Часть 3

Татьяна с трудом разлепила сомкнутые веки и сразу же пожалела об этом. Правое плечо взорвалось болью, чуть не отправивший её обратно в блаженное забытье. Из горла вырвался странный, какой-то одновременно визгливый и скрипучий то ли крик, то ли вздох. Полицейский дознаватель был совсем молодым, наверное, немногим старше неё самой. Синие глаза на округлом, совсем ещё юношеском лице, обрамляли глубокие синяки. Ну конечно, полиция, наверное, с ног сбивается, не до сна им сейчас… Как он представился, начальником сыскного отдела? Ну надо же... Хотя – провинция, глубокая провинция, что тут сыскной отдел, поиском сбежавшей на собачью свадьбу породистой пуделихи, наверное, занимается обычно, самое большее – украденные серебряные ложки разыскивает… - Представьтесь, пожалуйста, - голос молоденького полицейского был усталым, но твёрдым. - Татьяна, - просипела она незнакомым, слабым голосом. После укола боль в растерзанном плече затаилась, но всё вокруг стало каким-то нереальным, будто она задремала под утро в кресле, в неудобной позе, и теперь видит странный сон. - Полностью. - Княжна… Татьяна Михайловна… Гостятина, - говорить было не то чтобы больно, но как-то непривычно тяжело, то ли от сдавивших плечо и грудь бинтов, то ли от того укола. - Вот как… - полицейский задумчиво вперил в неё взгляд, - Вы путешествовали одна? - Нет… С горничной… - о Боже, Маша… Татьяна прикрыла глаза. Ведь она выскочила тогда из купе, побежала, а Маша… Маша, наверное, осталась там… - Вторым классом? - Нет. Первым… - Татьяна Михайловна, в вагоне первого класса была бомба. От него целой щепки не осталось. Вы не могли бы выжить, - взгляд полицейского стал неожиданно твёрдым, хотя голос оставался спокойным и каким-то уставшим. - Я… Я вышла… В конец вагона, на площадку… - Зачем? Вот что ему сказать? Что пошла подышать свежим воздухом? Глупо, можно было и в купе окно открыть… Выдумать что-то? Так сил нет, голова совершенно не соображает, всё как в тумане… Что в том уколе было, морфий, наверное? Так вот он как действует… Но лучше уж так, чем эта жгучая боль, от которой нет сил даже кричать, только скулить жалобно, кусая губы… Проще сказать как есть, а уж что не поверит – его, полицейского, дело. - Господин полицейский, Вы верите… В мистику? - В мистику? – полицейский не засмеялся, не воздел очи долу, только взгляд синих глаз стал в мгновение острым и внимательным. - Да… - В какую именно мистику? Татьяна прикрыла глаза, сделала над собой усилие, чтобы не упасть во тьму, не забыться то ли сном, то ли обмороком. - В духов… - и блаженное забытье обступило её со всех сторон, унося куда-то и этого молоденького полицейского с его внимательным взглядом, и жесткую, грубую ткань наволочки на тощей, комковатой подушке, и незнакомые белые стены… *** - Я сделал телеграфный запрос по этой Гостятиной, - рапортовал Коробейников, без сил развалившись в неудобном кресле в их со Штольманом кабинете, - похоже, есть у нас свидетель. Если выживет, конечно. Протокол и субординация, конечно, дело святое, но не когда всё полицейское управление с ног валится от усталости. Так что они с основательно помятым господином судебным следователем восседали на своих местах, Трегубов устроился в жёстком кресле для посетителей, а Евграшин и вовсе на краешке коробейниковского стола. Полицмейстер кивнул – мол, продолжай. - Княжна Татьяна Михайловна Гостятина, двадцати пяти лет, проживает в Петербурге, отец умер в имении неделю назад, возвращалась, похоже, с похорон. Денежных затруднений нет и близко, так что путешествовала, скорей всего, действительно первым классом. - Двадцать