iii. so you shook hands with the devil?

      — Ма-а-а-аленькие меры предосторожности, — он возится где-то с минуту, и Тина чувствует, как на её запястьях, стянутых за спиной, щёлкает замок наручников.       — Спасибо, что хоть на цепь не посадили.       Он делает такое лицо, будто всерьёз над этим раздумывает, прикидывает в уме возможные варианты, вычисляет оптимальную длину цепи и слушает, как стучат друг о друга звенья, когда цепь натягивается. А потом трясёт головой, отгоняя от себя эту мысль, как назойливую муху.       — Ну что ты, — кажется, это немного его обидело. — Я же тебе доверяю.       Ганс, стоя у неё за спиной, проводит ладонями по рукавам пальто, будто гладит послушного домашнего питомца, и зарывается носом в её волосы. Утыкается в затылок и делает шумный вдох.       Выдыхает:       — Как ты вкусно пахнешь.       Она не отвечает. Сильно сжимает челюсть, почти слыша, как трещат плотно сомкнутые ряды зубов, но тут же об этом жалеет — дышать становится нечем. Хельштром перекрыл ей кислород в прямом смысле этого слова и даже после того, как кости срослись, дышать пока что получалось только ртом.       Лёгкие тут же наполняются сырым, землистым воздухом. После долгих недель, проведённых в палате, где пахло несвежими простынями, лекарствами и табаком, этот воздух ощущается как крайняя степень блаженства.       Вдох. Выдох.       Вопрос откуда-то сбоку:       — Ты скучала по мне?       — Идите к чёрту.       — Только после того, как закончу все свои дела на земле.       Он наконец выходит из-за её спины и, картинно одёрнув свой лоснящийся от влаги чёрный плащ, в каком похож на большого майского жука, принимается изучать её лицо. Смотрит, оценивает риски, инспектирует каждый дюйм на предмет возможной угрозы, зацепляется за шрам, перерезающий её щёку надвое, и долго-долго его разглядывает, а потом растягивает свои пластилиновые губы в подобие приветливой улыбки. Тина думает, что эта улыбка похожа на оттянутую резинку на рогатке, из которой мальчишки стреляют воробьёв, и надеется, что когда-то эта резинка отскочит и больно ударит его по лицу.       Они идут вровень. Ганс ведёт себя, как настоящий джентльмен: заводит руки за спину и сцепляет их в замок, чтобы уравнять силы. Выглядят, как старые знакомые, что вышли на небольшой вечерний променад. Смотрят прямо перед собой, как солдаты на плацу. У неё — мишень на спине, куда прямо сейчас целятся трое, выуженных из стройных рядов СС, офицеров; у него — чуть пьянящее чувство безраздельной власти. Наручники на её запястьях негромко позвякивают в такт стучащим по камням ботинкам, и время, застывшее в моменте, наконец запускается.       Сегодня утром он пришёл к ней в палату без стука, не утруждая себя намёком на лишнюю любезность, и на сгибе его локтя висела груда чёрного тряпья. Её одежду, не пережившую встречи с Хельштромом, пришлось выбросить, и это было единственным её требованием — принести что-нибудь новое.       — Мне нужна новая одежда, — сказала она, брезгливо ощупывая серую рубашку, что болталась на теле, как мешок из-под картошки. — Ваш мерзавец испортил мой любимый костюм. Я хочу такой же.       Костюм был таким же. Одному богу известно, с кого Ланда его снял.       — Вы ошиблись с мерками, — она приглаживала на себе чёрный твидовый пиджак, раздражённо глядя на встопорщившиеся плечи. — Здесь ещё одна такая поместится. А в плечах даже, может, целых двое.       — Ошибки быть не может. Это тебя стало вполовину меньше, дорогая. Твои показательные голодовки тому виной, — отметил Ганс, поднося спичку к горлышку курительной трубки. — Когда наберёшь вес, костюм сядет как надо.       Госпиталь, в который он её поместил, казалось, был совсем пустым и стоял где-то на отшибе. Отсюда не было слышно грохота войны и небо было чистым. Медсёстры кружили над Тиной, как пчёлки у распустившегося цветка, появлялись по первому зову, часто обновляли повязки, а когда её била дрожь, по очереди прикладывали ко лбу мокрый платок. Условия в общих чертах были хорошими, особенно с поправкой на обстоятельства. В то время, как его соотечественников разрывало в клочья снарядами и решетило градами шальных пуль, Ланда отводил целое здание, чтобы разместить там свою игрушку, и запрягал троих медсестёр, чтобы они эту игрушку как следует подлатали. Во время войны таким ресурсом можно было распорядиться куда рациональнее и то, что это всё: больница, медикаменты, персонал и его нарочитая забота — досталось заурядной девчонке, говорило только об одном: Ланда подготовил для неё что-то кошмарное. И как бы Ганс ни пытался подсластить пилюлю, она бы не удивилась, сними он ей одноместный номер в Замке Зонненштайн.       