17 глава. Правда

Слава понимал, что он не может помочь Богдану. Но он знал, кто может помочь ему. Психиатр. Только вот проблема заключалась в том, что Слава опасался государственных психиатров. Да, конечно, был плюс в том, что они бесплатны. Но он столько начитался в интернете, что они могут спокойно упечь в психиатрическую больницу, что боялся за Богдана. Вдруг его тоже могут поместить туда? Ведь основание есть: он явно может навредить себе. Но это будет только хуже, считал Слава. Потому что тогда состояние Богдана явно ухудшиться. Да и смотря на все эти истории из интернета, становилось жутко, что там творится в психбольницах. Поэтому он решил, что лучше будет платный. Конечно, с этим тоже возникали трудности, ведь сложно найти хорошего специалиста. И чтобы он был заинтересован в лечении, а не в получении денег. Но это всё мелочи. Ведь главной проблема была: а где, собственно, найти деньги? Слава сразу же обратился к Антонине Андреевне. Но она лишь мрачно покачала головой: — Да, где ж я деньги найду на этих ваших мозгоправов? И разве это обязательно? Раньше как-то без этого справлялись. — Я думаю, что это очень серьёзно. — И так пенсия на лечение диабета уходит. — Тяжело вздохнула она. — А дочурка не думаю, что поможет… Было видно, как Антонина Андреевна осунулась, нервно комкая свитер. Её глаза заблестели, но она быстро смахнула всё рукой. — Ладно, не переживайте вы так, — попытался успокоить её Слава, кладя руку на плечо. — Прорвёмся. И так задача по нахождению денег легла на его плечи. Вот только он совершенно не знал, где их искать. Конечно, он бы может и соскрёб на первый сеанс со стипендии, но было ясно, что таких сеансов будет явно много. А что тогда? Взять кредит? А чем он будет расплачиваться? Единственный вариант оставался — это ограбить банк. Но Слава ещё не настолько рехнулся. И из-за этого он ходил нервный. Мысли об этом постоянно крутились у него в голове, чтобы он не делал. Он честно пытался отвлечься, ведь делу бы не помогло, если он постоянно будет переживать об этом. Он старался всматриваться в пейзажи, любоваться местностью, пока гулял с Мэгги; волноваться об учёбе, пока сидел на парах; а дома быть полностью вовлеченным в разговор с Прохором, отбрасывая всё остальное. Но не помогало. Он каждый раз возвращался к одному и тому же: нужны деньги. И срочно. Ведь Богдан явно не будет ждать, пока Слава накопит их. Кто знает, вдруг, тот опять повторит попытку… Слава обречённо вздохнул, опуская плечи. Психиатр был необходим. Это буквально вопрос выживания. Он уткнулся взглядом в кружку с чаем. Из неё медленно поднимался клубящийся пар. Слава бессмысленно стучал по её краю пальцем, опять пребывая в раздумьях. Он нахмурил брови. Между ними образовалась складка, что было совсем непривычно для его лица. И Прохор, что сидел рядом за столом, заметил это. — Что-то не так? Слава дёрнулся от неожиданности, чуть не опрокидывая тарелку с яичницей. — Я просто задумался, — размыто ответил он. Слава не говорил Прохору о проблеме, ведь не хотел его беспокоить. У того и так много забот, а тут ещё он. Но он заметил пристальный взгляд Прохора, словно выпытывающий: «о чем задумался?». И Слава понял, что ему не отвертеться. — Богдану необходим психиатр. А денег на это нет. Послышался тяжелый вздох Прохора. — У меня есть немного, но я не знаю, хватит ли этого. — Нет, нет, нет, — тут же запротестовал Слава. — Я и так живу за твой счёт. — Мне не слож… — Нет. Я сказал нет. Мне неудобно. Они затихли. Слава увёл взгляд, наверное, не стоило об этом упоминать. Теперь Прохор будет точно так же переживать. А это ведь совсем не его забота. Прохор опустил брови. Руки подпёрли подбородок. Он то сильнее нахмуривался, то наоборот мышцы лица расслаблялись. Он прикусил губы, словно подумал о чём-то неприятном. А после этого заговорил. — Я могу занять у… отца. И Славу осенило. Точно. Отец! Вот у кого можно попросить деньги. Как же он сразу до этого не догадался? — Не, не, не, — Слава замахал руками и головой, отчего серьга в ухе тоже покачнулась. — Не надо. Я пока попробую у своего выпросить, а если не получится, то… посмотрим, в общем. Его сразу переполнило энергией. Хотелось, хоть сейчас ехать к