15 глава. Помощь

Светлые коридоры не веяли такой же светлостью в плане атмосферы. Да разве больница могла отдавать чем-то хорошим? Люди старались не попадать сюда, а когда всё-таки попадали, то старались быстрее выписаться отсюда. Слишком уж гнетущая обстановка здесь была. И учитывая, что не во всех государственных больницах был сделан нормальный ремонт. И Слава шёл по петляющим коридорам, хотя казалось, что будто по лабиринту. Сначала пройти прямо, открыть несколько дверей, потом повернуть налево, подняться на этаж, пройти налево, а тут уже искать какие-нибудь указатели, чтобы понять, в какой стороне будет нужная палата. И это, правда, казалось ему испытанием. Усугубляло ситуацию ещё и то, что людей было мало, а иногда они и совсем пропадали из виду. И становилось слегка страшно. И даже не из-за того, что он мог потеряться и не знал бы у кого спросить помощи, а просто из-за ощущения того, что так не должно быть. Это было так жутко и неприятно, словно из любого угла мог выскочить монстр. И Слава начал идти несколько медленнее, хотя понимал, насколько это глупо. И уж совсем по-детски даже для него. Но, возможно, этому было и другое объяснение. Более логичное. И что Слава не хотел признавать. Но если быть честным до конца с самим собой, то он боялся встречи с Богданом. И пытался оттянуть её всеми силами. Хоть и до этого он несколько дней был на нервах, изводя себя догадками, придумывая просто самые страшные варианты, что и перелитая кровь ему не подошла, что может и воздух попал из капельницы в вену (хотя Лев объяснил, что это невозможно), что, может, не так зашили вены, да что угодно могло пойти не так! Не зря самое худшее — это ожидание, а не само событие. И Слава не стеснялся и спрашивал у Антонины Андреевны, всё ли хорошо с Богданом? На что она всегда отвечала одно и то же: «идёт на поправку, но молчит». До сих пор молчит. Это настораживало ещё сильнее, чем мнимая оплошность врачей. Поэтому он так подорвался, когда Антонина Андреевна позвонила ему и сообщила, что Богдана перевели в обычную палату. До этого он не имел возможности с ним видеться, ведь тот был в реанимации. И Слава, получивший звонок ещё утром, еле высидел все пары, постоянно думая о том, что ему предстоит встретиться с Богданом. Наконец-то! И если честно, то он сам не знал, как всё-таки смог не крутиться на стуле то ли от радости, то ли от волнения. Но скорее всего от второго. Сейчас, когда казалось ещё совсем чуть-чуть и он увидит Богдана, Слава невольно замедлял шаг. Он чувствовал себя уже не таким уверенным. И было немного страшно. С чем он столкнется? Нет, он не думал, что увидит перед собой ту же самую окровавленную картину, что и тогда в ванне. Но и была же причина, по которой Богдан молчал? Он боялся увидеться к ней к лицу лицом. И невольно винил себя в ней. Слава понимал, что это глупо. Что не зря психологи говорят, что человек не ответственен за действия и уж тем более за мысли других людей. Но легче было сказать, чем сделать. Он просто повторял это в голове, как мантру, надеясь, что она встрянет в глупый мозг как гвоздь. Шаги эхом отражались от зелёных стен. Холод кафельного пола, казалось, передавался даже через обувь. Слава думал, что у него хватит ещё времени и запутанности коридоров, чтобы поразмыслить, а о чём, собственно, говорить. Но когда завернул за угол и увидел Антонину Андреевну, то понял, что нет. Он натянул легкую улыбку, чтобы придать себе уверенности и чтобы никто и не подумал, что он волнуется. Он хотел сделать её и шире, но понял, что это слишком не подходит для такого места. У Антонины Андреевны лихорадочно прыгала нижняя губа. И это единственное, что выдавало её беспокойство. Брови были расслаблены, но слегка опущены вниз, как и уголки губ. Взглядом она зацепилась за Славу, будто он спасением. — Как хорошо, что ты