Первым, что она увидела, придя в сознание, было его лицо, вынырнувшее из толщи глубоких чёрных вод, словно вражеская подлодка. Подлодка, что не попадала на радар, но никогда не сворачивала с намеченного курса, преследуя свою цель ревностно и неотступно. Бледный утренний свет, несмело заглядывающий в окна палаты, подсвечивал его высокие и острые, как два лезвия, скулы, преломлялся об линию челюсти, стекал по подбородку и в целом придавал Гансу вид заточенного ножа, с каким обычно ходят на охоту. Его невидящий глаз был похож на кусок льда, с хирургической точностью помещённый внутрь глазницы, и Тине показалось, что под льдистой коркой что-то искрится.       Это зрелище заставило её поверить, что десяти лет, тянувшихся с момента их последней встречи, не было вовсе. Не было стихийных рынков на юге Белфаста, куда её приводил вящий интерес к старым, нещадно побитым временем вещам, не было паутины переулков Бирмингема, где ей не раз приходилось теряться в толпе бесцельно снующих туристов, не было густых лесов и открытых пастбищ Рокингемского леса с их буйной зеленью и пологими склонами, усыпанными кружевами полевых цветов. Не было Джеймса, его студии, маленьких баночек с акварелью и наспех натянутого на мольберт полотна, не было шуршащего звука, с каким кисть окунается в краску и послушно чертит линию на холсте, не было предзакатных лучей, скрипящих половиц и смущённых поцелуев в уголок губ. Не было и наглого штурмбанфюрера и ножа в его плече. Свободы, любви, работы и жизни как таковой не было тоже.       Был только он.       И он лишь немного ослабил удавку на её шее, позволяя ненадолго ускользнуть в небытие и дать глазам отдохнуть от света керосиновой лампы, что пульсировал на обратной стороне век.       Поначалу она совсем отказывалась принимать лекарства и есть местную стряпню, опасаясь, что туда подмешивают то, что в концентрационных лагерях превращало людей в тени. Жестяные миски с мутной желтоватой жидкостью, что плескалась на дне, угрожающе гремели друг о друга, и Тина думала, что терпение Ганса не безгранично, и скоро он начнёт заливать в неё это насильно. Но Ганс проявлял чудеса самообладания и только разочарованно, по-отечески вздыхал, убирая ложку от её рта, и смотрел на неё, как на ребёнка, который требовал конфету вперёд.       — Я не собираюсь тебя травить, — говорил он, почти любовно промакивая её губы платком. — По крайней мере, не сегодня.       Каждый раз, когда это происходило, она смотрела сквозь него — на окно, что выходило в пережёванный ноябрьскими ветрами сад, и Ганс каждый раз это замечал. Он оборачивался к стёклам, содрогающимся от шрапнели проливных дождей, и говорил:       — Если ты хочешь сбежать, тебе нужно набраться сил. А для этого следует немного поесть.       Так продолжалось несколько недель. Усталость свернулась клубком в каждой конечности и пригвоздила Тину к кровати. Ганс никак не ограничивал её движений: ни цепей, ни верёвок, ни тем более приставленного к виску дула пистолета не было. Под окном грохотал кашель, велись разговоры о войне и часто щёлкало колёсико зажигалки, но Тина была слишком слаба, чтобы попытаться улизнуть из-под надзора приставленных к ней эсэсовцев. Не было сил даже бросить ложку в стекло, чтобы рты, восхваляющие фюрера, наконец заткнулись.       Есть она начала тогда, когда смогла держать ложку сама. Деланная забота Ганса была похожа на пулю, застывшую в сантиметре от лица — никогда не знаешь, когда ему надоест и ложка ударит по зубам или будет заткнута в глотку. Он умел переключать эмоции по щелчку и обращать в оружие всё, что попадётся под руку, потому лучше было лишний раз не подставляться и контролировать самостоятельно хотя бы самые простые процессы.       Но сколько бы она его не изводила, Ганс встречал любое сопротивление спокойно и с понимаем. Позволял ей немного покапризничать.