8.

«С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, — ко злу.»

Пожелтевшая с годами лампочка, беспрерывно мигает, отчего перед глазами мелькают яркие, слепящие пятна. За окном, талыми сугробами проглядывались последние остатки снега. Зима совсем на исходе. Оторвав увлеченный взор от мрачного вида, девушка заново концентрирует слух. — …таким образом, при остром стрессе активизируется симпатическая нервная система. Это приводит к выбросу адреналина, учащению сердцебиения, повышению артериального давления. Сегодня по расписанию групповая лекция. Половину она прослушала, очевидно обеспокоенная размышлениями посущественнее бесполезной болтовни Софии. Два дня назад, состоялся весьма неоднозначный диалог с Валерой. После которого она успешно отправилась на назначенный сеанс к Соловьеву. Все сорок три минуты блондинка с невиданным усердием пыталась разглядеть в мужчине признак, да хоть малый намек на подтверждение своих догадок. Однако, никаких странностей она не заметила, врач был ровно таким же как и обычно: дотошным, излишне учтивым, но все же, казался сосредоточенным на диагнозе и плане её лечения. Задавал свои извечные вопросы, о травмирующих событиях жизни, и в который раз менял назначаемые препараты и дозировку. После третьей смены антидепрессантов, девушка перестала запоминать эти медицинские термины. Просто пила, что дают, в надежде на результат. Ну и конечно же, в педантичной манере резюмировал свои умозаключения в обветшалый блокнот. Но должна же быть зацепка? Волконская понимала, дневник Киры уж точно не случайным образом оказался у него в кабинете. Тут Валера был прав, несмотря на видимую любезность, было в Леониде Яновиче что-то такое…. явно выбивающееся, сквозящее за этим дружелюбным фасадом. — …из этого следует, что одной из лучших техник для подавления панических атак будут дыхательные практики. — перебивает мелодичный голос Софии. А вот и тема лекции. Может и не такая уж бесполезная, стоит прислушаться. — И как это выглядит? — лениво прозвучал вопрос от Жени, что чуть-ли не засыпая на стуле, рассматривала свои ноготки. Психолог отрывается от напечатанного конспекта, переводя внимание к пациентке. — Это должно быть глубокое, диафрагмальное дыхание. Также можно задействовать методику мышечной релаксации, когда мы сначала напрягаем все тело, а после, так же резко расслабляем. В углу, замыкающем полукруг их импровизированного ряда слушателей, прозвучал хриплый смешок. — То есть, по факту в момент приступа, человека стоит заткнуть, тем самым вынудить задержать дыхание? — его голос источает это гребанное ехидство. Кулаки непроизвольно сжимаются, пока девушка пытается даже не смотреть в его сторону. Она знает, что этот придурок пытается сделать. Вывести её на эмоции. Напомнить, блять о том, как его наглые губы касались ее собственных. — Своеобразная формулировка, но да. — отвечает психолог, в завершение занятия. Каждым сантиметром напряженного тела, Лия чувствует его пристальный взгляд. На короткое мгновение поддается, сталкивается с непробиваемым взором, необычайно-ярких, зеленых глаз. Это действует соразмерно удару под дых. Его поза, уверенная и расслабленная. Всей своей внушительной фигурой он развалился на хиленьком стуле, откинувшись на спинку, широко развел ноги. Крепкие руки сложены в замок, а длинные пальцы отбивали какой-то хаотичный ритм. И все это, конечно же приправляется ядовитой ухмылкой, как только он замечает ее откровенные разглядывания. Тем не менее, Туркин добивается своего. У неё окончательно едет крыша, ведь все о чем приходится думать, это его чертовы руки, с этими проступающими венами и узловатыми пальцами. Теми-самыми, что совсем недавно беззастенчиво касались её между ног. Волконская чувствует как к лицу приливает жар, щеки наверняка заалели в ответ на эти волнующие воспоминания. После того случая, девушка все никак не могла привести свой рассудок в прежнее состояние трезвости. Ранее с ней такого не происходило. Все что она знала — это два невинных поцелуя на школьной дискотеке, с тем-самым Дамиром. Однако, одноклассник никогда не прибегал к такой наглости — коснуться