пришёл, — выпалила она вместо приветствия. — Что такое? Что-то случилось? — у него вновь пробежались перед глазами все те страшные мысли. Но, может, тут что-нибудь ещё страшнее? Например, вторая попытка самоубийства? — Нет, нет, всё нормально. Просто… я боюсь, что он опять не станет со мной разговаривать. Её голова и плечи поникли. Слава почувствовал, как его сердце сжалось от жалости. Он приоткрыл рот, чтобы сказать что-нибудь утешающее, но не нашёл слов. Какие вообще слова подойдут к человеку, который старше его в несколько раз? Что может утешить человека в такой ситуации? Слава не знал. Он ощущал себя ужасно неопытным, просто птенцом, что ничего не знает о мире. И, тем не менее, он сказал: — Я думаю, он не со зла. Ему самому сейчас тяжело. Между ними повисла тишина. И Слава не знал, то ли из-за того, что это он какие-то не те слова подобрал, то ли Антонина Андреевна над ними задумалась. Но он ощущал тишину, как очень неловкую, но при этом… понимающую. Они оба понимали друг друга и оба чувствовали эту витающую в воздухе горечь и печаль. Они будто оба переплелись и слились в своей боли, прекрасно осознавая, что чувствует другой. — Скажи, а зачем он это сделал? — голос Антонины Андреевны дрогнул. Слава напрягся. Он вспомнил, как она говорила со слезами в трубку: «я получила звонок из больницы… Это правда?». И с какой натяжкой он ответил: «да», ведь говорить этого ужасно не хотелось. Но ложь была здесь бессмысленной и более того губительной. И Антонина Андреевна сильнее заревела и лишь сказала: «о, боже». И Слава тогда испугался, вдруг и с ней что-нибудь случится. Но, нет, всё обошлось. Сильная женщина. — Я не знаю… — Чего ему не хватает? Я же всё ему давала, — она отвела взгляд. — По крайней мере, старалась всё дать. Ох, что же это делается. — Она покачала головой, а после напряглась и произнесла шёпотом, — может, это синий кит? Я по телевизору видела, что из-за этого дети… — Боюсь, что здесь что-то серьёзнее. И, Антонина Андреевна, не вините себя. Не всегда всё зависит от нас. Она поджала губы, тяжело вздыхая. — Давайте, я зайду и поговорю с ним, может, что-нибудь да получится. А вы уже потом после меня, хорошо? — Хорошо, — тихо сказала она. — Спасибо тебе, Славик. — Да ладно вам, — отмахнулся он. И уставился на дверь. По спине пробежались мурашки. Он никогда и не думал, что ему будет страшно заходить к другу. Хотя, чего, собственно, бояться? Но Слава понимал, что разговор будет тяжелым, и ему очень не хотелось его заводить. Но надо. И он зашёл в палату, чувствуя, как бешено стучит его сердце. Казалось, ему было куда страшнее, чем тогда, когда он открывал дверь в ту злосчастную ванную. И понятное дело, что никакой крови он не увидит, но смотреть на зашитые раны на руках он тоже опасался. Богдан сидел на койке и даже не повернул голову, когда дверь скрипнула. Слава нервно сглотнул. В голове было пусто. Если в коридоры и были какие-то слова, которые он планировал сказать, то сейчас они испарились. Он неловко переминался с ноги на ногу. — Эм, привет, — сказал он неуверенно, — я могу сесть рядом? Богдан лениво посмотрел на него. В его взгляде читалась измотанность и безразличие на всё. Но, тем не менее, он кивнул. Слава сел с краю, оставляя между ними расстояние. Он чувствовал, что между ними была будто пропасть. Ситуация была ещё хуже, чем тот далекий разговор вечером на скамейке, когда ещё совсем юный Слава пытался подружиться с Богданом. — Как ты? — не нашёл он ничего лучше, чем спросить банальный вопрос. — Нормально, — ответил Богдан хриплым голосом. И Слава удивился. Значит, с ним можно идти на контакт! — Это хорошо, — он немного расслабился. — А как твоё самочувствие, ну, в плане душевном? — Нормально. — И Богдан отвернул голову. Разговор зашёл в тупик. Слава поджал губы. Похоже, его банальные вопросы не