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он теперь, прогуливаясь с ней по посеревшему от грязи больничному саду, и участливо наклонил голову вперёд.       Находиться здесь в мирное время да ещё и летом, должно быть, было очень приятно. Бродить по аккуратно подстриженным газонам, вдыхая запах свежескошенной травы, подцеплять носками ботинок маленькие камешки, какими была усыпана подъездная дорога, приходить в себя после тяжёлой болезни и запрокидывать голову только для того, чтобы подставить лицо солнцу, а не пытаться высмотреть в небе вражеский самолёт. Дивное, как ни крути, когда-то было место. Но сейчас казалось, что в щербатой чаше фонтана, где плавали комья чёрных, пожухших от сырости листьев, можно было кого-то похоронить.       — Лучше всех, — процедила Тина сквозь зубы.       — Рад это слышать, — похвалил он. — Ты никогда не жалуешься, верно?       — Бывало пару раз.       — Как с тобой тут обращаются? — и, не дав ей ответить, сразу же добавил: — Хорошо?       Она кивнула.       С ней обращались хорошо. Когда он вышел во двор, дав ей время привести себя в порядок, она попросила медсестру принести ножницы, чтобы обрезать нитку на новом пальто. Медсестра без задней мысли согласилась. Нитку Тина обрезала. Ножницы так и не вернула.       — Должен признать, я восхищён твоим послужным списком. Экстремизм, шпионаж, диверсии, м-м-м, — он мечтательно облизнул губы, наводя на них влажный блеск. — Случай в дюссельдорфской гавани этим летом тоже твоих рук дело?       Слово «случай» он бросил так небрежно, будто взрыв, вызванный смесью гексогена, минерального масла и лецитина, что унёс жизни тридцати людей, действительно был всего лишь случаем, каких полно. Точно таким же, как поправить выбившиеся из причёски пряди, заказать бутылочку шартреза к изысканному ужину или приколоть к светло-серому кителю очередную блестящую безделушку, выменянную на жизни тысяч невинных жертв. Теракт вписывался в обычный порядок вещей только тогда, когда этот порядок наводил Ганс Ланда, и он никогда не скрывал своего безразличия к трагедиям любого толка, даже и особенно к тем, что наводнили мир с приходом к власти национал-социалистов.       Смерть тянулась за штандартенфюрером вуалью, взмокшей от пятен крови и отяжелевшей от налипших на неё останков человеческих тел, но это никак не замедляло его, наоборот — придавало походке лёгкого пружинистого оттенка. Прилюдные казни были для него делом обыденным, даже будничным, и он умело вписывал каждую из них в окошко, очень кстати освободившееся после обеда. Сейчас он поддерживает оживлённый диалог с министром пропаганды, своим медоточивым тоном впрыскивая тому в полуоткрытый рот новые, отличающиеся форменной бесчеловечностью идеи, чтобы ровно через час быть готовым пуститься в дорогу и почтить своим присутствием одну из захудалых французских деревушек, что на юг от Булонского леса — пожать руку каждому из членов семейства Перье Лападита, лично убедиться, какое незавидное соседство делят крысы в их прогнившем погребе, и кого-нибудь подстрелить.       Люди, погибшие в тот вечер в Дюссельдорфе, не были ангелами во плоти. На их руках было столько крови, что хватило бы наполнить небольшое озеро, и за пять секунд до взрыва они как раз выгружали с корабля коробки с очередной порцией страданий для узников лагерей смерти. То, что с ними произошло, произошло слишком быстро. Они заслужили куда более долгую и мучительную смерть, но в идеальном мире, где было место для справедливого суда, зачинщиков это не оправдывало: жизнь есть жизнь, не ты её давал — не тебе её и забирать. Тина думала об этом. Ганса же гибель коллег по цеху не заботила совершенно.       — Скажем так, они к нему приложились, — признала она. — Но до этого момента мне нравилось думать, что моих рук там не было видно.       — Никому, кроме пылких поклонников твоего творчества, — нараспев произнёс Ланда. — Не скромничай, картина была просто библейская.       — Спасибо. Но моё содействие было не настолько существенным, как вы себе нарисовали.       — То есть?       — Я просто информатор. Не исполнитель.       — Знаешь где, знаешь кто, знаешь откуда достать?       — Что-то вроде того.       — Не хочу забегать наперёд, но в теории ты могла бы доложить о готовящемся взрыве нужным людям?       — Если под нужным человеком вы подразумеваете самого себя, то нет, не могла бы.       — А если бы у нужных людей в руках были поводья, которыми они могли бы разок-другой хлестнуть тех, кто тебе близок?       Она бросила на него нечитаемый взгляд, но он к ней даже не повернулся. Продолжал с интересом осматривать окрестности, будто бы беседа, какую они вели, была светской.       — У вас очень богатые метафоры, герр Ланда, могли бы пустить свои таланты в более праведное русло. Написать книгу, например, — она снова зыркнула на него и он снова её проигнорировал. — Переходите уже к делу.       — Ещё успеем, дорогая. У нас вся жизнь впереди.       — Не будьте так в себе уверены, штандартенфюрер. После поражения вашего австрийского идола вас спишут вместе с ним. — С этими словами она покрутилась вокруг своей оси прямо на ходу, рассылая взгляды окружавшим их солдатам, что в этот самый момент держали палец на спусковом крючке. — Как и этих мерзких прусаков, собственно говоря, тоже.       Ганс на это и ухом не повёл. Тина надеялась, что подковырнув его несокрушимую веру в тысячелетний рейх, удастся выпустить наружу фонтан патриотических чувств, которыми он полнился, как водопроводный шланг. Но, по всей видимости, вера не была такой уж несокрушимой, а идеология Ланды чем дальше, тем больше менялась под влиянием обстоятельств. Мерзавцу, похоже, было плевать и на Германию, и на фюрера, и на шевелящихся в окопах, как навозные жуки, солдат, и на всё, что так или иначе с ними было связано. Но знать это кому-то, кроме него самого, было совсем необязательно.       — Подумать только, какой милой девочкой ты была в нашу первую встречу, такой... Как это на вашем языке? — Ганс запнулся, тщательно подбирая слово, в которое хотел облечь свои воспоминания. Пару раз щёлкнул в воздухе пальцами и наконец выбрал подходящее. — Кроткой.       Тина закатила глаза.       — Собиралась замуж, примеряла свадебные платья, вертела на пальчике обручальное колечко, — не унимался Ланда и всё сыпал этими характеристиками, будто пересказывал недавний фильм. — И верила, что человек, который тебе его вручил, будет с тобой до конца жизни.       — Технически так и вышло.       — Да, точно. Мне посчастливилось встретиться с ним в Берлине, ещё до войны. После твоих живописных рассказов о том, как содержимое его головы залило главную полосу на Лайм-стрит, эта встреча показалась мне малость... сюрреалистической.       — Ломбард-стрит.       — А я как сказал?       — Вы сказали, Лайм-стрит. Но это было на Ломбард-стрит. Машина сбила его на Ломбард-стрит. Между этими улицами приблизительно минут двадцать ходьбы.       — Как ты внимательна к деталям.       — Люблю эту историю, — она пожала плечами ровно настолько, насколько позволили наручники.       — Даже немного жаль, что она неправдивая.       — И?       Ганс повернул голову и вопросительно поднял бровь.       — Вы встретились с ним, узнали, что он жив, и?       — И-и-и, — протянул он, вдохновенно набирая в лёгкие воздуха. Выдохнул: — Подумал, что надо было лучше закапывать.       — Вы совсем не похожи на человека, который прощает долги. Что вы с ним сделали?       — Ничего. Он подарил мне тебя и это покрыло его долг с лихвой.       Тина резко остановилась. Ганс сделал ещё несколько шагов по инерции и остановился тоже.       — В каком это смысле?       — Как бы я не хотел отрицать его ничтожный вклад, мы с ним создали тебя, — он обернулся, скользя по ней одним своим живым глазом, что даже в пасмурную погоду слабо поблёскивал, как начищенный камень агата. Выдержал паузу. И наконец добавил: — Вместе.       Её губы сжались в тонкую линию. Она немного помолчала, а потом решилась озвучить просьбу, что всё это время крутилась на языке.       — Снимите с меня наручники. Я рук уже не чувствую.       — А где волшебное слово?       — Пожалуйста, — сказала она нетерпеливо. — Пожалуйста, снимите с меня наручники.       Ланда начал сокращать между ними дистанцию, но делал это так медленно, что Тине пришлось закусить щёки изнутри, чтобы не ляпнуть что-нибудь такое, что заставило бы его передумать. Глаз-агат с усердием её рассматривал. Ганс думал.

