22 глава. Самая длинная ночь

Скажи ему раньше, что Павел возможно вернётся к нему, то Лев был бы воодушевлен и просто не находил бы себе места от радости. Сейчас он тоже не находил себе места, но отнюдь не от радости, а от тревоги. Не то, чтобы он не хотел, чтобы Павел вернулся, но он опасался. Опасался того, что всё может повториться. А ещё того, что Павел растрясёт его спокойствие, как неожиданно появившийся шторм на тихом мрачном море. Конечно, Льву было тяжело без него, но это настолько было уже привычно, настолько вошло в рутину, что он боялся, что приход Павла просто достанет все болевые воспоминания и чувства и вывернет их наизнанку, оголяя каждый нерв. И из-за этого станет лишь хуже, из-за чего он ещё больше будет страдать. А ему уже хватило. Но волновался он и из-за того, что Павел не вернётся. Ведь с чего Слава взял такое? Да, может тот уже не живёт с Зоей, но ведь тому необязательно идти ко Льву! Он может снять себе квартиру. Хотя у Павла, наверное, не найдётся столько денег. Тогда может пожить у знакомых. Но Лев не помнил, чтобы тот с кем-то общался уж тем более близко. В конце концов, он может пойти к родителям. Хотя, вспоминая родителей Павла, Лев сомневался, что тот продержится хоть день с ними. Какое-то гнусное чувство подсказывало, что Павел не вернётся. У того было столько моментов, чтобы взять и прийти, столько времени уже прошло. А всё то, что он сделал за это время — оставлял лишь новые и новые раны в душе у Льва. Поэтому, когда Павел не появился на следующий день после посиделок со Славой, то Лев ощутил мрачное удовлетворение. Он и сам удивился этому. Ведь внутри всё равно теплилась надежда, что они встретятся. Конечно, уже безо всех розовых соплей, что были раньше: без радости, без крепкого поцелуя, во время которого они признаются, что жить друг без друга не могут, и будут теперь любить друг друга до гроба. Нет, вместо этого хотелось простого разговора, без скандалов, криков и прочего, где они помирятся. И всё. Этого Льву хватило бы. Впрочем, Павел не заставил долго себя ждать. Лев думал, что тот, как и в прошлый раз, без спроса заявится на пороге, но нет. Пришло лишь краткое сообщение: «Я смогу у тебя пожить?» Ни привет, ни извини. Вначале у Льва взыграла злость, да, как тот смеет так говорить?! Как будто между ними ничего и не происходило за эти месяцы?! Вот же гаденыш. Так и хотелось написать в ответ: «нет, иди нахуй». Но он сдержался. Он вспомнил слова Славы, что им стоит поговорить. «Нормально», — добавил голос Славы в голове. Поэтому с тяжелым вздохом, он тоже написал довольно короткий ответ: «Да». Возможно, даже слишком короткий. Он решил, что раз Павел не стал утруждать себя, то и он не будет. И вот через некоторое время тот стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу. Сзади был тот самый чемодан. Всё напоминало ту самую ночь. Даже слишком. Льва аж передернуло. Но лицо Павла ничего не выражало. Ни вины, ни раскаяния, ни сожаления. Он даже не отводил взгляд, когда Лев пристально и с укором на него смотрел, надеясь, что хоть так он извиниться. Но вместо этого Павел сказал совершенно другую вещь: — Я буду спать на диване. Это не был вопрос, это было утверждение. Но Лев на него всё равно кивнул. Он и не представлял, чтобы после всего, что между ними было спать в одной кровати. Это было слишком. И Льва кольнуло, что первым делом Павел не извинился, а сказал про спальное место. Значит, таковы его приоритеты. Плевать на чувства некогда любимого (а любимого ли?) человека, главное, чтоб было, где спать. Отвратительно. Но может Павел просто не хотел затевать такой непростой разговор с порога? Всё же им многое надо обсудить. И тут будет не одно «прости». И Лев честно так думал. Поэтому решил не трогать Павла в первый день, мало ли тот устал или просто собирается с