принесли никакой пользы. Он задавал их, потому что не знал, как вообще вести себя рядом с Богданом. Он знал, что следует быть осторожным, следить за тем, что говоришь, чтобы не сказать ничего лишнего. Иначе это лишнее может послужить триггером для ещё одной попытки… Но при этом нужно показать, что он любит его и ценит, чтобы Богдан понимал, что он не один. Но Славе было сложно подобрать хоть какие-то слова. Все они были вымученные, искусственными, словно он хочет лишь создать иллюзию заботы, а так ему всё равно. Он пытался припомнить и клишированные фразы, но они были уж совсем бездушными и мёртвыми. Он чувствовал себя блуждающим в потёмках, где нужно пробираться на ощупь. Только вот один неверный шаг может обернуться большой-большой ошибкой. И вот думай, что будет хуже: остаться на месте или попытаться выпутаться. Но он решил действовать напрямую. — Ты не особо разговорчив, — Слава хмыкнул, надеясь, что это не звучало как укор. — Почему? Я делаю что-то не так? Богдан не отвечал. И Слава напрягся. Он сказал не те слова? Он был слишком навязчив? Может, он слишком давит? Он никогда и не думал, что будет так волноваться из-за сказанных слов. Обычно ему давалось всё легко, ему не приходилось даже особо раздумывать. Но сейчас… Если он не может подобраться к лучшему другу, человеку, которого он неплохо знает, то, как он будет работать в будущем психологом? Может, он ошибся? Может, это вовсе не его? Но Богдан тихо сказал: — Тебе незачем тратить на меня своё время… Слава встрепенулся: — Что? Почему? Было видно, как Богдан сжался, опуская ещё сильнее плечи и горбясь. Он будто старался стать совсем незаметными, будто надеялся, что Слава отстанет от него. Только вот он не собирался. — Что такое? Если не хочешь, то не рассказывай, я не заставляю, но просто, — он вздохнул, — я переживаю за тебя, Богдан. Очень. Богдан от этих слов сжал кулаки, комкая простыню. А Слава почувствовал, как сильнее у него забилось сердце от волнения. — Я… — Богдан поднял взгляд на Славу. — Просто… я не хочу сказать, что ты меня не поймёшь. Нет, ты человек понимающий. Но мои проблемы… они не стоят того, чтобы ты из-за них переживал. И в целом, не стоит, чтобы ты за меня переживал. Славе захотелось прокричать: «в смысле не стоят того, чтобы я переживал, ты буквально порезал вены, а, значит, они важны! Да если бы ты ничего и не резал, то твои проблемы важны для меня!». Но он сдержался. Вместо этого он выдохнул, чтобы остаться спокойным. — Не стоит обесценивать себя и свои проблемы. Если ты из-за этого страдаешь, то, значит, это важно. Значит, нужно что-то с этим делать и решать проблему. — Нет… нет, — Богдан еле видно покачал головой. — Почему? — искренне удивился Слава. Но Богдан вновь замолчал. И Слава осознал, что опять всё пришло в тупик. Только-только всё начало получаться, Богдан даже отвечал не односложными предложениями. Но всё рухнуло в один миг. И Слава не мог понять, почему? Какие слова были лишними? Ведь, он-то сказал правильные вещи. Может, он был слишком груб? Может, не следовало использовать «не стоит», ведь это как какое-то приказание. А никто не любит, когда им приказывают. Но как тогда стоило сказать? Чем больше Слава думал над этим, тем больше терялся в догадках. Может, ему просто стоит быть честным? Ведь людям нравится, когда другие не скрываются и говорят, что думают по-настоящему, по-настоящему показывают свои эмоции. Но он и так честен. Он не пытается как-то схитрить или уж тем более лицемерить. Но Богдан всё равно не идёт ему навстречу. Может, тогда стоит ему и самому открыться? Глупо требовать что-то от людей, когда ты сам не до конца хочешь высказывать свои проблемы. Может, тогда Богдан поймёт, что он не один, что у Славы… тоже было такое? Что Слава понимает его и знает, какого это. Но совершенно не хотелось ворошить старые