отцу. И это не из-за самого отца, а из-за осознания факта, что проблема решена. Что Богдан будет спасён и ему станет куда легче. Хотелось плясать от радости, но Слава сдерживал себя. На лице засияла сильнее, чем обычно, улыбка. Хотя по факту, проблема ещё не была до конца решена. Слава даже не задумывался, что отец может просто не дать денег. Потому что он считал, что тот войдёт в положение. Раз не общаешься с сыном, то будь готов дать хоть материальную поддержку. Да и к тому же он не на какую-то ерунду просит, а на хорошее дело. Вот только, когда Слава взял телефон, чтобы написать тому, поток энергии остановился. Последнее сообщение было прислано ещё в июне, когда отец отказался идти на выпускной. Ведь занят. Слава поджал губы. Они столько месяцев не общались… Да и если переписывались, то обычно он просто благодарил отца за переведенные деньги. Но это было ещё даже до окончания школы. Палец замер над клавиатурой. Будь это его друг, то он бы просто написал: «привет!!! го погуляем?» и какой-нибудь улыбающийся смайлик. А потом бы уже на прогулке про всё бы рассказал. Но что писать отцу? Они же даже толком и не общались. Он листал переписку в целях за что-то зацепиться. Но всё выглядело таким сухим и неестественным, что ему это быстро надоело. В итоге, собрав себя в руки, он написал: «Здравствуй. Можем встретиться? Есть разговор». И ему самому стало тошно от того, что он написал. Не хватало только точку в конце поставить, чтобы совсем стать унылым, скучным взрослым. И Славе пришлось долгое время ждать, пока придёт ответ. Он не мог усидеть на месте, постоянно проверяя телефон и обновляя переписку. Но в ответ была лишь тишина. Хотя он видел, что отец был несколько раз в сети за день. И Слава лишь сильнее волновался. Неужели нельзя ответить сразу? Или тот тоже не знал, что написать? Но вот пришёл ответ. «Хорошо. Тогда завтра у меня дома». И Слава чуть не поперхнулся. У него? Не у нас? Слава, конечно, съехал ещё в шестнадцать лет, но это не значит, что это теперь вовсе не его дом. Он был уверен, что отец такое Александру не говорит. Для него это всегда «наш» дом. Он фыркнул. Но к нему постепенно приходило осознание. Он поедет в родной дом. Где так давно не был. Где ещё была жива мама… От этого осознания кольнуло где-то в сердце. Он вспомнил, как ему было невыносимо тоскливо находиться в квартире. Ему казалось, что он совершенно один, хотя рядом ещё были отец и брат. Правда, они ничем не помогали. Наоборот только хуже делали ситуацию. Но Слава быстро отмахнулся от навязчивых воспоминаний. Они сейчас были не к чему. Но чем больше он приближался к дому, тем сильнее становилось тяжелое чувство на душе. Он не мог его описать. Словно он возвращался в собственную пыточную, где ему было невыносимо плохо. А ведь он возвращался добровольно. Наверное, это не то, что человек должен испытывать от родного дома. Когда он шёл к своему двору, то невольно вспоминал школьные деньки. Как опаздывал на репетиции, как познакомился с Прохором, как спорил с Зоей. И как подружился с Богданом. Он помнил, как тот постоянно пугался его, будто он был прокаженный. И как вечером после репетиции они болтали в одном из дворов, а кругом были тусклые фонари да грязь, что измазала кроссовки. И тогда у них было лёгкое недопонимание. Ведь Богдан явно не доверял ему. А Слава просто хотел подружиться. Впрочем, а поменялось ли что-то с того раза? Слава всё также ощущал между ними стену недопонимания. Богдан не слушал его и не хотел понимать, а он… Он был уверен, что где-то тоже не слушает друга и не подмечает важных вещей. Но вот он оказался возле подъездной двери. Холодный металл слабо отражал свет. Слава выдохнул, собираясь с силами. Белый пар изо рта тут же развеялся. Палец начал медленно набирать номер квартиры, словно пытаясь оттянуть ещё время. Правда, он не понимал перед чем. Дверь пискнула всё таким же протяжным звуком. Ничего и не поменялось за это время. Лифт быстро доехал до пятого этажа, хотя раньше Славе казалось, что тот ездил дольше. Поэтому ему не выпало никакой передышки перед дверью квартиры. Где он так давно не был. Внутри его встретил отец. У него были сложены руки на груди, да и сам он выглядел не очень