Раб смерти

«только плоти с душою её, с кровью её, не ешьте»

Бытие 9:4

И долго глаза их впивались друг в друга; один силился не видеть происходящего, мысленно сознаваясь во всех пригрешеньях, другой же видел отражение собственных в водянисто-мутных зрачках, в непомерном ужасе влившихся в его. Думалось, что пред ней предстала смерть, упрекая её в собственном кладбище, кое имел каждый врач. Мелисса судорожно пыталась вспомнить лицо каждого, мысленно отправляя того на покой. Бледнея, она тут же краснела, замечая нечто схожее в фигуре напротив. Та, мертвенной хваткой вцепившись в подлокотник кресла, сдерживала гневные судороги, отдающие подрагиванием в ногах. Если разум её мучил себя в силу мыслимых ей причин, то он изнемогал от их твёрдого отсутствия; сомнения снедали его изнутри, её же корили, наводя на молитву. Голос, раздаваясь сквозь хриплые всхлипы нахлынувших слёз, вызванных не знаком свыше, но усталостью глаза, прозвучал. — Неужели я, Мелисса, являю вам проказу впервые? Она, исступлённо взглядываясь в его лицо, точно не понимала, что он говорит, а не попросту шевелит обезображенным ртом, попыталась вернуть голосу отхлынувшую от лица жизнь. — Я вас…простите… — Не. Извиняйтесь. — раздался скулящий звук дерева под изломленными ногтями. — Вы ведь не хотите отправиться к повешенным? Сказав то его лицо исказилось презрением, перетекающим в усмешку. Как мог он, ничтожное существо, грозить смерти смертью? Пусть посмеётся же его бездумной наглости в лицо! И он жаждал этого, с поразительно быстро нахлынувшим мрачным весельем, исказавшим и без того отвратительное лицо в мерзкую гримасу. Вид той быстрой жизни, пронёссшейся на его лице, заставил Мелиссу позабыть все молитвы: ужас сковал тело, подавляя мысли. И неужели её так мучат? Стоило проделать весь этот путь, дабы её наградили презрением за собственное существование? Все мечты её, надежды, свершения и каждая благодарная улыбка показалась не более чем жалким писком выброшенной на берег рыбы. Обе фигуры напротив в жадной и ничтожной одержимости своей мнили, что человек, сидящий напротив, выпытывал из другого жизнь. И если одного ужасала мысль о собственном дозволении, то другая же плачевно расплачивалась короткими надрывными всхлипами. — Да… Он притупленно хмыкнул, отводя от чего-то разочарованный взгляд во мрак комнаты; в угол, в котором он не раз, будучи мальчишкой, представлял ужасных существ. Ужаснейшим из которых оказался он сам вскоре после того как туда милостивой рукой Сибиллы не было помещено вытянутое зеркало. Он вглядывался в него, хмуря бесконтурный силуэт бровей. — Уходите. Вспыхнувшее чувство спасения, прощения озарило лицо её кроткой, неверящей улыбкой, на что король Иерусалимский не смог без ненависти взглянуть. Она рада, смеет тому радоваться. Если бы кричала она, обвиняя его во всех земных несчастьях, он был бы более спокоен и смирён. Но хуже всего было взращиваемое ею безразличие, ибо плакала она, утешая себя, но никак не его. — Прочь! — рявкнул он, гневно отметая теплившее в разуме чувство достоинства и хладнокровия. На ватных ногах девушка вскочила, по растерянности своей забыв у того синеватую повязку, спавшую у ней с волос. Как только за ней закрылась дверь он вскочил, желая отплатить ей тем же. Неосознанное чувство благоговения умерло в груди его, сменяясь жестокой грубостью. Он вновь возжелал увидеть смерть, заставить её посмотреть на ужас, вселяемый ею, на тошнотворную жестокость, когда у повешенных в судорогах выплывают зрачки, обвисает синеющий язык, а выражение уходит на покой с известным чувством покинутости, животной жалостью. Но вместо того он развлекал себя ночью поеданием собственных внутренностей: вот рука его, ужасная, уродливая рука, по венам которой течёт кровь разного цвета; ноги, временами подрагивающие в нервном состоянии; сердце его, что ныне презренно втыкалось в рёбра. Он в самобичевании расхаживал по комнате, очерчивая неровные круги. Зеркало в ту ночь не имело шанса на жизнь — было разбито — а осколки впивались в ноги его, терзая разгорячённую плоть, заставляя кровь разного цвета изливаться неровными узорами… Мрачен был король, отбрасывая