силами, чтобы поговорить. Но нет. И на следующий день и через день ситуация никак не изменилась. И вот это уже напрягало. Да, хоть они и жили в одной квартире, но по факту никак не контактировали. Та единственная фраза про диван была первой и последней, которую сказал Павел Льву. Всё остальное время они проводили молча. Словно бы друг для друга их не существовало. Лев просыпался в спальне, умывался и шёл на кухню готовить завтрак. К тому времени как дожаривалась яичница, вставал Павел. Но он не ел, что приготовил Лев, а делал хлопья с молоком. Ведь и продукты у них были каждого свои, а не общие. За завтраком они не обменивались никакими фразами, даже пресловутое «доброе утро» не говорили. Лишь старались не смотреть друг другу в глаза и быстрее доесть. И уходили они в разное время, чтобы не идти в гнетущей тишине до остановки. По приходу домой ничего не менялось. Было даже легче, ведь возвращались они в разное время. И они тем более не пересекались, а лишь рассаживались по комнатам: Лев в спальне, а Павел в гостиной. А если они и пересекались в коридоре или на кухне, то никак не реагировали, лишь дальше шли по своим делам. Впрочем, в бытовом плане это не очень мешало. Каждый убирался за собой и старался не пересекаться с другим. Некое подобие общаги, только без тараканов, шумных соседей и прочих неприятностей. Но вот в моральном плане это сильно подкосило Льва. Это было невыносимо каждый день пересекаться, вспоминать всё то, что были между ними, обнажая все старые раны. И ничего. Никакой разрядки у этого не было, ни ссор, ни извинений. Последнего бы особенно хотелось. И приходилось так томиться. Нервы были натянуты до предела и были готовы вот-вот порваться и вылиться во что-то неприятное. И он ожидал этого. Ведь нельзя столько молчать, когда противоречия буквально разрывают, когда чувства обиды и злости переполняют. Но Павел ничего первым не предпринимал. Наоборот, словно старался сильнее избегать Льва то ли из-за ощущения вины, то ли просто из-за того, что боялся разговора. Или боялся Льва… всё же он его ударил. Лев закусил губу, вот и зачем он тогда это сделал? Только лишь всё испортил. Говноед был не рад появлению Павла в квартире. Что было довольно странно. Он постоянно шипел на того и предпочитал быть у Льва в комнате. Впрочем, Павел тоже никаких светлых чувств к коту не питал. И складывалась довольно странная ситуация. Лев так долго ждал и томился от предстоящей встречи с Павлом, чтобы, наконец, их недомолвки в отношениях закончились. А они лишь только прибавились. И зачем всё это? Может им и вправду не суждено быть вместе? Может, всё это зря? Они даже поговорить не могут нормально, что уж говорить о том, чтобы строить хоть какие-то отношения. И это после стольких лет дружбы и любви. Какая досада… И Лев бы завёл разговор первым. Но в нём ещё осталась гордость. Это Павел его обидел, так пускай первым и извиняется за всё. Лев не будет на коленях выпрашивать это. Он и так слишком много раз унижался. Всё. Хватит. Он понял, что это ни к чему не приводит. Однако сложившаяся ситуация его не устраивала. С каждым днём их молчание становилось всё более и более накалённым. Напряжение росло и уже витало в воздухе. Даже когда они сидели в разных комнатах, чувствовалось это странное тяжелое ощущение, словно что-то давит, словно что-то сейчас произойдёт. Фитиль догорит и всё взорвётся. Что уж говорить об атмосфере, когда они вместе завтракали. Видимо поэтому Павел стал уходить, даже не поев. И Лев невольно волновался, ел ли тот где-то ещё, покупал ли себе хоть какой-то перекус? Ведь ходить целый день голодным, а особенно на пары, это гиблое дело он знал. Поэтому надеялся, что Павел хоть что-то покупает себе в буфете. И именно тогда он понял, что надо это прекращать. Что их бойкот друг другу ни к чему хорошему