воспоминания. Не то, чтобы у него прям там болело, но всё равно было неприятно вспоминать о тех днях. Потому что в них и вправду было мало чего веселого. Он шумно выдохнул, будто пытаясь отбросить все сомнения и собраться с силами. Он чувствовал, что будто окунается в тёмную воду холодную и с быстрым течением, где если потерять контроль, то она унесёт далеко от берега. И не факт, что выплывешь оттуда. Но он всё же решился. Слава окинул взглядом других пациентов. Всё они были заняты своим делом, кто-то залипал в телефоне, кто-то читал книгу. В общем, никто не обращал на них внимания. Но всё равно было неуютно рассказывать такое при других людях. Для этого нужна была более укромная обстановка. Но что есть, то есть. К тому же, в таких случаях, плевать, главное, чтобы с Богданом всё было хорошо. И он начал: — Ну, ты, наверное, помнишь мою не очень приятную историю с матерью, — Слава почесал затылок. — Но я рассказал тебе не всё. Точнее даже я не рассказал тебе самое главное, — он заёрзал на месте. — В общем, у меня всегда были не самые лучшие отношения с отцом, как ты уже мог понять. Он постоянно не уделял мне внимание, больше выделяя брата, считая его самым лучшим и всё такое. Но меня это не волновало. Нет, ну, мне всё равно было обидно, но сейчас я понимаю, что это всё было цветочки. Потому что у меня была мама. А потом… У него пересохло в горле. Но он продолжал. — Но потом её не стало. И тогда это стало настоящей проблемой. Потому что по факту я нужен был только маме, а отцу… отцу было плевать на меня. И всё понеслось, ну, прямо говоря, в пизду. Потому что тогда мне нужно было прожить с кем-то горе, но все забивали на меня. Даже те люди, которых я считал друзьями, забили на меня, ведь я стал унылым вечно ноющим куском дерьма, — он усмехнулся, будто это была шутка. — И мне было плохо. Я мучился от кошмаров, поэтому старался не спать, жил чисто на автомате, даже не осознавая, а какой сегодня день недели, что за число, что за месяц. Мне было всё равно на окружающий мир. Мне нужна была лишь мама. Но по понятным причинам, я не мог её получит, ха-ха. Кхм… Он увёл взгляд, чувствуя, как тема становится всё более и более болезненной для него. Вот чёрт. Он-то думал, что давно уже может спокойно разговаривать на такие темы. А всё равно такое ощущение, будто он с себя кожу снимает. — В общем, в один из дней я случайно разбил рамку с фотографией матери. И там были осколки. Я не знаю, как до этого дошло, но я решил, что это хорошая идея, чтобы перерезать себе к черту вены. Но тогда пришёл брат и я не успел. Впервые я благодарен брату за то, что он пришёл не вовремя. В принципе, я впервые благодарен брату, хах. А потом… потом мысли о том, чтоб прикончить себя, заняли мою голову. Я думал об этом, пока ел, размышляя о том, что было бы неплохо, если бы в супе оказался яд и я отравился. Я думал об этом, пока шёл в школу, надеясь, что какая-нибудь машина меня собьёт. Я смотрел из окна и мечтал, как было бы классно выпасть из него. Но был уж слишком невысокий этаж, и я мог бы выжить. Но однажды я решил всё же действовать. Я лёг на рельсы и стал ждать поезда. Я лежал на холодных рельсах и думал, что сейчас мои страдания прекратятся. Что всё кончится. Но поезд не ехал. Уже стемнело, и я решил всё же уйти. Мне было тогда так обидно, что ничего не свершилось, что всё было зря. Что я буду и дальше мучиться. Но через несколько минут он проехал, оглушая грохотом. И я сейчас понимаю, что если бы я промедлил, то меня бы сейчас не было. Если бы я промедлил, то я бы не познакомился с тобой, — он улыбнулся, стараясь как будто всё сгладить. Слава чувствовал, как потряхивали его руки, поэтому прижал их к койке, надеясь, что Богдан не заметит, как его трясёт. Он будто бы снова пережил те ужасные моменты, будто он снова стал резко никому не нужен и