10.

«Есть два пути избавить вас от страдания: быстрая смерть и продолжительная любовь.»

— Да постой же ты! — охрипший голос эхом отдавал между устремившимися в высоту деревьями. Лия шла. Шла, не оглядываясь, не смотря под ноги, лишь изредка морщилась от тянущей боли. Голову затмевала звенящая пустота. Ощущение реальности неумолимо ускользало, оставляя за собой лишь отсутствие каких либо эмоций. Ноги путаются, тяжесть тела усиливается, а ослабевшие конечности, все также продолжают дрожать. Ускорив темп, Волконская чувствует режущий спазм боли, которую еще несколько десятков минут назад, затмевало иступляющее удовольствие. Господи, неужели это действительно происходит. Валера, как и ожидалось, догоняет её прервавшийся шаг. Цепляя рукой ткань пижамы, вынуждает остановиться. — Тебе больно, перестань быть такой упрямой. — его взгляд, способный пригвоздить к месту, сейчас действовал диаметрально противоположным образом. Ей хочется бежать даже быстрее прежнего. Извечно потресканные, мужские губы, поблескивали сквозь окружающую темень, напоминая о недавнем поцелуе. Блять. К Лие приходит внезапное осознание, на удивление четкое и ясное. Она изменилась. Прежней уже не стать. И причиной тому стал человек напротив. Он и только он подверг её такой близости, чрезмерно искренней, оголяющей все негласное наизнанку. — Мне нужно побыть одной. — прозвучало недостаточно громко. Девушка ожидала увидеть насмешку, жалящую злость, да хоть какую-нибудь из присущих для него эмоций. Однако, стиснув зубы посильнее, парень лишь обжигал её непрерывным взглядом. — Нет, не нужно. Когда ты одна, эта светлая головка наполняется идиотскими идеями, — вновь потянул за рубашку, показательно постучав пальцем по ее виску. Разглядывая суровое, источающее уверенность лицо, блондинка все пыталась распутать бессвязный клубок их неоднозначных отношений. Еще час назад он бежал за ней, в очевидной попытке нанести вред. Теперь же, догонял с неожиданным порывом обезопасить. Идея о его психическом здоровьи, уже казалась не столь убедительной. — Произошедшее ничего не меняет, — слова обжигают язык, будто в нежелании быть произнесенными, — моя жизнь, все также тебя не касается. Ей нужно. Нет. Жизненно необходимо, отрезать это на корню. Если же поддаться, пустить на самотек, дать волю слабостям — она увязнет. Погрязнет в неминуемом наваждении, и тогда спасения уже не видать. Настигнувшая близость сделала её уязвимой. Несколько секунд Туркин смотрит на неё с непроницаемой хладностью. Как только в зеленых глазах блеснула вспышка ярости, она невольно отводит взгляд. — Как скажешь. — рука, на хлопковой ткани разжимается, тем самым предоставляя ей свободу действий. Горечь подкатывает к горлу, перекрывая поступающий кислород в легких. Последний раз взглянув в его пустое, лишенное эмоций лицо, Лия разворачивается, стремительно направляясь в сторону лечебницы. Когда холодный ветер смывает непролитые слезы, своими порывами, она понимает. Это было правильное решение.