не приведёт. Он хотел написать Славе, что ему делать, но в последний момент отбросил эту идею. Лев и так слишком много в последнее время просит у него помощи. Надо уже действовать и самому. Он отбросил телефон, поглядев на время. Два часа ночи. А ему никак не удаётся уснуть из-за раздирающих в голове мыслей. Лев тяжело вздохнул. Он уже представлял, как тяжело ему будет проснуться. Поэтому накрылся сильнее одеялом, повернулся на другую сторону, устроившись удобнее, и закрыл глаза, ожидая, когда же он провалится в сон. Но ему захотелось пить. Он тщательно отгонял это желание, надеясь, что он скоро заснет. Но нет. Во рту слишком пересохло. Поэтому пришлось с тяжелым вздохом встать с кровати, случайно задевая Говноеда, и пошлепать голыми стопами по холодному полу на кухню. Выпив воды, он уже хотел возвращаться, как заслышал какой-то шорох в зале. И решил заглянуть чисто из-за любопытства. Возле окна стоял Павел, оперившись о подоконник руками. Он стоял неподвижно, глядя куда-то во двор. Лунный свет красиво обрамлял его профиль, подчёркивая выступающие острые скулы, прямой нос и тонкие губы, сжавшиеся ещё сильнее, чем обычно. Брови были слегка сведены к переносице. Руки проглядывали из-под короткой футболки. Особенно выделялись костяшки на запястьях, что тоже красиво смотрелись в свете луны. Длинные пальцы практически не двигались, лишь иногда что-то постукивая, но явно не мотив какой-то песни, а словно помогали вести направление мысли. Лев вошёл в зал очень тихо, будто бы боялся спугнуть. Что именно он боялся спугнуть, он не понимал то ли эту странную ночную атмосферу, то ли ареол спокойствия, который царил вокруг Павла. Хотя по тому и не скажешь. Слишком напряженным тот выглядел. — Ты чего не спишь? — тихо спросил Лев, когда подошёл совсем близко. — Не спиться, — Павел даже не дернулся от неожиданности. — Бессонница. И замолчал. Лев уже не так хотел спать, поэтому подхватил с подоконника сигареты и поджёг рядом лежавшей зажигалкой одну. Затянувшись, он выдохнул. И понял, что надо бы открыть окно, иначе вся комната пропахнет дымом. Так он и сделал, и из окна подул холодный ветер, что чуть не затушил огонек на сигарете. Павел молча взял сигарету. Лев удивлённо вскинул брови. — С каких пор ты куришь? — С сейчас, — угрюмо ответил тот, поджигая её. И вместе они закурили, глядя в окно. Теплый оранжевый свет фонарей слабо освещал тёмную улицу. Деревья давно лишились листвы и лишь царапали острыми ветками небо, на котором виднелось всего пару звёзд. И луна. Полная луна, что и давала такой серебристый свет. Во дворе тихо скрипели качели, раскачиваемые ветром. Трещали сухие ветки. Вдали виднелись огни улиц, вывески различных заведений. И лишь изредка в окнах домов виднелся свет. Всё уже спят. А они нет. Они стоят и молчат, глядя на такой спокойный пейзаж. Только вот у Льва на душе было неспокойно. Он чувствовал, как это молчание удушает его. Не зря ведь говорят, что за затишьем обязательно следует буря. Вот и сейчас он чувствовал, что эта буря приближается. И опасался. Опасался, что не вынесет её. Что всё станет лишь ещё хуже. Он прикрыл глаза. «Павел тут рядом, — говорил он себе, — и никуда он больше не денется. Даже если захочет. Потому что ему некуда. Не стоит из-за этого переживать». Это слабо успокаивало, ведь получается, Павел здесь не из-за него, а из-за бесплатной ночлежки. Звучало ещё хуже. — Ты не хочешь извиниться? — резко бросил Павел. Лев опешил, чуть не ломая пополам сигарету. — А ты? Павел выпустил изо рта большой клубок дыма прежде, чем ответить. — Ты меня ударил. Между прочим. — Мне перечислить всё то, что ты сделал? — фыркнул Лев. — Боюсь, там список выйдет повнушительнее. — Это всё равно не повод бить меня. — Я знаю. Лев затянулся ещё сильнее, чуть ли не легкими ощущая горечь табака. Нёбо