Часть 3

У Люси под кожей зудит странное чувство понимания. Оно лапками, как тараканы, лазает по мышцам, иногда проникая глубже, щекоча усиками кости. Люси сидит обхватив колени, буравя взглядом лежащие камни. На подкорке скребётся уверенное: "Ты ведь жива, верно? Не так уж все и плохо." Маклин наблюдает, как песчинки из-за ветра рвутся куда-то вперед. Наверное бегут отсюда. Она им даже завидует немного. Они могут уйти, улететь куда-то на добрых пару метров, а она нет. Она вынуждена быть тут. Привязанная к бывшему человеку, крепким материалом лассо. Люси вспоминает фильмы и отца. То как горел его взгляд даже черт знает каком из пересмотров старых вестернов. То как он с нетерпением ждал той или иной реплики, хотя знал все наизусть. Ее вынужденный спутник антиподная карикатура на справедливого Шерифа, что был сыгран Купером Говардом. Великим Актером. Ах, да, это он и есть. Тяжело вздыхая, Маклин упирается лбом в коленные чашечки и мечтает. Мечтает, что подняв голову, она увидит потолок своей комнатушки. Она будет в Убежище и на завтраке снова будут вкусные хлопья. Только это лишь мечты. Перед ней человекообразный монстр, а Убежище позади. — На мне нет ничего интересного, девочка. — слышать его голос без гонора и брани очень странно. Почти напоминает голос прошлой версии себя. Закрыв глаза можно представить, что это тот самый актер, с обворожительной улыбкой и безумной харизмой. — Трудно было? Ну. Первое время. — тихо интересуется Маклин. — Трудно. — кратко и по делу, тоном по которому ясно, лучше вопросов не задавать, сказал Говард. Они снова идут. Снова вечереет.Ее стопы нет так сильно болят. Пот уже не кажется мерзопакостно липким. Люси идет, спотыкается, но идет, почти не думая о том, куда Гуль ведет ее. Пустошь наблюдает за ней. Украдкой сверкает взглядом из уцелевших окон, нежной улыбкой одаривает в виде прохлады. Она постепенно принимает в свои объятья новое дитя, которое вскормит и воспитает, а затем отпустит. Птенцы покидают гнезда рано или поздно и Пустошь с особым трепетом будет ждать этого. А пока ей остаётся следить, подкидывая маленькие дары, обучая, давая маленькие уроки. Ценные крохи знания. Маклин впервые за последние время улыбается, глядя на выцветшую вывеску какого-то магазинчика. Прошлое манило ее. С детским восторгом, она проводит пальцами по потрескавшейся краске. Острыми кусочками покрытие забивается под ногти, колется. Одергивая руку, Маклин поворачивается. Вынужденный компаньон стоит рядом, за спиной. Он мог бы убить ее. Пристрелить, сожрать, продать на органы блять. Обокрасть и бросить тут одну на произвол судьбы. — Почему? — спрашивает она снова. Слишком много вопросов девочка. Слишком много. — Жалко тебя, такую вот убогую. Лучше сбагрю, чем ты подохнешь тут. — садясь отвечает бывший справедливый Шериф, — Или предпочтешь чтобы все так и было? Мне в принципе без разницы, принцесса. Тут или там помрёшь. Разберут тебя на запчасти или сожрут местные обитатели. Люси садиться очень близко. Добыча смотрит хищнику в глаза, необычайно смело продолжая. — Каково это было? Говард не ответил на сей раз. Щелкнул дуру по лбу, да к стене привалился. — Два часа на отдых. Будь добра, завали ебало. У меня нет настроения отрезать языки любопытным дуракам. Молчаливо сидя, все так же близко, Маклин снова ощущает тот зуд. Перед ней кумир ее отца, лицо эпохи, бывшее лицо Волт-Тек. У него от человеческого лишь силуэт.Так странно. В заброшенной постройке, благо уцелевшей магическим образом, они разводят костер. Озябшие руки Маклин дрожат, а сама она тянется к теплу как мотылек. Люди слабые, особенно выходцы их убежищ. Такие, как она собиралась восстанавливать расу? Да ну? Они бы и года тут не протянули, причем первая половина померла бы в первые месяцы пребывания тут. Пустошь бы не приняла их. Отталкивала бы, как делают животные, если их дети воняют чужим запахом. Пустошь бы съела их, противно чавкая и хрустя костями. Переживала, проглотила и не подавилась бы. Они не обучены тому, как нужно вообще жить. Их крошечный утопический мирок пропитан сладким ядом лжи и промывки мозгов. Куперу почти жаль их, но пусть идут нахуй. Он не Мать Тереза, чтоб всех жалеть. — В пизду. — выдыхая забористый дым сигареты, шелестит его голос. Он сам не понимает отчего возникло желание говорить с ней. Может реально жаль стало, в конце концов убьют дуру. Пусть порадуется что ли? — Первое время было ужасно. Представь, что ты горишь. Натурально горишь и не так, как от простуды, убогая. Твое тело ломает хуже наркоманской ломки, а потом ты выблевываешь вместе с желчью свою кровь. Тебе хуево, ломает и ты сбита с толку. Пожалуй так было. — Пулю хочется пустить в висок, да? Так в книжках старых писалось. — нарушает его поток слов, голосок Люси. — Но ты ведь пережил это. — Детка, два века прошло. Может я что-то позабыл. Хрен его знает. — тушит сигарету об пол, окурок кидает куда-то в полумрак. Воздух напряжен. Вспыхнет от любого шороха. Пустошь слушает их, задумчиво пробегая тараканами мимо пристанища. Зуд под кожей у Маклин становится тише.