её откровеннее положенного. Да и в целом, Лия не пылала жадным интересом ко всем этим, подростковым перипетиям страстей. Одно время, даже думалось, будто парни и вовсе не являются предметом её интереса. Но нет, блять. Теперь она сидит, как жалкая разратница, стыдливо сжимая собственные бедра от нахлынувшей волны возбуждения. От взгляда Туркина никуда не деться, он словно улавливает каждое движение, упивается каждым вздохом и каждым взмахом ресниц. Разглядывает как открытую книгу. И ухмыляется. Так чертовски самодовольно и до нельзя нахально. Как она до этого докатилась? Парень явно дал понять — он не тот с кем стоит шутить. Если верить словам Валеры, и тому что твердят окружающие — он убийца. И все же, это не останавливало её глупого, безнадежного тела. Сделав несколько глубоких вздохов, рьяно сжав в кулак цепкую ткань пижамы, Волконская освобождается от наргянувшего наваждения. Соберись, тебе нужно поговорить с Софией. — София Таировна, можно вас на минутку? Пока все расплываются по разным углам комнаты, намереваясь найти занятия поинтереснее, блондинка приближается к психологу. — Слушаю — произносит женщина, осматривая её слегка обеспокоенным взглядом. Они стали чуть поодаль дверей, дабы не заслонять проход. — Возможно это несвоевременно, — переминается с ноги на ногу, — но у меня есть несколько вопросов о Кире. Черные брови вскидываются в удивлении, рука женщины касается ее тонкого предплечья, отводя подальше от скопления людей. — Офелия, твоей подруги не стало уже несколько месяцев назад, к чему этот внезапный интерес? Девушка прикусывает губу, пальцы слегка путаются между собой, пока она перебирает подол хлопковый рубашки. Однако, взор настойчивый и неотрывный. — Скажите, в последнее время вы не замечали за ней ничего странного? — проговаривает на выдохе, — Может её беспокоило что-то, или кто-то? — звучит уже тише. Янтарные глаза напротив сверкнули нечитаемой эмоцией, схожей на яркую вспышку возмущения. — Ты заставляешь меня переживать, — с нарочитым интересом заглядывает ей в лицо, — ты давно принимала лекарства? Волконскую пробирает раздражение. Ей нужна информация а не эти надоедливые нравоучения. — Так вы ответите? — цедит с недовольством поджав губы. — Я не вправе разглашать какие-либо данные о своих пациентах. — присекает строгий тон. — Скажу одно, Кира была глубоко больной девочкой, то что произошло… как бы ужасно не звучало, это было предсказуемо. Такой ответ ее не устраивает. С трудом сглотнув, Лия скрывается от переживательного внимания карих глаз. Направляясь к выходу из гостинной её ловит крепкая хватка, удерживающая за плечо. — Да ты просто гений, — шипит на ухо грубый голос, — могла сразу к Яновичу с такими вопросами завалиться, м? В ней пылает бурлящий огонь протеста. Резко развернувшись, встречает его озлобленный взгляд, нацеленный прямо на её лицо. — Мне казалось мы поняли друг друга, — старается сохранить никчемные остатки спокойствия — не лезть в мои дела. На мужском обличии рождается нездоровый оскал, а давление на хрупком плече лишь усиливается. — Трудно игнорировать твою бесконечную глупость, — чуть согнувшись, нависает над девичьим силуэтом, — продолжай в том же духе, и скоро окажешься рядом с подружкой. Жгучая смесь обиды и негодования пробирает Лию до самых костей. Она не нуждается в его оценке, но почему-то прозвучавшее замечание хлестко резануло прямиком по её уязвимостям. — Возможно ты не заметил, — обхватывает тяжелую руку своей ладонью, с намерением свободится. Соприкосновение с его горячей кожей незамедлительно пускает удар тока по венам. — но, именно к этому, я уже давно и стремлюсь. Четко очерченные скулы сжались еще сильнее, желваки проступают на его яростном лице. Произнесенная реплика возымела эффект — стальная хватка разжалась. В полном смятении она покидает шумное пространство гостиной. Чуть-ли не пробегает по одному из множества коридоров, когда в спину прилетает женский голос. — Волконская, притормози! — эхом разносится ворчание Лидии. Блондинка останавливается, стиснув зубы оборачивается с немым вопросом на лице. — Отец твой приехал, повидаться хочет. Блять.