приветливым. Слава нервно сглотнул. Неужели за столько лет его не рады видеть? — Привет, — сказал он, чтобы прервать неловкую тишину, — давно не виделись, да? — Ага, — сухо ответил отец. — Вешай куртку и иди на кухню. Я чай заварил. Слава немного расслабился. Если бы его совсем не хотели видеть, то чай бы не поставили. Он открыл шкаф и с сожалением отметил, что пальто мамы здесь больше не висело. Неприятное чувство кольнуло его изнутри. Неужели отец его выбросил? Славе казалось это неправильным. Она столько лет прожила в этой квартире, а в итоге… как будто её и не было. Ужас. Он обернулся, разглядывая коридор. Всё выглядело, как раньше, только тоскливее. Обычно на тумбочке лежали либо косметика мамы, либо конспекты Александра, а теперь ничего. И Слава уж молчал про его раскиданные вещи, что были не только в коридоре, но и по всей квартире. А теперь этого ничего не было. Всё было по своим местам. Как скучно. Он глянул на косяк двери, где были их с Александром отметки роста. Их всегда делала мама. Отцу было не до этого. Слава остановил взгляд на последней из них. И удивился. Неужели он был таким маленьким в тринадцать лет? Он дотронулся до неё. Как-то странно осознавать, что это одна из последних вещей, доказывающая, что мама в принципе существовала. Что она жила в этой квартире. Слава ожидал от отметки почувствовать тепло, ведь это была вещь, оставленная мамой. Но нет. Он ощутил только холод древесины. А когда отстранил палец, то понял, что в итоге всё смазал. Вот, блин. — Ты там долго ещё? — Послышался недовольный голос отца. — Иду. Проходя на кухню, он невольно посмотрел на угол. Когда Слава ещё был совсем маленький, они с Александром постоянно мутузили друг друга. Хотя это скорее Александр бил его, ведь был сильнее и старше. И Слава постоянно стукался об угол головой. Мама вскрикивала, говоря, что он так голову разобьёт. Но тогда ему было как-то всё равно. А теперь он понимал, что и вправду мог себе что-нибудь повредить. Впрочем, он и так ломал пару раз руку, потому что неудачно упал на льду. На столе стояла кружка. Но самая обычная. Не его. Слава помнил, что оставлял здесь свою кружку с персонажами из комиксов. Он уж думал, что отец именно туда нальёт чай. Похоже, он слишком хорошего мнения об отце. Он уселся, отхлебывая. Кипяток чуть обжег глотку. Но это было неплохо, учитывая, с какого мороза он пришёл. Они сидели молча. И это напрягало Славу. При этом отец выглядел довольно мрачно. Желваки выступили на квадратном подбородке. На слегка орлином носу на переносице образовались морщины, хотя брови были расслаблены. Может, это уже от возраста? Наверное, да, ведь Слава мог проследить морщины и под глазами. Ему было неуютно. Он чувствовал всем телом напряжение отца. Наверняка, тот недоволен, что он пришёл. Но почему? Он же его сын. И они так давно не виделись. Неужели внутри не возникает никаких чувств? Слава не верил. Его отец, каким бы он не был, всё же человек, а значит, не может быть настолько плохим. Что-то хорошее внутри должно быть. Ему надоела тишина, поэтому он попытался хоть как-то её развеять. — Как ты поживаешь? Александр тебя навещает? Как он, кстати? Должен же был университет уже окончить, да? — Слава натянул привычную дружелюбную улыбку и склонил голову на бок. — Я, кстати, на психолога учусь. Он надеялся, что отец вовлечется в разговор. Но тот молчал, угрюмо попивая чай. Его взгляд был направлен в никуда. Словно он задумался о чём-то. Но Слава решил продолжить, мало ли, это разговорит его? — Тяжеловато, конечно, но оно того стоит. Правда, стипендия маленькая, но терпимо. А вот мой… — он осёкся, не зная, как назвать Прохора. Преподаватель? Но ведь тот давно уже не работает в школе. Да и их отношения явно были не как между учеником и учителем. А кто тогда? Для Славы он был, как второй отец (в хорошем смысле). Но называть его отцом. Было… немного чересчур. — …друг, он окончил актёрское и теперь в театре работает. На сцене выступает. Правда, я не ходил ещё на его представления, но я уверен, что это чертовски круто. Блин, я даже не могу словами это передать, потому что, ну, это надо видеть! Отец глянул на него скептически, явно не оценивая всей этой болтовни. — Ярослав. — Слава