***

Темные коридоры омрачали тонкий силуэт со всех сторон. Весь день она не могла найти себе места. Мысли, словно безжалостные иголки, протыкали девичье сознание. Пережитое в лесу, казалось совершенно невозможным, оторванным от привычной реальности наваждением. Это было ненормально даже по её, безумным меркам. Лия утвердилась в и без того стойком убеждении — она напрочь сумасшедшая. Ведь не может нормальный человек получить удовольствие, чистое и абсолютно необузданное, от такого животного проявления страсти? Хотя, страсть и в малой мере не описывала того, что произошло. Это было помутнением и просветлением в одночасье. То, какую грубую силу он применял, то с какой беспощадной похотью он ею обладал. И самое главное, то с какой искренностью прозвучали его слова после. Все это сподвигло только к одному — выжимать и возобновлять каждую крупицу из воспоминаний, воспроизводить их в голове вновь и вновь. Именно это продолжалось последние пятьдесят четыре часа. Сейчас, по прошествию предписанного отбоя, в сложившейся традиции, девушка бродила по коридорам, намереваясь избежать наказания и тягости собственных мыслей. Теперь, рассчитывать на помощь Валеры, было бы по меньшей мере глупо. Парень явно уловил её не прикрытый посыл — им лучше держаться подальше друг от друга друга. На то было немало причин, однако самой весомой оказалась одна — обезопасить собственное сердце. Ведь отныне, оно без устали намеревалось диктовать свои правила, перестраивать приоритеты, и держать её в небывалом трепетании. Этого нельзя допустить. Что и знаменовало напрашивающийся вывод — действовать предстоит в одиночку. В полной мере овладеть техникой взлома, Волконская так и не сумела. Что сразу отметало всякие варианты попасть в апартаменты врача, замок там стоял выдающийся. С этим разберется позже. Пока что, придется прибегнуть к иным методы. Уж чего Офелии не занимать, так это таланта наблюдателя. Она превосходно сопоставляла подмеченные факты в своем хаотичном разуме, разрушая предрассудки о непоследовательности умозаключений пациентов с биполярным расстройством. Так, Волконская и набрела на следующий, пусть и незатейливый, но весьма действенный план. Своим чутким слухом, блондинка уловила важную информацию, из разговора снующих без дела кухарок — Соловьев уезжает на два дня. Что означало весьма радужную перспективу — в который раз обыскать его кабинет, без опаски вторжения в этот противоправный процесс. Провернуть это дельце, было на удивление просто. График уборки левого крыла оставался неизменным со времен ее прибытия — спустя час после отбоя. Позднее время обуславливалось тем, что санитаркам куда проще наводить порядок, когда коридоры освобождаются от беспокойного присутствия пациентов. И вот, прямо сейчас, за одним из бесконечных поворотов, стояло ведро, наполненное мутной водой, а владелица данного агрегата, Валентина Семеновна, хозяйничала во владениях главврача. Затаив дыхание, практически невесомым шагом, блондинка направилась к уже знакомой ширме, располагающейся неподалеку от дверей. По пути, нарочно, в соответствии с планом, роняет емкость с грязной жидкостью, сразу же скрываясь в намеченном ранее укрытии. Замерев на доли секунды наблюдает ожидаемую реакцию — женщина преклонного возраста, не стесняясь едких выражений ринулась к стремительно разрастающейся луже. Полумрак, однозначно стал верным союзником Волконской, не теряя времени она, не иначе как чудом, порхнула в пространство кабинета, беззвучно запираясь в подсобке. Совладав с неукротимым дыханием, переваривает горький, нежданно настигнувший факт. Все вокруг, каждый уголок окружающего, захудалого заточения непроизвольно напоминал о нем. Именно здесь, в этой самой точке, его губы впервые столкнулись с её, дрожащими от приступа паники. Перестань. Таким вольностям не место в твоей голове, ни сейчас ни в любое другое время. Спустя пятнадцать, непомерно долгих минут копошения Семеновны по немалым просторам врачебного кабинета, двери запираются, предусмотрительно проворачиваясь на замок. Теперь Офелия одна. Тонкие пальцы беспорядочно, даже судорожно, перебирают всевозможные полки, шкафчики и шуфлядки, в поисках такой нужной зацепки. В верхнем ящике внушительного стола, она вновь находит тот самый дневник с сомнительными содержанием. Перелистнув уже прочитанные страницы, натыкается на новую запись.

«Она прекрасна. Поистине великолепна в своем уязвимом нраве. Таких ломать гораздо приятнее, нежели ослабленных, истощенных их собственными играми разума. Офелия будет бороться, так сладко и мучительно, предоставляя новые, свежие глотки удовлетворения. Только для меня. »

Написанное виделось одним, расплывчатым пятном. Это еще хуже того, что она читала в предыдущий раз. Соловьев определенно утратил связь с здравым рассудком, ведь его мысли изложенные на бумаге, приводили девушку в ужас. Пальцы трясутся, и тогда, необъятный страх сковывает шею, словно сжимая своими безжизненными щупальцами.