полностью одиноким, оставленным самому разбираться со всем дерьмом, что у него было в голове. Богдан выглядел ошеломленным. Его лицо вытянулось. Но при этом брови выгнулись дугой вниз, и читалось сожаление в его взгляде. Но вскоре он стал ещё более печальным. — Я и не знал, что с тобой такое было… — Ну, я и не рассказывал, — пожал плечами Слава. — Теперь я выгляжу ещё смехотворней на твоём фоне. — Что? Нет! — он возмутился. — Мериться таким вообще нельзя. — У тебя хотя бы причина была серьёзная, а я… так. Слава замялся, но придвинулся чуть ближе, пытаясь заглянуть тому в глаза. — Если ты попытался сделать это, то уже любая причина становится серьёзной, — и, сделав паузу, добавил, — для меня любые твои переживания важны. Богдан надкусил нижнюю губу. Его руки судорожно комкали простыню. Было видно, что он о чём-то размышляет. И Слава замер, пытаясь уловить любое движение, любой жест, что могло бы выдать истинные мысли Богдана. Но в итоге Богдан заговорил сам. — Я не понимаю, почему ты так печёшься обо мне. Я не достоин этого. Из меня никудышный друг, я даже и не знал о тебе такое. Даже не догадывался. — Слава хотел яростно возразить, но держался. — Я совсем не забочусь о твоих чувствах, не думаю о них, а ты всё равно продолжаешь ко мне хорошо относиться. И я не понимаю почему. Зачем? Я же просто обуза для тебя. Зачем ты меня всё равно продолжаешь тянуть за собой? Ведь мог бы жить нормальной жизнью. — Ты не обуза, — спокойно и медленно произнёс Слава. — И никогда ею не был. Ты хороший друг. Правда! Я не знаю, что я бы без тебя делал. Ты один из тех, кто не дал мне опуститься в ту пучину окончательно. Честно, я не знаю, что я бы без тебя делал. Кому бы я скидывал мемы, а? А милые видео с Мэгги? — Ты это говоришь только из-за того, чтобы не обидеть меня, я знаю, — буркнул Богдан. — Тебе бы было лучше без меня. Если бы я умер, то всем было бы лучше. Славе хотелось плакать. Ему было больно слышать, как Богдан мало того, что просто обесценивает всю их дружбу, так ещё и опять говорит о смерти. Нет, конечно, он это не со зла и не хочет обидеть Славу, но всё же… Будто Слава не любит Богдана, будто общается с ним лишь из-за какой-то пресловутой вежливости. Но это не так! Но он знал, что слёзы тут будут лишними, что они не помогут. Поэтому сдерживал их. — Если бы ты умер, то я бы плакал. Долго. Я… я не знаю, как бы я без тебя жил. — Но потом это прошло бы. А так тебе постоянно приходится терпеть меня. — Но я не терплю… Слава был в растерянности. Он словно шёл по тонкому льду, но, к сожалению, в итоге провалился под него. И сейчас его охватывает со всех сторон вода, и он просто не знает, что делать. Только и знает, как беспомощно размахивать руками, надеясь, что всплывёт на поверхность. — В любом случае… я… не достоин жить. Славе уже не хотелось спрашивать: «почему?». Он ощущал, как его сердце сжимается, как все его мышцы тоже сжались, и как губы сомкнулись, что их практически стало не видно. Ему было больно вновь слышать от друга, что тот хочет умереть. И было ещё больнее осознавать, что чтобы он не говорил, а всё проходило мимо ушей. Почему-то вечно неуверенный Богдан, в этом был упёрт, как никогда. Как же иронично… Он чувствовал свою беспомощность. Потому что он и не знал, что ещё сказать, что ещё сделать, чтобы Богдан передумал. Возможно ли это? Или это уже всегда будет так? Подкатил гадкий комок слёз. — Что бы ты ни думал, а я всё равно ценю тебя. И волнуюсь. И просто хочу, чтоб ты знал, что для меня ты один из самых важных людей в жизни. И Слава уже собирался уходить, чтобы точно не разреветься в палате, но перед выходом остановился и сказал: — Там твоя бабушка… она зайдёт после меня. Возможно, её слова могут быть резкими и грубыми, но она любит тебя. И вышел за дверь с осознанием того, что он не может помочь Богдану.