сжался от того, как тот это произнёс. — Я надеюсь, не об этом ты решил мне рассказать? — Я… — он сразу стушевался. — Нет. Но просто мы так долго не виделись, и в моей жизни та-а-ак много чего произошло, — он усмехнулся, пытаясь вернуть беседу в дружелюбное русло. — В конце концов, ты мой отец и я думал, тебе будет интересно. — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. — Отец поднялся из-за стола. Слава напрягся. Вообще-то он хотел поговорить с ним. Он и не знал, что отец тоже хочет что-то сказать. И это слегка настораживало. Что может тот сказать? — Наверное, давно надо было всё рассказать. Он не понимал, что всё? Что это такой за секрет? Неужели сейчас окажется, что его мама жива, а всё это было ложью? Такое ему бы даже понравилось… Но отец не спешил рассказывать. Он почесывал шею, его взгляд скользил по всему, словно пытаясь отыскать слова для разговора, да и в целом он выглядел очень нервным. Слава видел его таким впервые. Похоже, там действительно что-то серьёзное. У Славы пробежали мурашки по спине. Он даже и предположить не мог, что такого мог скрывать отец, чтобы так волноваться. Может, хочет извиниться? Объяснить, почему так вёл себя после смерти мамы? Неужели он чувствует себя виноватым? У Славы сильнее забилось сердце от волнения. — Кхм, — отец прокашлялся. — Я даже не знаю, как начать. — Было видно, как ему неловко всё это говорить. — На самом деле, мы с мамой не хотели, чтобы ты об этом знал. Точнее, Маша настояла. — Он тяжело вздохнул, опуская взгляд. — Но теперь её нет. И я думаю, я вправе не скрывать этого. Он нервно облизнул сухие губы. — Ярик, ты не мой сын. — В смысле, — выпалил Слава, приоткрывая рот. Это шутка? — В прямом. — Но… Он почувствовал, словно ему ударили под дых. Весь воздух выбился из него, и он лишь мог судорожно глотать кислород. Словно какая-то рыба. Он уставился на отца, до сих пор надеясь, что это просто неудавшаяся шутка. Но тот выглядел вполне серьёзным. Правда, отвернулся, словно чувствовал себя виноватым. — Я говорил ей, это не надо скрывать. — И Славе от этих слов стало хуже. Будто бы тот пытался переложить всю ответственность только на маму. — И что же… — он не находил слов. В голове было запутано. Новая информация вообще не хотела укладываться. — Я приёмный? На самом деле он не видел ничего такого в этом. Ну, усыновили его и усыновили. Просто… он не понимал, зачем тогда скрывать это. И зачем отец рассказывает об этом сейчас? — Нет. — Он покачал головой. — Ты сын Маши. — Но… я тогда не понимаю. — Слава приподнялся, ставя руки на стол. Он чувствовал, как сильнее путаются мысли, а внутри появляется какое-то странное чувство, что обжигало грудь. — Как я тогда могу быть не твоим сыном? Это какая-то метафора? Что, мол, я отказываюсь от тебя, поэтому ты не мой сын? — Ты не мой биологический сын, — твёрдо сказал он. — В смысле… а как… почему? — он осунулся, усаживаясь обратно на стул. Удивительно, как он не упал от такого. Он подпер голову руками, утыкаясь в стол. Он не мог понять этого. Он не мог принять этого. Ведь это означало, что… — Твоя мать изменила мне, — холодно сказал отец, то ли специально не обращая внимания на состояние Славы, то ли и вправду не видя. — Уже когда мы были в браке. Но она сама в итоге призналась во всём. Я тогда хотел отослать её на аборт, ведь не собирался воспитывать чужого ребёнка. Но она умоляла этого не делать. Говорила, что всё в прошлом, что теперь у неё только я. Отец сощурился. И Слава не понял от чего, то ли от плохих воспоминаний, то ли мама не сдержала обещаний… Нет, последнего быть не может! — И я разрешил оставить ребёнка. И даже не стал подавать на развод, потому что это был бы позор и для меня, и для неё. А ещё мы не хотели рушить жизнь Александра. — Отец тяжело вздохнул. — И я пытался принять тебя, но ничего не получалось. Ещё в тебе и черты лица есть от него. И повадки. — Он скорчил пренебрежительное лицо. И Слава понадеялся, что это относится не к нему. — Как бы я не прижимал тебя к груди, когда ты был младенцем, в сердце у меня ничего не ёкало. Наоборот, я испытывал лишь отвращение. Как только представлял, что она с ним… Слава не знал, что сказать. Он лишь мог, что скомкано