О любви к Ромео

— Дурачок здесь только ты, Меркуцио, — беззлобно смеётся Юлия и смотрит на бесконечное звёздное небо. Звёзды знакомо переливаются жёлтым, нежно-розовым и холодным голубым. Они сидят на крыше особняка Капулетти, на её любимом месте, и на несколько мгновений Юлии кажется, что ничего не изменилось. Будто она... Они все ещё живы. Так странно даже думать о себе в подобных словах. Меркуцио смотрит заинтересованно и чуть нагло, он привык всегда получать ответы на свои вопросы. И это заметно, несмотря на то, что с ней он старается вести себя повежливей. Юлия понятия не имеет в чём причина столь странного поведения, ведь она — Капулетти, вечный враг. Или она всё же считается теперь за Монтекки? В любом случае ничто из этого уже не имеет значения. Юлия задумывается, наконец, над самим вопросом. Что нашла? — Человека, который отвечал безумной любовью на мою, не менее безумную, — Юлия замолкает, не понимая, почему так откровенна. Она давно привыкла держать лицо в большинстве случаев. — Я с детства чувствую чужие эмоции, слишком хорошо, будто свои собственные. Поэтому да, я полюбила Ромео не в последнюю очередь за взаимность, как бы странно это не звучало. И за искренность, которой мне так не хватало. В моей семье не принято быть честными друг к другу. Десятки, сотни масок, которые с трудом скрывают уродливую суть. Нет, ты не подумай, я люблю своих родителей. Наверное. Но когда я думаю о том, что они делали, мне страшно и отвратительно. Моя мать и Тибальт... Они... Юлия жадно хватает ртом воздух, будто задыхается. Призраки не могут дышать, но она и правда задыхается. В своих чувствах. Нет, она не сможет этого сказать. Даже себе. — А с Ромео я чувствовала себя в безопасности. Это смешно, я понимаю, но я доверяла ему с первого мгновения, как увидела. И настолько спокойно мне не было даже с няней. Вот это точно было лишним. Юлия слишком хорошо помнит всепоглощающую боль в глазах няни и её слёзы, Не в склепе, нет. Ночью после похорон она так плакала, держа в руках её детский портретик. А Юлия сидела рядом с разрывающимся сердцем, не в силах ни утешить, ни сделать хоть что-то. Её до сих пор пробирало ознобом от этого отвратительного липкого чувства беспомощности и вины, разъедающей ее изнутри. Но Юлия сделала свой выбор, верный выбор. Больше не прольется кровь в Вероне. — Знаешь, солнце, в хитрых планах ты полный профан, — Меркуцио фыркает, а Юлия запоздало осознает, что последнюю фразу сказала вслух. — Абсолютный. Мерк, ведь это навсегда? Больше не будет вражды? — Надеюсь.