Глава 5

Звезды зажигались и гасли, мир переживал бесконечные циклы рождений и смертей. Люди говорят, что у всего живого есть душа…возможно. У всего живого есть начало и есть конец. Но как понять, жив ты или нет, если момент твоего начала тебе неизвестен? Что делать, если сама идея начала и конца, течения времени, скоротечности жизни человека или любого другого существа тебе попросту недоступна? Люди давали ему разные имена. Возможно, где-то, в бесконечном пространстве космоса, чувства и мысли человечества стали чет-то материальным, чем-то, что имело для них значение, и стало частью их жизни. По началу, он был бесконечно одинок. Внезапно он просто осознал себя. Вот он я, я есть… Люди давали имена всему, что видели. Он не понимал как, но чувствовал все, что его окружало. Человеческие существа наделяли смыслом любые, даже самые незначительные вещи, ему же, все это было чуждо, ведь к чему все эти имена, слова, названия, и прочие безделицы? Мир дышал, давал ему все что нужно, одного малейшего желания, легкого волевого усилия хватало для того, чтобы постигать суть вещей. Он быстро усвоил все нужные уроки. Мир подарил ему себя, а он подарил себя миру. Леса и горы, моря и океаны, пустыни и джунгли, снега и вулканы – все теперь было им, а он – всем. И не осталось животного или птицы, чью суть не познал бы он. А люди, тем временем, все чаще обращались к нему. Изначально, его поразила эта способность людей – они называли это речью. Способность пользоваться речью люди называют – говорить. Он честно пытался, но ничего не выходило. Пытаясь быть понятым и принятым, он обращал себя в форму, доступную его понимаю, но встреченные либо бежали в ужасе, либо умирали. Постепенно, он начал учиться еще больше, и стал понимать большее. Когда он впервые столкнулся с чудом рождения новой жизни, в нем что-то пробудилось. Люди зовут это – радостью. Когда он впервые узрел таинство смерти – в нем оборвалось нечто ранее незримое. Люди называют это – горем. Впрочем, новые знания не помогали лучше понимать их. Ведь самая простая истина была ему ясна с самого начала – жизнь и смерть это рутина, то, что было всегда, и будет впредь. И все же, в нем пробудилось нечто новое. Люди зовут это любопытством. Когда стало ясно, что восприятие человека не в силах пережить встречу лично, он стал искать тех, кто может видеть его облик во снах. И быстро нашел, ибо мир хоть и велик, но не бесконечен. Он являлся к таким ясновидцам в разных образах, но все чаще люди видели в нем высокую мускулистую фигуру, похожую на человеческую, неизменно вместо головы, они видели черепа животных, из рук торчали перья, а ладони походили больше на лапы хищных зверей или птиц. Со временем, люди стали обращаться к нему с просьбами. Они зовут это – молитвой. Поклонение Ему стало широким явлением, люди постепенно напитывали его сущность своими эмоциями, желаниями, и мечтами. Впитывая все, что люди сообщали, он становился могущественнее. Их просьбы были просты для него, и ничего не стоили. Кто-то просил силы для битвы с врагом, кто-то желал, чтобы было много дичи в лесах и рыбы в реках, кто-то желал власти над сородичами, а кому-то не доставало силы дать новую жизнь. Люди любили его, но страшились не меньше, ведь, познавая чувства людей, он познал все аспекты их бытия. Люди научили его страху, подчинению, власти, жертвам. И он стал требовать взамен. Тот, кто просил силы для битвы с врагом или зверем – сам мог стать тем, с кем боролся, и либо погибал, либо сходил с ума. Кто просил много добычи – жил в праздности и становился беспомощен перед трудностями. Кто возжелал власти – был предан и свергнут. Кто желал новой жизни – познавал смерть своего дитя. За все берется плата, ибо ничто не берется из ничего. Он хотел донести до людей свой урок, но он не был услышан, ибо век людей короток и память их скудна. Шло время, циклы сменяли друг друга в бесконечной череде повторов. Мир менялся, под воздействием людских стремлений. Постепенно, люди все меньше стали нуждаться в нем, а он в людях. Все меньше было тех, кто способен видеть и разговаривать с ним. Тоска и скука овладевали всем его существом, и он был не в силах что-либо с этим сделать. Мир изменился неузнаваемо, сами звезды на ночном небе изменили свое положение, все вокруг состарилось и обновилось множество раз. И вот, когда, как казалось, ничто уже не подарит ему новых сил, появились новые люди. Они вели себя необычно, не так как все их сородичи. Души их пылали жаждой знания, а руки были натружены, и жизнь их была наполнена новыми смыслами. Когда они обратились к нему, то он вновь стал одаривать своей милостью, но не всех. В этой группе тоже были те, кто видит и может