дышать через приоткрытый рот, в шоке уставившись на отца. Он не хотел верить, что это правда. Этого не может быть! Мама не могла так поступить. Она всегда была хорошим человеком, образцом человека совести. Она была той, на которую он равнялся. И тут… измена? Нет! Это какая-то ошибка. — Это… это не так! Зачем ты говоришь о маме? Она бы… она никогда бы так не сделала. Ты специально хочешь очернить её имя после смерти? Ведь она уже не может ответить тебе. — О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. И я говорю правду, Ярик. Мне нет смысла врать тебе. Слава пытался переварить это. Но в голове всё равно не укладывалось. Разве могло такое быть? Разве мама могла предать человека? Обмануть его? Ему казалось, что это всё большое недоразумение. — И получается, ты относился ко мне так лишь потому, что я был чужим для тебя? — произнёс Слава с горькой усмешкой. Чёрт, тогда все вещи вставали на место. И отцовская холодность и безразличие. И от этого было так обидно. Почему? Почему ему выпала такая роль паршивой овцы? — Я не смог тебя принять. — Он опустил голову и покачал ею. — И до сих пор не могу. Для меня ты лишь напоминание об измене моей жены. Извини. Вот как отец лестно отзывается о нём. Замечательно. На губах у Славы застыла корявая улыбка. Было в этом что-то ироничное. И что-то издевательское. Его отец недолюбливал не потому, что были какие-то объективные причины в его поведении. А потому что он был неудавшимся плодом любви мамы и какого-то любовника. Незаконный сын. — А Александр? — тихо подал голос Слава. — Он тоже знал об этом? — Да… Он истерически засмеялся, хотя хотелось плакать. Иронично, как от одного факта всё вставало на свои места. Тогда стало совершенно понятным, почему его любила только мама. Потому что для неё он был родным. А для остальных так. Подкидыш. Бастард. Хотя и для такого он слишком мелкий. Так лишь напоминание об ошибках матери. И неужели из-за одного факта, что он не родной им, они решили, что он не достоин их любви? Как это всё низко. И терпели они его, лишь когда мама была жива. А после её смерти, они поняли, что некому их теперь контролировать и настоящая натура пробудилась. Но, конечно, он не мог их винить. Отец честно пытался. Просто не получилось. Всё же это нелегко принять чужого ребёнка. Тем более от любовника жены. И то, что он всё же позволил маме родить, а не настоял на аборте, тоже показывает его благородство. Но… Слава всё равно ощущал злость и обиду внутри. Почему. Почему всё сложилось так? Почему нельзя было сразу всё рассказать? Или почему нельзя было к нему относиться по-человечески? Смерть мамы — это же общая для них трагедия. — Прости, — произнёс вновь отец. — Мне стоило сказать это куда раньше. — Да какая, к черту, разница раньше или позже?! — не сдержался Слава. — Это не меняет сути. — Прости. Да, как будто эти извинения помогут! — А что ты мне хотел сказать? — спросил отец. — Это… это уже не важно. Это уже так не важно. — Он еле шевелил губами. Как он мог просить деньги у, по сути, незнакомого человека. Чужого. Если он для отца чужой, то отец тогда тоже для него никто. — Я могу выслать телефон твоего настоящего отца. Если вдруг захочешь общаться. Слава кивнул, хотя он уже даже не слушал. Он пытался переварить всю информацию, что сейчас вылилась на него, но вместо этого он ощущал лишь боль. И не понимал от чего. От осознания, что его родной отец не отец; от крушения идеального образа мамы в голове, ведь измена — это ужасный поступок в глазах Славы; от факта, что его недолюбливали лишь из-за того, что он буквально другого происхождения. Но зачем тогда отец решил оставить его, если понимал, что не сможет полюбить? И если не простил маму? Решил просто отравить свою жизнь и жизнь других? Замечательно. Действительно, умное решение. Слава и не помнил, как вышел из квартиры, как спустился, и как оказался на улице. Даже холодный ветер в лицо не привёл его в чувства. Он был на грани истерики. Ещё чуть-чуть и то ли сорвётся в нервный смех, то ли зарыдает, как пятилетняя девочка. А ещё он осознал, что, похоже, он никогда больше не вернётся в родной дом. Потому что теперь ничего его не связывало с ним. Теперь для Славы он был чужим.