели её госпитализации. Девушке, с потухшей искринкой в глазах, было чуть меньше самой Лии — девятнадцать лет. Держать дистанцию в угнетающих реалиях больничных будней, было бы непростительной глупостью. Новоиспеченные соседки быстро нашли общий язык, объединенные схожим диагнозом и юным возрастом, они стали неким утешением друг для друга. По крайней мере так думала Лия. Пока в один день, открыв скрипучую дверь их убежища, не увидела распластанное, безжизненное тело подруги. Кира повесилась. Неведомым образом, очевидно приложив немало усилий, повесилась на порванной простыне, зацепившись за высокий карниз. Ступор был недолгим. За ним не последовали слезы, истерики или горькие сожаления. Ведь она прекрасно её понимала. Понимала, что остановить это неуемное рвение к саморазрушению было невозможно. Его не искоренить, ни новомодными лекарствами, ни дурманящим алкоголем, и уж тем более долгими сеансами психотерапии. — Подъем! — крик медсестры, Лидии, отдавал гулким эхом по всему коридору. Ключ неспешно проворачивается в замке, вынуждая блондинку встрепенутся в ожидании. Наконец-то, восемнадцать часов томительного заточения окончены. — Ну что, бунтарка, — рыжеволосая женщина заглянула на порог, — будем надеятся, что концертная программа окончена? Девушке чертовски хотелось закатить глаза, и послать её куда-подальше. Но, она принимает правила этой игры. Улыбка натягивается, превозмогая мышечную боль в скулах. С деланным спокойствием блондинка отправляется на выход. Если верить её расчетам — сегодня четверг, а значит на завтрак ожидались горячо-любимые яблоки. Чрезмерно большая пижама сползает с одного плеча, когда она с трепещущим предвкушением подбежала к столу нагроможденному кружками чая, и вазами уже переспевших фруктов. Карий взгляд скользит по всей поверхности. Слегка протолкнувшись между болтающими пациентами, она лишается остатков мечтаний. Привычная посудина пустовала. Рядом стояла тарель, все еще полная, кислых, зеленых яблок. Нет, нет, нет. Сегодняшний день просто обязан стать лучше вчерашнего. А для этого ей необходимо поесть, хоть что-нибудь, но желательно сахаросодержащее . Каша была отвратительна, как на вид так и на запах. Ладони сжимаются в кулаки, короткие ноготки врезаются в кожу, и тогда она ощущает — на запястьях вновь открываются сочившиеся кровью порезы. Взор мечется по необъятным просторам столовой. Кто, блять мог разобрать целую миску яблок, за каких-то жалких пятнадцать минут? Почти на каждом подносе пестрело пятно красного фрукта, но это была незначительная малость, по сравнению с тем, что бросается ей в глаза. Предпоследний столик, возглавлял тот самый придурок, с копной взъерошенных кудрей, а перед ним сверкали алым блеском, четыре идеально-ровных яблока. Остатки терпения иссякают в момент когда отчетливый хруст откушенного плода звучит, нарочито громко, будто специально вливаясь ей в уши.

***

Ну и дерьмо. Овсянка на воде определенно была самым мерзким, что ему доводилось пробовать за последние годы. Даже бухая в дрызг мать, готовила лучше. Откинув ложку обратно, в серую, вязкую жижу, парень отодвинул тарелку подальше. Полночи он не спал. Не то чтобы ему не хотелось, скорее наоборот. Однако, находились весомые, мешающие факторы. Со вчерашнего дня, Туркин делит палату с ещё двумя пациентами: мужик, лет эдак под сорок — Владимир, на первый взгляд даже вменяемый, и худощавый парнишка в смешных очках — Арсений, молчаливый и совершенно безобидный. Так вот, этот самый Володя, начав от полуночи, заходился бесконечными рассказами о своей службе в армии, гоготая и распинаясь бородатыми анекдотами. И все бы ничего, только болтал он без умолку прямо во время сна. Первый час это нагнетало до жути: кромешная темнота, поскрипывающие половицы деревянного пола и бормотание мужского баса. Однако, скреблющую опаску быстро сменило жгучее раздражение. Валера не отличался терпимостью, а после обедней сцены с безрассудной девчонкой, только больше возжелал вымещения своих гневных порывов. Прилетевшая в мужика подушка, никак не спасла ситуацию. Оставалось терпеть, досадно стиснув зубы. Кровавое Л И Я, вновь замерцало перед глазами, когда красное яблоко столкнулось с передним рядом зубов. Словно по щелчку пальца, от одного лишь его воспоминания, этот блондинистый вихрь, вновь материализовался над головой. Что, блять ей надо? — Только не говори, что этот стол тоже твой. — сарказм так и плещет, пока сладость яблочного сока растекается во рту. Зеленый взгляд вновь осматривает девушку, вчерашний день не внес изменений. Только синяки под глазами, стали еще отчетливее проглядыватся на контрасте бледной кожи. Она молчит, все внимание приковано к его подносу. — Полакомишься зелеными, — бесцеремонно хватает три фрукта у него из-под носа, быстро занимая соседнее, уже очевидно — её место. Не сказать, что эти хреновы яблоки были ему жизненно необходимы, но и без того паршивое настроение принимает новые, гневные обороты. — А ты не приахуела? — наблюдает за тем как девушка тщательно протирает украденное о ткань штанов, неотрывно пялясь в окно. Будто и вовсе утратила интерес ко всему окружающему. Вопрос так и витает в воздухе неотвеченным, между столов снует пышных размеров женщина, оставляя на каждом какое-то блюдце с таблетками. Несколько секунд, Туркин сверлит взглядом круглые, розовые пилюли. Нет. Эту херню он точно жрать не будет. Стремительно поднявшись, делает несколько глотков крепкого чая, подхватив ту самую тарелочку, с громким звоном роняет на деревянную поверхность столешницы, прямо около блондинки. — Угощайся. Тебе нужнее. — фирменный чеширский оскал, должен был стать финальной точкой в их разговоре. На миг, её темные омуты задержались на лекарстве, однако не заинтересованный взгляд скользит выше, обращая внимание к его лицу. Валера, уже в пол оборота, намеревался покинуть это "разлюбезное" общество, но движение прерывает вопрос, прозвучавший негромким голосом в спину. — Ты, что… нормальный? Непроизвольно замирает, затаив неровное дыхание. Фактически, она права. Но знать ей этого не обязательно. Нацепив максимально равнодушное выражение на лицо, парень оборачивается, делая шаг назад. Лия уже стоит перед ним, чуть-ли не вплотную упираясь своим маленьким носом в его шею. Слегка опешив от такой неожиданной близости, Туркин отпрянул. — Ты не похож на больного — пристально рассматривает черты напротив, и ему только и остается, что делать тоже самое. Девичья кожа, казалось не хранила в себе ни единого изъяна: светлая как первый снег и наверняка чертовски мягкая. Проморгавшись, ненадолго отводит поплывший взгляд, в попытках унять череду несуразных мыслей. — Впрочем, это неважно — вкрадчивый голос, не иначе как вводит в транс, — когда ты отсюда выйдешь, от нормальности не останется и следа. Уголки пухлых губ растягиваются в улыбку, а солнце заплясавшое в окно подсвечивает длинные локоны золотом. — Если выйдешь. — добавляет чуть тише. Невинный образ внешнего облика виделся ему абсолютным диссонансом на фоне её безумия. К черту, этот бред. Он выберется отсюда. Это определенно произойдет, и даже быстрее чем она может предположить. Осталось лишь придумать как.