говорить. Но эти люди не испытывали к нему страха. Их служение было искренним, и наполненным не слепого почитания, но чего-то, чего он ранее не осознавал. Эти люди зовут это – уважением. Ему так этого не хватало. Его дары были иными, и пока, до поры до времени, он не назначил за них цену. Но больше всего, его порадовал один маленький человек. Он был забавным, несуразный, нескладный, с дурными привычками, и совершенно бесполезен. Но наблюдая за ним, Он испытывал одно из лучших явлений, которое удалось познать от своих последователей. Люди называют это – смех. *** Пока Дима представлял свой эпичный полет с бокалом наперевес, он не учел две вещи. Первая – гравитация, вторая – его патологическое невезение. Будоражащая мозг искра электрического импульса разыграла в Диме невероятные способности к полетам со столов в барах, но, увы, в эту историю вмешалась случайность. Короткие карличьи ножки, шлепая по столу сланцами, банально запутались в не по размеру огромной серой футболке. Димин грозный рык сорвался в булькающее неразборчивое ругательство, и тот, оступившись на самом краю стола, рухнул вниз, в очередной раз расшибив себе голову. Зеленые сланцы слетели с босых ступней карлика, один из них, описав красивую дугу, шлепнулся прямо в бокал с томатной жижей Деда, второй звонко влетел в зад одной из танцующих взрослых дам. Пустой пивной бокал, который карлик так и не отпустил, раскололся и разрезал Диме ладони. Карлик не завопил от боли только от того, что был чрезвычайно сильно пьян. Пытаясь выпутаться из непомерно огромной футболки, размазывая по ней кровь, и пачкая штаны Бонифацию и Дядьке, он продолжал бормотать воинственные ругательства, угрожая самыми ужасными карами обидчику Ведьмы. - У-у-у, я тебя…п*дарас! – это было самое разборчивое, из того, что можно было бы расслышать в карличьих угрозах. Впрочем, дальнейшие события развивались без его участия. Дед, ругнувшись, отставил свою томатную жижу в сторонку, и, видя состояние карлика, подхватил того на руки и понес к выходу, Бонифаций, Дядька и Мать последовали за ним. Тетка, которой по заднице шлепнул сланец Димы, решила, что ее шлепнул по заду тот самый парень, который приставал к Ведьме, и отвесила хулигану мощную бабскую пощечину, от которой пьяный хам упал в нокаут. Весь бар одобрительно загудел, Ведьма сделала вид, что ничего не случилось, а Безлунница хищно улыбнулась и, взяв подругу за руку, тоже повела ее на выход из бара, маня за собой парочку чуть более воспитанных завсегдатаев. Диму занесли в большой синий автомобиль – в марках машин карлик не разбирался, да ему и не до того было. Из рассеченного лба кровь заливала лицо, разрезанные ладони начинали нещадно болеть, слегка заглушая боль на месте обрубков откушенных пальцев. Карлик стонал и хныкал, жалуясь на судьбу и тотальное невезение в романтических отношениях с женщинами. - Гони, гони, гони! Карлик ранен! – Дед явно был раздосадован потерей своей томатной жижи, но за карлика он переживал явно сильнее, подгоняя водителя и активно жестикулируя. Бонифаций, мгновенно протрезвев, сел за руль, Дядька рядом, Мать и Дед на заднее сиденье. Дед держал карлика на руках, пытаясь его успокоить, а Мать кому-то звонила, и рассказывала, что Дима порезался, нужна срочная помощь. Автомобиль рванул с места по ночным улицам города. Фонари проносились в окне, подобные огненным всполохам. Бонифаций гнал так быстро, как только мог, проезжая на красный свет, и круто заходя в повороты, подпрыгивая на кочках, и лихо объезжая особо заметные ямы на дороге. Карлику становилось все хуже, в машине его укачало, и начало тошнить. Дед вовремя заметил это, и кивнул Матери, та, не отнимая уха от телефона, опустила окно, и Дед высунул карлика наружу как раз вовремя. Карлик эпично блевал прямо на ходу, исторгая из себя с такой любовью и уважением употребленный хмельной напиток и остатки вчерашней недожаренной вареной колбасы. Кажется, что-то из содержимого богатого внутреннего мира карлика попало какому-то прохожему на ботинки, но Дима не успел перед ним извиниться. Дед, тихо ругаясь, поддерживал его под мышки, периодически подтягивая спадающие с карлика штаны. Еще более серьезного конфуза, казалось, было не избежать, но, очистившись от содержимого своего карличьего желудка, Дима отрубился, повиснув головой наружу из окна движущегося на максимально возможной скорости автомобиля. - Проснется, заставлю штаны отстирывать – пробурчал Дядька, когда машина подъехала к месту назначения. Это снова был клуб. Карлика, так и не пришедшего в сознание, Дед, бережно и осторожно нес на руках, карличьи окровавленные ладони перепачкали клубный символ на его футболке. Белый сменился красным.