неприятно обожгло и словно царапнуло, но он не обратил на это внимание. Он крепко сжимал сигарету в зубах, понимая, что опять у них ничего не клеится. Опять ничего не выходит. И зачем Лев надеялся? Зачем ждал? Стоило ли это того? Или, может, ему было лучше одному? Но он вспомнил те вечера, которые он проводил за бутылкой пива. И те моменты, когда он обжимался с совершенно левыми людьми, лишь бы забыться. И понял, что не лучше. Но и сейчас с Павлом ему тоже не особо хорошо. Он тяжело вздохнул. Да что ж так сложно. Павел, похоже, тоже о чём-то размышлял. Он лишь иногда вынимал сигарету изо рта, чтобы выпустить дым, и Лев не мог не подметить, как красиво она смотрелась в его тонких пальцах. А ещё не мог не подметить то, что для человека, который первый раз держит сигарету во рту, тот слишком хорошо курил. Даже здесь наврал. Павел поджал губы. А после качнул головой, словно не соглашаясь с чем-то. И усмехнулся. Горько так. Как вкус табака на языке. Горько и непередаваемо тоскливо. У Льва даже на секунду сжалось сердце. — Я лишь хотел сделать лучше для нас двоих, — произнёс тихо Павел. Лев хотел возразить. Хотел сказать, что это очень тупо думать за двоих, и уж тем более утверждать, что Льву будет лучше, если Павел уйдёт. И эти слова почти соскользнули с языка, но он вовремя замолчал. Он вспомнил, что Слава советовал не перебивать друг друга. И быть спокойным. Иначе никакого диалога у них не получится. И он продолжил слушать. — Потому что… — Павел кашлянул. — Потому что я понимал, что это всё неправильно. Отношения между двумя мужчинами. Это же аморально! Это мерзость. И я знал, что у тебя есть ещё много шансов на счастливую и нормальную жизнь. Ведь ты и так до этого встречался с девушками. А у меня был единственный шанс. С Зоей. И я рассчитывал, что всё получится. Что у меня получится скрыть это… Что, может, и я стану нормальным. — Его голос дрогнул. — Но я не стал. Лев слушал, затаив дыхание. Ему было обидно, что Павел считал их отношениями мерзостью. Для него это было самым лучшим периодом в жизни. Ведь, какая разница какого они пола, если они просто любят друг друга и счастливы вместе? — Я тщательно старался задушить все порывы к… этому. — Похоже, ему так было противно, что он даже боялся произносить это вслух. — И обрубил все контакты с тобой, ну, чтобы не было соблазна вернуться. И тогда в ту ночь, когда я ушёл, я планировал это сделать незаметно. Чтобы ты даже и не думал меня искать. Может, чтобы тебе было не так больно. Пропал и пропал. Но всё получилось хуже. Лев был ужасно не согласен с ним. Как ему могло быть не больно, если бы Павел просто так внезапно пропал среди ночи? Так ещё и с вещами? Даже сейчас, когда он представлял это, что-то внутри скребло. Хотя, честно сказать, и получившийся вариант был не лучше. — А потом я просто надеялся, что ты отстанешь от меня. Что тоже начнёшь новую жизнь. Но, нет, ты тащился за мной. — Павел вцепился ногтями в подоконник. — И пришлось тебе всячески намекать, чтобы ты отстал. Но в итоге ничего из этого не вышло. Даже с Зоей ничего не получилось. Я и так тщательно пытался оттягивать этот момент, ведь даже целоваться с ней не приносило никакого удовольствия. А наоборот. Я чувствовал, как меня тянет блевать, но держался. И я думал, что я очистился достаточно, что я убедил себя, что мне нравятся девушки, ведь, нормальному парню они и должны нравятся, разве не так? Но нет… Похоже, это слишком сильно засело во мне. И от этого так омерзительно, так противно. Почему я не могу просто избавиться от этой части себя?! Ведь тогда бы всем стало легче. — Павел… — на выдохе произнёс Лев, заглядывая тому в глаза. — А ведь это всегда было со мной. Я никогда не понимал, почему наши одноклассники обсуждают девочек. И почему ты заглядывался на одноклассниц. — Он сжался и