iv. and now you're one of us

      На грани зимы светало поздно. В восемь тридцать утра, когда Париж, а с ним и вся Франция ещё не до конца стряхнули с себя темноту промозглой ноябрьской ночи, а местные жители, вздрагивая от каждого шороха, бросали опасливые взгляды из запотевших окон, в одном из спальных районов округа остановился чёрный мерседес и лениво мигнул фарами. Из его утробы строевым шагом вышел человек и открыл пассажирскую дверь. Офицер, что вышел следом, отметил жест сдержанным кивком головы. Из-под лакового козырька форменной фуражки сосредоточенно блестели глаза.       Улица Святой Анны будто вымерла. Моросил дождь, закурить никак не получалось. Офицер поднял голову и посмотрел на окна дома напротив — на третьем этаже, в одной из квартир, что закрывалась на четыре засова, Ганс Ланда заложил бомбу замедленного действия и велел обращаться с ней осторожно, чтобы, упаси бог, не рванула раньше времени. Окна дома смерили офицера пустым ровным взглядом, нигде не горел свет. Но офицер знал, что кровати постояльцев сегодня пустовали. Кто-то дрожал в заросшем паутиной углу, прокручивая в уме сценарии собственной смерти — самые яркие и неторопливые, такие, на какие только была способна их разбуженная страхом фантазия; кто-то забился под просевшим полом, со всей силы зажимая рот ладонью; а кому-то выпала участь нести вахту у неплотно прилегающих дверей и его сердце пропускало удар каждый раз, когда птицы, негромко постукивая клювами по дереву, собирали с порога зачерствевшие крошки, что остались после давнего обеда. Обеда, какой готовили ещё тогда, когда Франция была в руках французов.       По обочине брели две осунувшиеся фигурки в грязно-серых пальто и негромко переговаривались между собой, держали в руках бумажные пакеты.       — Пришли посреди ночи, — сказала одна из них, — и забрали всё.       — Сколько их было? — поинтересовалась другая.       — То ли пятеро, то ли шестеро, но, между нами говоря, хватило бы и одного. На безоружных-то, сонных людей.       — Твари, — заключила фигурка, кутаясь в пальто, будто в знак протеста. Бумажный пакет злобно зашелестел.       — Как они сами? — подумав, добавила.       — Девочек выкинули на улицу под дождь в одних ночных рубашках, Барбаре сломали запястье, снимая с рук браслеты.       — А Жак?       Первая фигурка, начавшая разговор, сокрушённо помотала головой. И без слов было понятно.       — Я знала его ещё со школы, хороший был человек.       — Дайонн, милая, когда, когда это всё закончится? Сколько ещё...       Договорить ей не дали. Первая фигурка выхватила из утреннего морока очертания чёрного мерседеса, похожего на большой лощёный катафалк, взяла подругу под руку и поволокла прочь.       Дитер проводил их взглядом. Сигарета наконец затрещала от огня и мягкое нёбо приятно защекотало дымом от сделанной затяжки.       Восемь тридцать три. Опаздывает.       На юге Франции зародилось какое-то ополчение. То ли мерзавцы, то ли ублюдки, чёрт их знает — командование было готово называть их как угодно, нарочито подчёркивая своё к ним пренебрежение. Их лидер, какой-то энергичный янки со шрамом от петли на шее, по слухам спустился с самих Аппалачей, пересёк пять тысяч миль вплавь, прополз пол Сицилии, чтобы в итоге собрать отряд из восьми озлобившихся американских евреев и вложить в их головы идею, а в мозолистые руки — ножи и внушительных размеров палки. Отряд настигал отбившихся от строя немцев и забивал до смерти. Они снимали с солдат скальпы, разливая на оккупированной территории глубокие реки арийской крови, и проламывали черепа подошвами тяжёлых сапог. Кого-то клеймили свастикой. Сначала месиво, образовавшееся на лбу пленников, сложно было разобрать: линии были несмелыми и кривыми, то и дело косили вбок, — но ублюдки быстро учились и мастерство их росло в геометрической прогрессии. Теперь вырезанная из плоти свастика смотрелась как влитая, будто с ней и рождались.       Весть об ублюдках недавно прокатилась по всему Рейху и, стремительно преодолевая все препятствия, докатилась к ногам самого фюрера. Последний заходился в истерике каждый раз, когда ублюдки, как гранату с оторванной чекой, подбрасывали ему повод. Жадными на поводы они, как выяснилось, не были. Гитлер на публике старался вселять в солдат уверенность, риторика с каждым разом пополнялась всё новыми воодушевляющими лозунгами, а слюна фонтаном била из никак не захлопывающегося рта, но его самого выдавали глаза: бегающие из стороны в сторону и нервно дёргающиеся в глазницах. Фюрер боялся, и ублюдки были этим довольны.       