***

Быстрый шаг заменен на медленный, чуть ли не черепаший. Какого черта ему нужно? К девушке постепенно и настойчиво подкрадывается паника. В суматошной голове пролетают воспоминания, о том самом дне, когда она впервые попала в клинику Соловьева. Её даже не спрашивали. Едва Лия очнулась после существенной потери крови, с кривовато заштопанными руками, её увезли. Из областной Казанской больницы, прямиком в эту забытую миром дыру, по непреклонному указанию батюшки. С тех пор прошло более чем полгода. И это первая встреча за эти семь с половиной месяцев. Петр Игнатьевич Волконский возвышался своей рослой фигурой посреди центрального коридора. Его взгляд, абсолютно непоколебимый сразу же находит ее. Сократив расстояние до двух метров, девушка останавливается. — Здравствуй, Офелия. Она шумно сглатывает. Отец всегда называл её исключительно полным именем, не отклоняясь от собственного пристрастия к произведению Шекспира. — Привет. — звучит хрипло, почти не слышимым голосом. Его темные, идентичные её цвету, глаза, проходятся с головы до ног, демонстративно рассматривая сжавшийся силуэт. — Выглядишь неважно. Из девичьих уст рвется судорожный смешок. Он издевается? — Благодаря тебе — смотрит прямо, уже не скрывая эмоций. — Это для твоего же блага, — мужчина подходит чуть ближе, — будь ты здорова, в полной мере осознала бы мой поступок. — Уж извольте, — внутри буквально сгорает неистовым пламенем ноющая обида — я никогда не постигну такой жестокости к собственному ребенку. Петр прерывает этот колкий зрительный контакт. Тяжело выдыхает, параллельно поглядывая на стрелку наручных часов. — Да вали уже. И можешь больше не появляться. Горло саднит от нахлынувшей горечи. Наблюдая за собственными отцом, она не могла понять только одного — почему все так? Чем она заслужила? Как только девушка делает первый шаг по направлению к своей комнате, его голос звучит громче обычного. — Ты ведь до сих пор не знаешь, что произошло с твоей матерью. Слабые руки начинает заметно потряхивать. Все что Лия знала о маме, это жалкие крупицы из бабушкиных рассказов. Майя — обладательница весеннего имени, и неукротимого нрава, была прирожденной спортсменкой. Давала надежды на будущее отечественной, художественной гимнастки. Конечно же, до появление Офелии на свет. И это буквально вся информация которой её наделили. Ни где она, ни подробностей её жизни, ни-че-го не удавалось узнать. Было только имя, и парочка выцветших фотографий. Когда юная девочка, с восхищением разглядывала черты собственной матери, пусть и незнакомки, но такой родной — начинала понимать отцовскую ненависть. Офелия была практически полным отражением своей родительницы, лишь глаза, светлые и весенние, сменились на черноту темных омутов. Вполоборота, девушка возвращает взгляд на отца. — Она погибла, Офелия. Если быть точным, покончила собой. Фраза прозвучала четко и ясно, заполняя пустое пространство оглушительным эхо. Впервые она слышит правду. Впервые без загадок и отнекиваний. В этот момент, земля словно уходит из-под ног. Тонкие пальчики леденеют и девушка принимается лихорадочно сжимать кулаки. Она знала. Знала, как бы не надеялась на лучшее, но знала, что матери нет в живых. Лия наивно верила, и свято лелеяла идею — родная мать не сумела бы ее бросить, только смерть могла послужить причиной разлуки. Но выходит не так. Женщина сама предпочла уйти из её жизни. И теперь, не иначе как по содействию злого рока, дочь последовала её стопам. Перед глазами стоит пелена из непролитых слез, фигура отца расплывается, а шум в ушах не дает расслышать звенящую тишину. — Не приходи сюда больше. — не узнает собственный голос. Раздается громовой грохот дверей — и тогда, она шумно выдыхает. По щекам стекают мокрые дорожки, но Лия чувствует лишь одно. Всепоглощающий мрак.

***

Сжав кулаки изо всех сил, он мучительно зажмурился. Первый всхлип, практически беззвучный, режет его не хуже заточенного лезвия. Блять, это было действительно дерьмово. Возможно он поступил неправильно, подслушав этот разговор, но не жалеет ни на секунду. Услышанное многое прояснило. Отец у Офелии полный ублюдок, довести её до такого состояния и запереть в этой дыре — просто верх бездушной жестокости. Холодная стена уже не помогала отрезвить разум, хотелось упорядочить мысли, но они все также кишели неукротимым роем тревог. Девушка волочиться по коридору, опустив взгляд себе под ноги, явно не замечая его присутствия за бетонной колонной. Еще одно подобие на сдавленное рыдание и парень вздрагивает. Валеру начинает мутить. Глупое, непреодолимое желание навязчиво вертится в голове. Подойди к ней. Сделай хоть что-нибудь. Туркин понимает — нельзя. Смотрит как она удаляется, под развивающуюся за спиной россыпь светлых волос. Она блять выглядела настолько уязвимо, что захотелось догнать ее папашу и выбить из него остатки мозгов. Или просто сжать её в своих руках, до такой степени, дабы она не чувствовала ничего кроме его присутствия. Ни боли, ни ужаса — только удушающая близость. В полном отчаянии, парень бьет затылком о стену, еще крепче сдавливая разбитые кулаки. Надо выбросить, искоренить эту хуйню из своей головы. Эти мысли несут только вред, забирают все внимание на себя, смещая фокус расставленных приоритетов. У него своих проблем по горло. Те же родители. Парню повезло немногим больше. Да, они были. Но каждый день возникало испепеляющее желание, чтобы они исчезли, испарились раз и навсегда. Пьяные драки, голодное детство и полное отсутствие опеки — все это сформировало особую смесь отвращения. Даже сейчас. Уже месяц как его заточили в этом сумасшедшем доме. Ни одного звонка, упоминания и уж тем более встречи. И не только от непутевых родственников, даже родной универсам не почтил весточкой. Распахнув веки, Туркин сверлит взглядом стену напротив. Оно и к лучшему. Как никто другой он понимал — в этом мире можно надеяться только на себя. Все что ему нужно, это взять себя в руки и продолжить работу над планом побега. Ну и ещё кое-что. Выкинуть это гребанное наваждение с именем Офелия, из своей головы.