поморщился. — А меня ничего не привлекало в них. Сколько бы я не рассматривал тела девушек, я не чувствовал ничего. Только лишь стыд, ведь думал тогда, как же сильно я грешу перед Богом, раз занимаюсь таким непотребством. А потом вся моя жизнь превратилась в непотребство. Павел повернулся ко Льву. — Ведь я понял, что влюблён в тебя. Но как понял, так и сразу же откинул это в тёмный угол моей души к остальным неправильным вещам. Это же такая гадость. Но хоть это долго крутилось у меня на подкорке, каждый раз, когда я видел тебя, я забивал на это. Надеялся, что пройдёт. Хоть тогда я уже и отошёл от веры, я всё равно молился, чтобы это ушло. Это бы только испортило мою жизнь. И твою. Как и оказалось. Сердце Льва застучало сильнее. Он полностью был погружен в монолог Павла, не замечая, как сигарета уже догорела, обжигая пальцы. Он дышал тихо, еле слышно, словно боялся спугнуть всю эту искренность Павла. И при этом он ощущал, как сжимается его сердце от каждого сказанного им словом. Как Павел мог так жить? — Но потом ты признался. И всё пошло-поехало. Я не знаю, почему я согласился, может, посчитал, что раз ты тоже любишь меня, то может не всё так и плохо? Может, что-нибудь получится сносное? А может, я просто слишком сильно хотел любви и уже устал ждать. Но каждый раз, когда ты меня спрашивал: «а нормальные ли мы?», я понимал, что нет. Хоть и пытался и тебя, и себя убедиться, что всё хорошо. Всё в пределе нормы. Мы ещё не перешли черту. Но правда в том, что я, кажется, перешёл черту нормальности, как только родился. И это никак не исправить. Павел сглотнул, и его кадык дёрнулся, тоже подставляясь под лунный свет. Глаза были полузакрыты, словно он боялся посмотреть на Льва. Уголки губ опущены. — Поэтому прости, что ввязал во всё это. Ты не должен страдать из-за меня. Но я не понимаю, — он поднял взгляд, — почему ты каждый раз тянешься за мной, хотя очевидно, что это путь в никуда? Ты лишь увязнешь со мной на дне… Прости… — Для меня наши отношения были самым лучшим периодом в жизни, Паш, — сказал Лев вместо ответа. — И извини, что ударил. Мне, правда, не следовало делать этого. Но просто… просто мне так было обидно слышать такие слова. — И за это тоже прости, — Павел отвёл взгляд. — Я единственный из нас двоих пидор. Во всех смыслах, — он горько усмехнулся. И Льву показалось, что что-то мокрое появилось на глазах у Павла. Но тот вовремя отвернулся, что это было почти незаметно. — Ты не пидор, — покачал головой он. — Ты гей, Паш. — А разве есть разница? — Есть, — уверенно ответил Лев. Но Павел уже отошёл от окна, садясь на диван. Разговор был окончен. Между ними опять повисла тишина. Только теперь она была отнюдь не напряженная, а спокойная. Даже какая-то убаюкивающая. Словно после ужасной бури наступила тишь да гладь, приправленная солнцем, вышедшим из-за туч, которое медленно отогревало землю после такого, а птицы бы вновь зачирикали свои песни, перестав прятаться в гнёздах. И внутри у Льва было спокойно. Он больше не ощущал обиду. Ни злости. Если раньше хотелось высказать что-нибудь этакое Павлу, чтобы и тому было также больно, то сейчас этого желания не возникало. Сейчас вообще ничего не возникало. Возможно, из-за того, что сонливость таки подкралась к нему. Он взял окурки сигарет и выбросил их в окно, попутно, закрывая его. Он уже хотел уходить, но краем глаза заметил, как за окном повалил снег. Он опадал, кружась в воздухе, и ложился на грязь. Вначале это выглядело, как беспорядочная серая смесь. Но после земля всё больше и больше покрывалась слоем снега, пока не стала сияющей белой, что аж слепило в глаза. Теперь бывшей грязи не было видно. И даже облезлая скамейка выглядела вполне прилично. Как будто бы всё во дворе обновилось и стало чистым. Белоснежно-чистым. Улыбка Льва слабо мелькнула в свете луны.