* * *

      Осунувшаяся девчонка, что стояла перед ним, весила килограмм сорок в лучшем случае. Под её глазами, что утратили блеск, залегли тени, щёки впали, и держалась она с трудом — при ходьбе её то и дело заносило в сторону. Хельштром хорошо над ней поработал. Болезнь, вызванная травмами, и скудное питание сказались тоже. Но когда это её останавливало.       Отдав штурмбаннфюреру приказ, Ланда нисколько не сомневался, что он будет исполнен как надо. Дитер был здоровым и сильным мужчиной, дисциплины ему было не занимать, а гордыня, что всю жизнь щёлкала его по носу и вынуждала бросаться в крайности, придавала этому ядерному реактору, принявшему человеческий облик, своего неповторимого очарования. Дитер был как охваченный огнём факел, Ганс — как опасно заточенный ледяной шпиль, и они подчас пытались понять, кто кого. Но Ганс уже наперёд знал, что из-под каблука, придавленного к горлу, Дитеру не выбраться, как бы тот ни изворачивался. Но парень был надёжным. Парень был верным — не Ланде, не фюреру, не идее, а самому себе и это их по-своему роднило. Но в ту ночь парень угодил в ловушку и вместе с добычей, что безвольно болталась на сгибе его локтя, принёс с собой нож, вызывающе торчащий из крепкого плеча. Увидев его тогда, Гансу пришлось сильно сжать пальцы на спинке стула, чтобы рука предательски не поползла к лицу — туда, откуда смотрел невидящий глаз.       — Пусть это будет жестом доброй воли, — заключил он с улыбкой, и замок наручников щёлкнул вновь. — Только давай без глупостей и я обещаю, что таких жестов будет ещё много.       Тина покрутила запястьями, размяла их пальцами, повела плечами, разгоняя кровь. Потом кивнула и, указав куда-то вбок, изменила маршрут их прогулки, уводя Ганса за собой.       Мысль о Дитере, так удачно зародившаяся в голове, проложила путь для дальнейшего разговора.       Ганс спросил:       — Как тебе мой ручной пёс?       Тина опережала его на несколько шагов и, услышав вопрос, развернулась, но идти не прекратила. Девчонка оживилась, чувство свободы придало ей уверенности и она шагала по аллее спиной вперёд, даже не глядя, на что может напороться.       — Штурмбаннфюрер?       Ганс учтиво кивнул.       — Я бы его усыпила, будь у меня такая возможность.       — Очень зря. Я нахожу его достаточно ценным кадром: настоящий патриот, замечательные характеристики и в целом...       — Я предложила ему обмануть вас, — сказала она бесцветно, не дав ему договорить. Остановилась.       Ганс поравнялся с ней и спросил:       — И что он, отказался?       — Просто не согласился, — Тина пожала плечами: не беда, мол, не он, так кто-то другой.       Дальше шли молча.       Чуть погодя, она прервала тишину и поинтересовалась:       — Как он?       — Беспокоишься? — его ледяное лицо треснуло улыбкой.       — Очень надо.       — Ты всегда за всех беспокоишься. Ему повезло, что он не левша, в противном случае возникли бы сложности при исполнении служебных обязанностей.       — Передайте ему мои искренние извинения за-а-а... — она картинно покрутила пальцем у плеча. — Китель.       — У тебя будет возможность извиниться перед ним лично.       Ганс услышал, как она негромко рассмеялась.       — Вы хотите, чтобы я шпионила на благо вашей страны? Приносила вам в зубах сведения, которыми вы бы потом растапливали очередную печь, зловеще потирая ручонки?       — Ты схватываешь налету, дорогая. Наше непродолжительное знакомство определённо пошло тебе на пользу.       После этого, сидя в своём кабинете, Гансу предстояло пару раз мысленно себя отругать за то, что позволил самодовольству завладеть им достаточно, чтобы не заметить, как девчонка оказалась за его спиной. В воздухе блеснул металл и Ланда почувствовал, как холодное остриё впивается в его сонную артерию.       — Не стрелять! — рявкнул он окружавшим их офицерам, которым он дал указания, ещё не зайдя в здание госпиталя и не положив на постель Тины её новенькую, недавно отшитую одежду. — Я повторяю: не стрелять!       — Почему нет? — злобно прошептала она где-то над его ухом. Ганс про себя отметил, что как бы она не лучилась уверенностью, её тело сотрясала мелкая дрожь. То ли от холода, то ли от предвкушения, то ли от всего сразу. — Боитесь, что и вас зацепит? Вы что, не готовы умереть за свою страну, штандартенфюрер?       Он был слишком занят тем, что пытался выровнять дыхание, чтобы ей ответить. Ганс просчитал всё наперёд, постепенно просовывая руку в приоткрытую клетку и поддразнивая вжавшегося в её стенки небольшого, но хищного зверька, размахивал у его мордочки куском свежего мяса и с упоением наблюдал, как из пасти зверька начинали капать ядовитые слюнки. Он видел, как пасть раскрывалась в оскале, сначала совсем немного, а потом шире, шире и шире, как зверёк проглатывал наживку и неспешно подавался вперёд. Он был готов захлопнуть эту пасть одним лёгким движением руки, дать зверьку по носу, закрыть клетку в опасной близости от затуманенных яростью глаз, слушать, как скрежещут зубы, кусая железные прутья, и как зверёк отчаянно рычит, пытаясь выбраться.       Но Ганс не учёл того, что медицинский персонал окажется настолько тупым, чтобы подсунуть зверьку оружие. Впредь они будут грызть свои бинты и пластыри одними только зубами.       — Насчёт вашего заманчивого предложения, — прошипела она с угрозой в голосе. — Мой ответ: нет. Пусть ваша свора во главе с Хельштромом этим занимается.       Но Гансу уже удалось найти точку опоры и крепко сжать пальцы на звеньях натянувшейся цепи. Он нащупал руки, взявшие его шею в кольцо, и стал аккуратно поглаживать.       — Как там твой милый Джеймс? — начал он вкрадчиво.       — Не смейте произносить его имя своим поганым ртом, — она тряхнула его, вложив всю силу, что ещё наполняла её маленькое тело до краёв. Натиск ножниц чуть усилился.       — Прячется за спинами настоящих мужчин, взявших в руки оружие?       Остриё дрогнуло.       — Кто он, свободный художник? Хоть что-то толковое в своей жизни написал, м?       Его губы тронула победная улыбка как раз в тот момент, когда Тина, прижавшись лбом к его затылку, немного ослабила хватку. Она сдавленно всхлипнула.       — Ну-ну-ну, — Ланда, надув губы, приободряюще похлопал её по рукам. В его тело, натянутое, как струна, уже понемногу струилось приятное чувство лёгкости: ещё немного, и зверёк будет загнан обратно в клетку. Время кормления истекло. — Ты так старалась, и я это ценю.       Тина высвободила его, пятясь назад. Понуро опустила голову вниз. Ганс, развернувшись на каблуках, уже поправлял воротник своей рубашки, демонстративно ведя челюстью из стороны в сторону. А потом резко влепил девчонке пощёчину. Её лицо полоснуло морозом и она, пошатнувшись, упала на землю.       — Поднимайся. — скомандовал Ланда и поддел её голову носком своего сапога. Это не подействовало и он, недолго думая, опустился перед ней на корточки.       — Мне начинает казаться, что тебе нравится, когда с тобой так обращаются, — он вцепился в её подбородок, потянул на себя и сжал пальцы, распределяя силу так, чтобы побольнее надавить туда, где остался след от вальтера.— Ну, что скажешь? Получаешь от этого удовольствие, а?       — Отъебись! — выплюнула она с остервенением. — Отъебись от меня, оставь меня в покое! Что, что тебе от меня нужно? Ты и так забрал всё, что было!       — Кое-что у тебя всё же осталось, милая.       — Тебе нечем мне угрожать. британское военное командование найдёт его раньше!       — Ещё одна такая выходка и я гарантирую, что британское военное командование найдёт его по частям.       В уголках её глаз собрались слёзы. Тина тряхнула головой, освобождаясь от его хватки.       — Вот и умница, — Ганс игриво ткнул ей в нос указательным пальцем и улыбнулся словно заботливый отец, успокаивающий ребёнка, за игрой содравшего коленку. — А теперь вставай.