пять лет… Из Петербурга… Может, сама как-то с этими бомбистами… - неуверенно потеребил кончик уса Трегубов. - Не похоже. Образование домашнее, в светской жизни практически не участвует, занимается по большей части благотворительностью. Неоткуда ей вроде с бомбистами, - мотнул головой Коробейников. - Двадцать пять лет, аристократический род, денежных затруднений нет – и не замужем, и не участвует в светской жизни? Уже настораживает, - бросил Штольман. - Да там какая-то мутная история, - пожал плечами Коробейников, - из ответа на мой запрос не совсем понятно, с чем связано, но там есть личным императорским указом трёхлетней давности запрет на уход в монастырь. - Вам не кажется, Антон Андреевич, что это само по себе... гмм... странно? – Трегубов откинулся на спинку неудобного стула, - Сергей Фёдорович, голубчик, а кликните дежурного, чтобы ещё чаю, а? И покрепче… Евграшин неловко, наморщившись, начал привставать с края стола. - Тьфу, извини, забыл, что ты у нас нынче калечный, - махнул рукой Трегубов, сам поднялся со стула, приоткрыл дверь, гаркнул – Карманов, чаю ещё! - Вам бы, Сергей Фёдорович, к Александру Францевичу, - качнул головой Коробейников. - Да Александр Францевич нынче, сами понимаете, занят побольше нашего, - прищёлкнул языком Евграшин, - ещё меня ему не хватало. Ну дёрнул спину, что, впервой, что ли? Пройдёт. Штольман глухо закашлялся, уронив лицо в ладони. - Инвалидная команда, а не управление полиции, - поморщился Трегубов, - ладно, Антон Андреич, давайте к делу. Что там такого с этой княжной? Что-то видела? - Что-то, похоже, видела. По крайней мере, прямо перед взрывом вышла из вагона на заднюю площадку. В одном платье, без пальто. Судя по тому, где она лежала после взрыва – всё сходится. - И где лежала? – резко уточнил Штольман. - Шагах в двадцати от рельсов, - Коробейников взмахнул рукой, - да ещё не со стороны поля, на которое сползли вагоны, а через насыпь, в осинках. И чуть позади остатков вагона первого класса. - Отползла? - Нет, взрывом отбросило. Это я её к монастырским телегам выносил, всё проклял по целине тащить, там снега выше чем по колено было. Ещё удивился… - Коробейников осёкся, удивлённо моргнул. - Что? В кабинет бочком протиснулся дежурный, неся четыре стакана в тяжёлых подстаканниках. Плюхнул два на стол Штольману, два – на стол Коробейникову, кинул взгляд на начальство – всё ли, мол, в порядке? – и удалился. - Так что там, Антон Андреевич? – вопросительно вздёрнул бровь полицмейстер. - Понимаете… Да чёрт, я сам не понимаю… - Коробейников запустил руки в растрёпанные волосы, - не могло там не быть следов. Меня же к ней подозвал какой-то… Чёрт его знает, кто это был, одет как-то странно, не из монахов точно, может, из деревенских, но тоже не похоже… И я когда подходил – он передо мной шёл, и рядом с ней тоже, кажется, кто-то уже был. Но когда я её тащил – ещё чертыхался, что там снег – целина. Ну не могло такого быть, если были люди – натоптали бы. И ещё… Я когда её сегодня опрашивал – она, конечно, была под морфием, меня Александр Францевич и предупреждал, что сознание может быть спутанным, но на вопросы о себе она отвечала нормально. А когда спросил, почему она вышла из вагона – вдруг спросила, верю ли я в мистику. Конкретно, - он сжал пальцами виски, - в духов. - Пойду пройдусь, - резко бросил Штольман, рывком вставая из-за стола и в три шага исчезая за дверью. Коробейников было дёрнулся вслед за ним, но Евграшин резко опустил тяжёлую руку ему на плечо. Поморщился от боли в спине после резкого движения, тихо проговорил: - Не лезьте, Антон Андреевич. Себя на его месте вспомните.