тень собственного духа на Иерусалим: безмолвное осуждение сквозило во взглядах окружающих, заставляя прокажённого заселять проказу в сердца других. Сибилла по неосторожности своей была обласкана гневом не столько мужа, сколько брата, намереваясь как можно реже к тому заходить. А реже, потому как любой порыв её к тёплому чувству был им презренно отброшен; потому как стал он невыносим. И причина, медленно расползаясь слухами, окрепла во дворе, насылая на Мелиссу преждевременную казнь: слуги норовились опоздать с чаем к утру, рыцари одаривали её волной похабных восклицаний, шуточно, а то и всерьёз обвиняя её в умышленном вреде королю, припоминая Салах-ад-Дина. Нелюдима стала она, находя в том собственный крест, разделяя мысль ту с королём Иерусалимским. Сомненье, ядом поселившеесе в груди, вытекало из его рта, неразборчиво перебирающего мысли, достойные быть озвученными; казалось ему, что стены слышат его её ушами, а глаза его смотрят глазами её. И потому временами ему было стыдно глядеть на себя, а после, вспоминая о стыде, он почти насмешливо подолгу разглядывал собственные броские уродства. Он не без удовольствия помышлял отправить лекаря обратно к Салах-ад-Дину, но, питая к тому неизменное уважение, отбрасывал ту мысль, вновь омрачая скрытое за маской лицо. Прогулкой в последнее время у него выступал медленный шаг в сторону окна и он, вновь доведя свой разум до болезненного исступления, решился прильнуть к холодному камню. Глаза, словно сквозь дымку, равнодушно оглядывали сад. И среди пения птиц зазвенел колокольчик. Балдуин, возвращая к лицу гневную краску, почти было выпал из окна, увидев, что то был не колокольчик, а женский, тонкий смех. Мелисса, обрызганная с ног до головы грязью движением коня, улыбнулась, глядя на конём владеющего. — Вам за то благодать не зачтётся, стоило сразу затоптать. Рыцарь, презрительно хмыкнув, парировал. — Больно вы страшны, замечал это за вашим народом, конь испугается — отскочит. Личико её придало грязи румянец, заливая сад надрывными смешками. Могла ли смерть смеяться? И. накажет ли? Неосознанно он стал рабом смерти. Она правила его мыслями, встречаясь с ничтожными для неё препятствиями. Рассудив у себя в голове, он не без удовольствия решил, что, ежели рыцарь завтра издохнет вместе с конём, то, стало быть, мысли его не пусты, а ежели нет — так он перестанет себя тем изводить. Приложит к тому непомерное усилие. Распорядившись доложить о дальнейшей судьбе рыцаря и его коня, Балдуин, узнав, что конь, подвернув ногу, придавил мужчину в доспехах, вызвав тем перелом, раздражённо взвыл. Насмехается. Ты гляди, он не умер, но получил травму. Наблюдай дальше, смотри, отдай жизнь во имя смерти. Вкусив жизни, он полнее окунулся в смерть. Судьба имеет определённое извращённое чувство юмора. Сибилла души не чаяла в Мелиссе, находя в той отдушину. Девушки, ночами сбегая от тревог, обсуждали общее, нависшее над ними несчастье, — короля. Свечи, волнуемые ветром, ласкали длинные Сибиллины ресницы, придавая лукавой бесстыжей улыбке своё очарование. Она, пододвинувшись к Мелиссе, многозначительно взглянула на ту. — Довольно разговоров о брате, поговорим же о сестре его. Милая, — красивая рука легла на бледную маленькую ладошку, слегка сжав её — мне стоит тебе о кое чём признаться. Мелисса, внимательно вглядываясь в лицо не подруги, но близкого, с участием молчаливо кивнула. — Балиан и я… Белые волосы тут же встрепенулись, а рука предательски дрогнула. Сибилла, ощущая, что одно только сочетание это давало повод к рассуждению, звонко рассмеялась. — Верно! Ты всё верно подумала, милая моя! — восторженно говорила жена Ги де Лузиньяна, не обращая внимания на поблекшее лицо, что приняло маску. — Сибилла, ты меня ведь простишь…? — А не за что! Скажи мне, что я не права — я знаю. — чуть более спокойно. Мелисса, сводя белые брови, отбросила тень на мутные глаза, пляшущие в огне. — Это ведь грех, ты согласна? Никогда Сибилла вере не могла придать то святое значение, кое было на губах у всех паломников, стремящихся в Иерусалим. — В чьих глазах? Разве грешно, что я! — разгорячённо та принялась представлять заместо подруги мужа, ища