«Ни дня не проходит без мыслей о ней, о том как я методично и четко разграничу её бойкий рассудок от такого слабого тельца. Это будет незабываемо, так, как не было ни с одной другой»

Слезы подкатили внезапно, заставая врасплох своими следами на страницах, отчего чернила моментально размываются синими разводами. Совладать с собой никак не получалось, дрожащими пальцами она захлопывает кожаный переплет и забирает запасной ключ из ящика. Отперев дверь, возвращает его обратно, как и задумывалось — бросая все подозрения на халатность уборщицы. Продумать план было до нельзя разумным решением, ведь сейчас, все делалось исключительно на машинальном уровне. Способность к аналитическим, рациональным размышлениям упорхнула, улетучилась, вместе с остатками мнимого чувства безопасности. Все затмил страх.

***

Принимать душ в этом убогом месте, казалось настоящим испытанием. В холодном помещении температура не превышала и пятнадцати градусов. Стены, облицованные посеревшей от времени плиткой, и мерцающая зеленоватым, тусклым светом лампочка, создавали жуткую атмосферу, напоминающую фильмы ужасов, что ему доводилось смотреть на украденном видеопроигрывателе. Ледяная вода, должна была отбить всякое желание к долгому пребыванию под хлестким напором. Однако у Валеры были другие планы. Ему практически невыносимо требовалась доза отрезвления. С мокрых, порядком отросших кудрей, лилась вода, обтекая все тело своими жалящими струями. Он не понимал. Не понимал, когда успел ввязаться в эту вязкую, терзающую, и уж точно не предвещающую ничего хорошего, реальность. Реальность, где он стал жертвой того, что на протяжении всей жизни презирал. Слабости. Туркин стал непозволительно слаб, в отношении девушки, которая явно не разделяла этих чувств. Лия неприкрыто и откровенно дала понять — эта связь для неё ничего не значила. И как бы ему не хотелось верить в обратное, её темные, наполненные безразличной пустотой глаза, подтверждали сказанное. Ей плевать. И этот факт, как никогда омрачал его существование. Смесь негодования, злобы и черт бы её побрал, обиды, сопровождали каждое мгновение, каждый вдох, что наполнял легкие кислородом этого злачного места. И все же, Валера не привык поддаваться эмоциям. Парень был намерен превратить это ненормальное, уничтожающее чувство в новый толчок на пути к освобождению. Отныне, выбраться из чертовой клиники стало вопросом не только его физической свободы, теперь от этого зависело и моральное состояние. Ведь находится в такой непосредственной близости от предмета его мучительного влечения становилось невыносимо. Вспышки воспоминаний, словно искры горящего пламени, затмевали изнеможденный рассудок. Создавалось впечатление будто произошедшая, на грани безумия близость, возымела над ним нездоровое влияние. Никогда ранее, секс не воспринимался как нечто большее, нежели удовлетворение тягостной похоти. Теперь же, Валера был уверен в другом. Близость с Лией возвела эту похоть на другой, неведомый ранее уровень, где не оставалось и места для иных желаний. Существовало только одно — обладать ею. Физически и душевно. Это било, беспощадно и хлестко, по всем его принципам и предначертанным убеждениям. Это делало его зависимым. Закрутив вентиль, парень направился за полотенцем. Быстро обтеревшись, надел пусть и мятую, но свежевыстиранную пижаму. Долбанная полоска уже осточертела, как и все в этом месте. Незначительную радость приносил факт того, что желающих принять водные процедуры в такой поздний час, совсем не осталось. Компанию Туркину составляли лишь собственные неуемные мысли, и симфония капающего, ржавого крана. Приоткрыв дверь, со скрипящим звуком, он намеревался покинуть сырость мрачного помещения. Однако, прямо у