***

— Присаживайтесь, не стесняйтесь, Валерий. — улыбка врача попыталась изобразить распологающее добродушие. Выходит посредственно. Как бы Туркину не хотелось, но посещения этих псевдо-лечебные сеансов не избежать. Стул уже ощущается не таким удобным, но парень и не пытался принять удобную позу - привычно расставив ноги, сложил руки в замок. — Начнем с простого, — ручка скользит между смуглых пальцев, — когда вам поставили диагноз? Турбо едва сдерживает тяжелый вздох. Впереди ожидала череда отъявленной лжи. Беспокойство не возимело места в сознании парня, вранье сопровождало его напротяжении всей жизни, так что очередной перформенс по изливанию клеветы, обречен на успех. — Классе в десятом. Пускай довольствуется краткими ответами. Пытливый взгляд исподлобья сопровождает каждую секунду, но Валера не поддается. Не моргая, так же пристально глядит в ответ. — Лечение проходили? — сделал первую пометку. — Назначали. — позволяет себе усмехнуться — Но, я откровенно ложил на это предписанное. Соловьев вторит его усмешке, и неспешно откидывается в кожаном кресле. — Оно и видно, молодой человек. Он понимает, чудо-лекарь непрозрачно намекает на приписанные ему убийства. Да и плевать. Просто проигнорирую. — Проставьте галочки в этом бланке, напротив пунктов, которые могли бы сопоставить с собой. Перехватив со стола листок, Валера принимается быстро читать содержимое, бегая взглядом между печатными буквами. Поскорее бы отделаться. 1. Пренебрежение нормами, правилами и обязательствами. Галочка. Очевидно, он ведь не шаблонный раб этой псевдо-социалистической системы, что лишь убивала рядовых граждан. 2. Безответственность на работе или в учебе. Галочка. Он готов признать, учеба отошла на второй, а скорее даже на последний план, как только появилась улица, и все из неё вытекающее. 3. Лживость, мошенничество или манипулятивное поведение. Скрипя зубами, ставит галочку. А кому сейчас легко? На завод идти — гиблое дело. Приходится изворачиваться в попытках заработать на будущее. Валера надеялся, что оно у него всё ещё есть. 4. Раздражительность и агрессивность, склонность к дракам. Галочка вырисовывается жирным шрифтом. Отрицать бесспорные факты не разумно. Этот пункт всецело отражал его поведение в социуме, и зазрений совести он уж точно не испытывал. Что плохого, в выражении своих эмоции? 5. Отсутствие раскаяния за причинение вреда другим. Последний пункт. Это однозначно не о нем. Сознание навязчиво подкидывает образ Марата. Лицо его, убитое горем, смотрит с нескрываемой ненавистью. Нет. Этот мелкий Суворов, пожинает плоды своих же опрометчивых поступков. Туркин не успокаивал себя, он определенно точно знал - пустил бы все на самотек, закрыл глаза на беспечную наивность Марата, всё бы закончилось еще хуже. Пострадал бы весь Универсам. Я не виноват, значит и раскаиваться не в чем. Поле остается пустым.