оправдания. — Быть может не в твоих, но это так. Не тебя я собираюсь волновать… Сибилла, приняв настороженный вид, сщурилась. — Мне порой кажется, что…ты с ним состоишь в родстве, проказа — болезнь грешников. Сибилла, нахмурившись, встала, принимая схожее по жестокости с мужем лицо. — Даже не думай. — Нет, ты слушай. — с удивительной, доселе невиданной настойчивостью горели её глаза, омываемые мраком — и ты согрешила. Значит ли это, что все, имеющие с ним связь близкую, быть может духовно, склонны к греху? Раздался звонкий смех и звук тела, падающего рядом на подушки. — Глупая. Или у вас так принято? Конечно же нет… И ночь обернулась днём, и день возродился в ночи; так прошло сорок дней. На сорок первый оба, воздвигнувшие на свои плечи тяжесть моральную, решили её оголить. Мелисса, облачённая в их белые одежды, вплыла в зал. В комнате стояло два совершенно белых человека. Взгляды их, встретившись, с долгожданным равнодушием, кротким смирением впились друг в друга, даря намёк на улыбку. До того оба извели себя, что, подобно людям, видящим пред собой потоп, они стали ко всему смиренны и добры, точно в мире их не существовало зла. — Вам идёт. Вы вновь в белом, змея. — Благодарю. Вы всегда носите белый, прокажённый король. Не стоило и жеста — оба сами сели на привычные места. Ночь была на удивление тихой; мертвенной, если бы камин не давал о себе знать обрывистым потряскиванием. — Вы приследуемы? Кто вас гонит? — наклонив голову, Балдуин взял чёрную королеву, заменив белую. — Меня гонят на тот свет ваши близкие люди, — она, уловив во взгляде напротив напряжение, спокойно, едва заметно улыбнулась — но я их стараюсь понимать. — Кто? — его глаза, не в силах быть сокрытыми маской, болезненно и жестоко сверкнули. Я вам не скажу, вы грешны. Я не подвластна вам, не совершу. — Я не запоминаю имён, оно того не стоит. Вы врёте, нагло, мне в лицо. Балдуин, облокотившись о спинку кресла, слегка наклонил голову набок, сводя руки в крест у подбородка. — Вы, как я заметил, не желаете приступать к своим обязанностям лекаря, — он, увидев растущее возмущение, жестом приказал молчать — я вас не виню — — Мы могли бы приступить когда вам угодно — быстро, перебивчиво прозвучал в тиши тихий, решительный голосок, управлявший взглядом его вниманием. Маска скрыла растущую усмешку, а перчатки поглаживая друг друга, тихо скрипели. — Сейчас. Вы не ожидали. Или же нет? Надеялись на то? Надеялись, так посмотрев. Я вам подыграю. Мелисса, приподняв бровь, сменила смущение кротостью, сквозь которую виднелась тонкой линией решительность. Я вам подыграю. Король Иерусалима впился в глаза её, в движения её, наблюдая как она, приблизившись к нему, взглядом спрашивала разрешения. Он молча кивнул, сопровождаемый шорохом тканей и его повязки. Оба с болезненным замиранием сердца ожидали реакции другого. Закрыв глаза, тяжело выдохнув, девушка сняла маску, вновь осмелившись бросить вызов греху. Она сдержала себя, дабы не скривиться в гримасе ужаса и тайной скорби. Он, воздерживаясь от прикрытия собственного уродства, предстал пред ней, чувствуя себя пристыженно голым. Маска покоилась на столе, пока решительность сменилась боязненностью. — Могу ли я.? — Вы при смерти людей так же спрашиваете, Мелисса? Она, подавив смешок, выпустила улыбку, дрожащими руками невесомо коснувшись места, где в него бывает нос. Он наблюдал за её впервые им открытой детской наивностью. Неужели думала она, прикосаясь к пустому, что оно там есть? К тому примешалась собственная непонятная боязливость и он, дабы не спугнуть, подавил в себе улыбку. Она, точно за глиной, прослеживала руками по контурам его лица, словно верила, что сможет его исправить. Когда рука же достигла глаза мутного, она, взрогнув, отпрянула, вновь боясь выпустить подступившие слёзы. Не жалей. Даже если бы взяла ты руками своими опалённую сталь, прислоняя к лицу моему, я не отпряну. Не смей жалеть. Он, нахмурившись, сжал руку её, возвращая на место. — Не отвлекайтесь, все отходят ко сну, не стоит задерживаться. Он, взглянув на сжатую меж бинтов бледную ладонь, болезненно ухмыльнулся. Смерть была красива, он страшен, как смертный грех.