входа натыкается на силуэт. Тот самый, невысокого роста, с изящной фигурой и поблескивающей светлыми прядями, макушкой. Девушка моментально оборачивается на неприятный звук несмазанных дверных петель. У Валеры отнимает дыхание. Он буквально не способен вздохнуть. Эти-её черные, лишенные цвета блюдца, поблескивали прозрачными стеклышками в тусклом свете. А на пол, крупными каплями опадала красная, вязкая кровь. На несколько секунд у него темнеет перед глазами, в ушах застучал пульс, а сердце принялось отбивать неустойчивый ритм. Тревога и ярость. — Что случилось? — голос прозвучал излишне низко. Девичьи ресницы затрепетали, от чего слезы в одночасье пролились на бледные щеки. От этого вида, такого уязвимого и невероятно болезненного, у него сводит судорогой солнечное сплетение. Преодолев расстояние, парень хватает дрожащее плечо, утягивая её обратно, в ванную комнату. В свете мигающей лампы, бледный лик представлялся ещё отчаяннее. Но блять, не менее прекрасно. Туркин хватает маленькую ладонь, задирая рукав испачканной рубашки прямо до локтя. Черт. На это было буквально больно смотреть. Новые порезы перекрывали старые, не зажившие, создавая устрашающую картину. Зеленые глаза, потемневшие и ошарашенные, находят девичий взгляд. Офелия молчала, лишь опустошенно следила своими блюдцами за каждым его движением, пока дорожки слез неумолимо стекали прямиком к губам. — Что произошло? Злость пульсировала в висках. Туркин понимал, и в полной мере осознавал, что теряет и без того шаткий контроль. — Соловьев, он… — тихий голосок запинается, и она находит его взгляд своим, пленительным, — его дневник… Трепещущие веки закрываются, прерывая зрительный контакт, и парня начинает трясти. Сука, этот долбанный ублюдок. — Что он сделал? — перехватывает утонченное лицо, вынуждая запрокинуть голову. В распахнувшихся глазах мелькает мимолетный испуг, вероятно на его лице отражался неприкрытый гнев. Парень и не чувствовал насколько сильно сжал собственную челюсть, в попытке взять контроль над своими порывами. Ведь сейчас хотелось одного — найти этого психопата и вытрясти из него все дерьмо. — Нет, нет… я его даже не видела, — она слегка качнула головой, — только прочитала дневник. Валера продолжает держать её цепким взором, намекая продолжить рассказ. Пока в нем ещё целы остатки терпения. — Он больной, — закусывает влажные от слез губы, — абсолютно точно. Пишет обо мне, мерзости… — маленький носик морщится в отвращении. Невольно залюбовавшись парень кивает, тем самым подталкивая закончить мысль. — Пишет, как я великолепна, и как славно будет меня сломать. Когда-то, Турбо думал, что истинный прилив агрессии он испытал во время задержания. Несправедливость, в неком смысле предательство, и первобытная злоба, все это сопровождало тот, как уже казалось, далекий день. Однако, сейчас он убедился. Все это было ничем, пустым звуком, в сравнении с изливающейся через край смесью чувств, что наполняли его сейчас. Но как бы не была велика возгоревшаяся жажда к разрушению, остервенелому уничтожению, и стремлению разнести все к чертям… тяга к этой девушке была больше. Избавить её от этого ужаса, хотелось сильнее любого другого желания. Одним рывком он притягивает хрупкое, совершенно не сопротивляющееся, тельце вплотную. Чувствует как она прижимается, и без промедлений обвивает её крепко, не оставляя и намека на расстояние. Лия утыкается своим влажным от слез личиком, куда-то в район ключицы, от чего его самого начинает изрядно потряхивать. Тихий, едва слышимый всхлип, кажется оглушительным на фоне гробовой тишины. Этот звук он запомнит на всю жизнь. Именно тогда, превозмогая такое мучительное мгновение, Валера понимает — отпустить Офелию уже никогда не получится.