XII - Повешенный

      — Хорошо, где его держат? — спрашиваю я.       — В Колизее. — отвечает она со слезами на глазах. — Клянусь, он невиновен!       — Я знаю, что он невиновен. Именно поэтому мне нужно поговорить с ним - чтобы выяснить, почему он решил сдаться. — отвечаю я, уже направляясь к выходу из дворца.       Дорога до Колизея проходит как в тумане, и к моменту прибытия я уже почти ничего не помню. Как и говорила Порция, Джулиана держат в плену в камере.       — Я МС, маг, которого Надя наняла для расследования убийства. Могу я поговорить с ним один на один? — спрашиваю я охранника. Не говоря ни слова, громадная фигура делает несколько шагов в сторону, оставляя нас с Джулианом разделенными лишь решеткой его камеры.       — Почему ты здесь? Они поймали меня. Твоя работа закончена. — сухо смеется он.       — Да брось ты притворяться. Мы оба знаем, что ты этого не делал. — говорю я, скрещивая руки.       — Я... Я не делал? — спрашивает он, выглядя искренне смущенным. — У меня нет никаких воспоминаний о той ночи.       — Так зачем же тогда сдаваться? — спрашиваю я. Молча, он указывает на карту в моей колоде, которая, кажется, пытается ускользнуть от остальных карт и выскользнуть из моего кармана. Я поднимаю карту. — Повешенный?       — Я встречал его раньше, перед маскарадом. Он рассказал мне о лекарстве от чумы. Но теперь я не могу вспомнить. Теперь я вижу его во сне каждую ночь. Он говорит, что чума возвращается. — быстро объясняет он.       — Хорошо, тогда почему ты позволяешь себя казнить? — спрашиваю я.       Он подносит руку ко рту и кусает, пуская кровь. Я как раз собираюсь спросить, что он делает, когда рана начинает затягиваться магией, а на его горле загорается знакомый сигил. — Если я умру, то вернусь. Возможно. Но сначала смерть заберет меня в царство повешенного, чтобы он мог сказать мне ответ. — говорит он, нервирующе спокойный.       — Значит, ты рассчитываешь на вероятность? — возмущенно спрашиваю я. — Если ты умрешь, второго шанса не будет!       — У тебя есть идея получше? — возражает Джулиан.       — В любом случае, Вальдемар уже знает лекарство. Я просто работаю над тем, чтобы они рассказали мне о нем. — говорю я.       Его губы кривятся при упоминании его бывшего босса. — Дело не только в лекарстве! Повешенный хочет мне что-то сказать, я это чувствую! Какое-то предупреждение или что-то в этом роде. — он делает паузу. — Погоди, а откуда ты знаешь, что Квестор знает лекарство?       — Неважно. Если ты так уверен, что повешенный пытается с тобой поговорить, то, скорее всего, так оно и есть. Карта появилась, когда ты о нем упомянул, а это подразумевает, что ты как-то с ним связан. Так что можно согласиться с твоим безрассудным планом. Но как, спрашивается, мы можем гарантировать, что твое тело не будет уничтожено? — спрашиваю я.       — Над этим я еще работаю. Если они не сожгут его или не насадят мою голову на древко, Квестор Вальдемар, вероятно, препарирует меня. — вздыхает он, заметив выражение моего лица. — У тебя есть идея. И судя по твоему выражению, она еще хуже, чем моя.       — Ну что ж, последний сценарий может оказаться лучшим вариантом. Мы с Вальдемаром... Знакомы. — осторожно начинаю я. Он поднимает бровь. — В любом случае, это неважно. Важно то, что я могу попросить их забрать твое тело после казни. Думаю, большинство людей слишком боятся их, чтобы отказать. Тогда ты сможешь вернуться в свое тело в подземельях и рассказать нам, что ты узнал.       — Я не собираюсь спрашивать, как ты подружился с доктором Вивисекцией, потому что, честно говоря, не хочу этого знать. Но это более четкий план, чем тот, что у нас был раньше. Но как мы можем быть уверены, что они, в конце концов, не разрежут меня? — спрашивает он с выражением растерянной озабоченности на лице.       — Как мы можем быть уверены, что ты воскреснешь? Этот план вообще едва ли можно назвать планом, но ведь это ты сдал себя за убийство, которого не совершал. — возражаю я.       — Хорошо. Но Надя сообщила мне, что это будет первый суд присяжных в Везувии и что ты будешь моим адвокатом. — говорит он.       — Что ж, тогда мне придется защищать тебя в меру своих сил и возможностей. Если предположить, что Властомил все же примет окончательное решение, ты все равно умрешь. Присяжные ничего не будут значить, если он все еще будет окончательным судьей; я не помню, чтобы он когда-нибудь не приговаривал обвиняемых к смерти. — рассуждаю я.       — О, ты хочешь сказать, что не можешь просто попросить его, чтобы суд прошел так, как тебе хочется? Неужели ты не дружишь со всем судом? Только с зеленой фасолью со скальпелем? Ну, в таком случае, ты абсолютно в своем уме! — язвительно произносит он.       — Слушай, я тебе помогаю. Не провоцируй меня без необходимости. А теперь я пойду, мне нужно рассказать Вальдемару о плане. — говорю я, поворачиваюсь на пятках и ухожу, прежде чем он успеет возразить.

***

      Суд и казнь состоятся. MC спускается на красный рынок, покупает у торговца экзотическими животными мертвого шимпанзе и использует тушу, чтобы подкупить Вальдемара, убедив его помочь.

***

      Джулиан сидит прямо, осматривая подземелье, в котором он только что очнулся.       — Привет. — говорю я, делая шаг к нему. — Я рад, что все получилось. Я уже начал волноваться. Узнал что-нибудь?       Он несколько раз моргает, явно дезориентированный, но затем приходит в себя и восклицает: — Луцио! — заметив мое замешательство, он продолжает неистово лепетать: — Луцио, он... Он возвращается. Это было лекарство. Убей его. Чума последовала за ним. Он возвращается. Этот маскарад. Какой-то ритуал. Нужно остановить его. — он сидит, тяжело дыша, глаза быстро бегают между мной и Вальдемаром.       — Спасибо, что поделился тем, что узнал. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить его возвращение. — говорю я, не зная, как реагировать на только что полученную информацию. Вальдемар, как я замечаю, смотрит на меня с противоречивым и почти страдальческим выражением лица, но что-то подсказывает мне, что было бы неразумно поднимать этот вопрос, когда мы не одни.       Юлиан вдруг садится еще прямее, на его лице появляется понимание. — Паша! Она, наверное, сейчас так волнуется и расстроена. Я должен найти ее! — сказал он. И, вскочив на ноги, он выбегает из комнаты и направляется к лифту.       Убедившись, что нас никто не слышит, я спрашиваю: — Вальдемар, с тобой все в порядке? Ты выглядишь неважно.       — Я могу сказать очень многое. — начинает он. — И еще меньше, что я могу сделать. Видишь ли, человек становится демоном в результате сделки с Дьяволом. Я продал многое из того, что мне было дорого, а позже и часть себя, например чувство сопереживания. По пути я также отказался от части своей свободы воли; я должен подчиняться Дьяволу, хочу я этого или нет.       — Итак, каким бы ни был этот ритуал, чтобы вернуть Люцио, ты знаешь о нем, но не можешь о нем говорить. — резюмирую я. — И ты должен помочь Дьяволу провести этот ритуал и вернуть и Люцио, и чуму.       — Да. — подтверждают они.       — Но, - спрашиваю я. — почему это тебя беспокоит? От возвращения чумы ты только выиграешь.       Они выглядят расстроенными, и я сначала думаю, что ответ был чем-то, что они не смогли сказать из-за своих сделок. Однако через несколько секунд они говорят: — Я отказался от большей части того, что делает людей людьми. Я почти забыл, кем был когда-то, но те части, которые я помню, неузнаваемы. Моя эмпатия исчезла, как и большинство сложных эмоций. Но я признаю, что чувствую... Что-то негативное по отношению к идее активно работать против тебя. Это, однако, нелогично, потому что у меня больше не должно быть способности заботиться о других, и, даже если бы я каким-то образом сохранил эту способность, я не обладаю свободной волей, чтобы сражаться с Дьяволом.       — Дьявол не стал бы возвращать Люцио к жизни, ничего не получив взамен. Для чего еще нужен этот ритуал? И какая ему от этого польза? — спрашиваю я.       Они открывают рот, чтобы заговорить, но из него вырывается лишь придушенный хрип. Они приостанавливаются, на их угловатом лице появляется раздражение, а затем они снова пытаются заговорить. — Полагаю, это то, что я обязан хранить в тайне. — вздыхают они. — Но что я могу сказать, так это про хаос. Дьяволу скучно, и он хочет посмотреть, как будет выглядеть мир в беспорядке; вечность - долгий срок для жизни, и скука может одолеть тех, у кого нет конкретной цели в жизни.       — Звучит так, будто ты говоришь исходя из собственного опыта. — замечаю я. — Как долго ты живешь? И почему ты решил стать бессмертным?       — Юный маг, я старше самой Везувии. Столетия, тысячелетия, эоны, больше - я уже не знаю. Смерть завораживает, это конец души и разума, но не тела. Оно разлагается, вновь вступая в круговорот всех биотических вещей. Но разум не сохраняется после смерти. Вы, люди, придумываете изощренные фантазии, но мы не можем быть уверены ни в чем, кроме вздутия, активного разложения, прогрессирующего разложения и скелетных останков. Я до сих пор не знаю, выживает ли сознание, и эта мысль ужасала меня как тогда, так и сейчас. — они делают небольшую паузу, прежде чем продолжить.       — Я все еще хотел многому научиться. Честно говоря, до сих пор хочу. Люди - слабые, хлипкие мешки с мясом и жидкостью, живущие всего мгновение, но их внутренняя работа сложна и увлекательна. Больше всего мне нравится, как синапсы сообщают мозгу о травме или болезни, а также реакция самого человека. Каждый человек реагирует по-своему. Я хочу продолжать учиться до скончания веков. — говорят они, глядя в пространство.       — Сколько сделок ты заключил? И для чего? Какова была цена? — спрашиваю я.       — Ты очень любопытный, не так ли? — спрашивает Вальдемар, наклоняя голову под таким углом, под которым, я почти уверен, шеи обычно не сгибаются: — Ну, полагаю, поэтому мы и ладим. Я потерял счет своим сделкам, или, точнее, решил их не считать. Первая сделка была сравнительно небольшой; я лишь попросил никогда не переутомляться и не выгорать в погоне за знаниями. Я до сих пор этого не сделал. В результате этой сделки я продал свое сочувствие. Это казалось небольшой ценой. Последующие сделки сделали меня бессмертным. Через несколько столетий мне пришлось купить больше места для хранения воспоминаний в своем разуме. Мои руки никогда не дрожат. Я невосприимчив к холоду. Мне не требуется так много пищи, как человеку. Мои болевые рецепторы функционируют, но частично онемели. Я могу видеть в темноте. Я способен на ограниченную некромантию. По дороге я потерял многое - способность к сложным эмоциям, запреты на причинение боли, половину души, человечность. Я совершенно неузнаваем в своем прошлом. Но единственное, что я никогда не собирался продавать, - это моя свобода воли.       — Продав свою человечность, ты изменил свою внешность? Поэтому ты выглядишь не совсем человеком?       Они смеются: — Это моя человеческая форма. Да, она извращенная и странная, но ты сможешь постичь ее своим смертным разумом.       — А могу я увидеть твою демоническую форму? — взволнованно спрашиваю я.       — Нет. — просто отвечают они.       — Но твоя гуманоидная форма прекрасна! Я хочу увидеть другие формы, которые может принимать твое тело! — говорю я и краснею. Неужели я только что вслух назвал их прекрасными? Неужели это вообще можно отнести к ним?       Они лишь тихо хихикнули и покачали головой. — Это сожгло бы твой человеческий разум. — затем выражение их лица потемнело, и в нем стало больше грусти, чем садизма. — Как бы то ни было, мы должны разойтись. Мы по разные стороны грядущей войны, и у меня не хватает свободы действий, чтобы это изменить. С тем небольшим состраданием, что еще осталось в моей душе, я принимаю решение не встречаться с тобой снова. Какой бы короткой она ни была, я наслаждался временем, когда наши пути пересеклись. Я даю слово никогда не причинять тебе прямого вреда во время войны, пока ты жив, и желаю тебе удачи, маг. — говорят они, голос и манера поведения суровы, но в их кошачьих глазах мелькает какой-то огонек.       — Подожди, Вальдемар-       Они прервали меня. — Ты можешь обращаться ко мне только по моему титулу. Мы не друзья. Мы, упаси дьявол, не любовники. Я не строю отношений, какова бы ни была их природа. — выплюнули они и, взмахнув длинным халатом, отвернулись от меня, после чего исчезли в одном из темных коридоров. Их шаги неторопливы и плавны, в них нет ничего от той минутной уязвимости, которую я увидел лишь на мгновение. Их стены, которые они раньше особо не опускали, снова подняты, и я не пытаюсь следовать за ними. Я просто сажусь на холодный каменный пол подземелья и смотрю на кирпичи, слишком потрясенный, чтобы даже заплакать.