Жака Абеляра подозревали в пособничестве этой шайке кочующих линчевателей. Жака Абеляра было удобно подозревать в пособничестве — в назидание другим. У бедного француза не нашли ровным счётом ничего, что прямо или косвенно связывало бы его с нарушителями общественного порядка: он был простым рабочим, семьянином и послушным католиком, а в числе его грехов были только нечастые попытки найти ответы на сложные жизненные вопросы на дне стакана со шнапсом, к какому он пристрастился за годы оккупации.       Но Ганс Ланда имел водительское удостоверение высшей категории и бюрократическая машина, управляемая его рукой, всегда работала исправно. Он обслуживал её с завидной педантичностью, полировал корпус до слепящего блеска, заливал бензин, проверял, достаточно ли в шинах воздуха и не подложил ли кто-нибудь гвоздь, на какой машина в спешке могла наскочить. Машина давила всех без разбору, волочила за собой кровавый след и тот тянулся, не прерываясь, от самого подножия горы Барр-дез-Экрен.       Штандартенфюрер запланировал пятнадцать показательных рейдов, в ходе которых пятнадцать невинных французов в рекордно короткие сроки расстреляют на глазах у их семей. Жак Абеляр был седьмым. Восьмого возьмут на улице адмирала де Колиньи примерно через пару часов.       Восемь тридцать шесть.       Через час и двадцать четыре минуты.       — На вас и вправду всё заживает, как на собаке, — сказали откуда-то сбоку. Дитер повернул голову на звук.       В его лёгкие вторглась свежесть кедрового дерева, теплый запах амбры и что-то, отдалённо напоминавшее фимиам — тот самый, какой жгут в церквях. Тина стояла перед ним, смиренно сложив руки на животе. Святая Анна во плоти. Хельштром отмахнулся от этого ансамбля, выпустив ещё одно облачко табачного дыма. Лес, который она принесла на меховых лацканах своего нового пальто, заволокло запахом гари.       В их первую встречу от неё веяло табаком и кровью и, вдыхая этот букет ароматов, тёмно-красный цвет, подёрнутый серой пеленой, можно было увидеть как наяву. На задних сидениях его мерседеса, там, куда он сбросил её обездвиженное тело, кажется, до сих пор пахло именно так. Целый месяц, садясь в машину, Дитер слышал этот запах и это каждый раз заставляло думать, что тот вечер никогда не закончится. Перед глазами распускались красные бутоны гортензий и алые соцветия примулы, дым — сигаретный или от костра — тонко струился вокруг. Её кровь была там, даже когда сиденья скрипели от чистоты. Её кровь была на руках, лице, впиталась в дорогую ткань формы, окропила ордена, забилась глубоко под ногти и в каждую пору, влилась в горло и он, куда бы ни пошёл, всегда носил её с собой.       Сегодня же девчонка будто с боем выбралась из лесной чащи, чтобы успеть к утренней мессе, и теперь салон будет пахнуть так, будто там между делом отпускают грехи.       — А вам так даже лучше, — рукой, в которой держал сигарету, Дитер указал на слегка покосившуюся переносицу.       Тина в ответ громко шмыгнула носом. Жест получился каким-то обиженным.       — Когда вы собираетесь вернуть мне мой нож, штурмбаннфюрер?       — Да-да-да, — Дитер кивнул и сделал затяжку. Выдохнул: — Разбежался.       — Хороший был нож, — ответила Тина с досадой в голосе.       — Достался вам от отца?       — Выменяла на Марш де ла Пуссель на двух дохлых крыс, — она пожала плечами. — Забирайте.       Иссиня-чёрный костюм-тройка висел на ней, как на вешалке, выглаженные воротник и манжеты сияли чистотой сквозь утреннюю темноту. Дитер никогда не видел, чтобы женщины так одевались. Одежонка подчёркивала её нездоровую худобу, плечи торчали, как заточенные колья. Скулы прорезались так отчётливо, будто кто-то поработал над её лицом долотом и напильником, но переборщил и сковырнул лишнего.       Ты на перестрелку в английском пабе, что ли, вырядилась, подумал он с раздражением.       Девчонка, будто услышав его мысли, бегло осмотрела его силуэт, одетый в длинный кожаный плащ. Женщины часто рассматривали его форму и опоясывающие ремни, бродили взглядом по складкам кителя, сбившегося на сгибах локтей, с опаской глядели на ордена и стыдливо опускали глаза в пол, точно боялись, что какая-то из иголок, крепко удерживающих медали, пропорет их милое личико до самой кости. Тина с её полосой на щеке выглядела так, будто своё наказание уже получила, и, как добропорядочная христианка, подставляла другую щёку для очередного удара. Хотелось провести по этой засечке пальцем.       — Хорошо выглядите, — сказал Дитер, цепляя на лицо издевательскую улыбку.       Хорошо она не выглядела. Выглядела так, словно её обрядили в лучшее, что у неё было, похоронили в фамильном склепе, но она устала там лежать и вышла обойти окрестности, пока на горизонте не забрезжит рассвет.       Она ничего не ответила и только указала на его левое плечо. Кивнула, намекая. Плечо тут же предательски заныло.       — Пустяки, мисс Аллердейл. Я вас уже давно простил.       — Хвала небесам, майор, я так беспокоилась.       — Вы позволите?.. — прозвучало больше как утверждение. Он бросил окурок на землю, придавил носком сапога и сделал два уверенных шага вперёд. Положив конец церемониям, Дитер толкнул Тину к машине и стал грубо похлопывать руками по её телу. В нос снова ударило лесным пожаром и тем веществом, что жгут в церквях.       Фимиам, вспомнил он. Отпущение грехов.       — Что вы там пытаетесь найти, майор? — спросила она немного сдавленно, переминаясь с ноги на ногу. Его касания причиняли ей дискомфорт, и своими дурацкими вопросами она пыталась это скрыть. Дитер, только до него это дошло, начал давить сильнее.       — Нож, пистолет, взрывчатку, — бросил он куда-то наверх, скользя по её ногам. — Что там дамы, вроде вас, носят в сумочке, я не в курсе.       — Аккуратнее, майор, — Тина сделала шумный вдох. Такая податливая и гибкая во время драки, сейчас она была какой-то деревянной, напряжение натянуло её изнутри. — А то, чего доброго, подорвёмся вместе. — Я не буду напоминать вам о необходимости не давать ей в руки оружие, — сказал Ганс, увлечённо ковыряя пальцем гвоздь, что торчал из стола. — Вы умный человек, герр майор, и сами это понимаете. Как и то, что если ей оно понадобится, она возьмёт его сама. Я скажу вам немного по-другому.       Он наконец оставил гвоздь в покое и сложил руки на столе, как примерный ученик, отвечающий на уроке. На лице блеснула приторная улыбка.       — Я скажу: если у неё окажется оружие и более того, если пострадает кто-нибудь, кто не должен пострадать, я застрелю из этого оружия вас, Хельштром. Или зарежу, или задушу, — он дёрнулся, будто его внезапно разбудили ото сна, и неопределённо повёл рукой, — это зависит от ситуации. Вам это понятно?       Рука Ганса застыла в воздухе. Интересно, подумал Дитер, если я не отвечу, он и будет так сидеть?       — Предельно, штандартенфюрер, — выплюнул он, не мигая.       Покончив с обыском, Дитер открыл дверь машины и втолкнул девчонку внутрь. Хлопнул дверью под приглушённое «блядь», размазавшееся по стеклу, и улыбнулся. Обошёл мерседес, сел с другой стороны.       — Для британки вы слишком много ругаетесь, — сказал он, делая водителю знак.       — Это... — он сдвинул брови, будто слово, которое собирался произнести, вызывало изжогу. — Невежливо. В Англии, кажется, так говорят?       — В Англии, майор, уважают частную жизнь, — ответила она, облизывая губы. Дитер помедлил, глядя на это. В голову глухо постучало чувство дежавю.       Влажный блеск на губах девчонки потеснила мысль об американском мессии, с особым наслаждением снимающем скальпы с немецких солдат.       Дитер не особо верил в успех этой идеи, но всё же спросил:       — Имя Альдо Рейн вам о чем-нибудь говорит?       — Чудное.       — А конкретнее?       — Нет, не знаю такого.       Как я и думал, мысленно добавил Дитер.       — Даже не спросите, кто он и что сделал?       — А должна?       — Полковник Ланда говорит, что вы любопытная.       Она закусила щёки изнутри, по лицу пробежала тень.       — Что он ещё говорит?       — Альдо Рейн, Донни Доновитц, — он прищурился, пытаясь вспомнить имя третьего. — Смитсон Ютивич, м?       — Вы эти имена на ходу придумываете?       — Отвечайте на вопрос.       — Ни за что не поверю, что кого-то на самом деле так зовут.       Он поёрзал на сидении, чтобы поправить полы плаща, и не без удовольствия отметил, что Тина немного дёрнулась.       — Не бойтесь, мисс, я вас не обижу.       — Если, — добавил он со значением, — по ходу дела вы не выкинете какой-нибудь фортель, что покажется мне подозрительно похожим на попытку сорвать операцию.       — Как Жак Абеляр?       — Что?       Он глянул на неё искоса.       — Жак Абеляр тоже выкинул какой-нибудь фортель?       — Это тайна следствия и вас это не касается.       — Само собой, — снова этот жест. Кончик языка манерно заскользил по губам.       Ланда, подумал он.       Ланда делает так.       Сучка подцепила эту фишку у него. Хватает ли ей смелости наводить этот вызывающий лоск на губах, когда полковник следит за ней своим мёртвым глазом?       — У вас есть своя, я не знаю, личность? — бросил он украдкой, следя за дорогой.       — И не одна.       — Это хорошо, Тина. Можно я буду называть вас Тиной?       И, не дав ей ответить, добавил:       — Так вот, Тина, — он продолжал смотреть в окно. — Если хотя бы одна ваша личность будет выглядеть подозрительно, я пристрелю каждую из них. Вы в состоянии переварить эту информацию?       Она молчала. Дитер несильно ударил её тыльной стороной ладони по плечу.       — Вполне, — процедила сквозь зубы.       — Вот и договорились. Мы почти приехали, так каждой своей личности и передайте.       — Куда мы едем?       — Не переживайте, без нас не начнут.       Молчание, поселившееся в салоне мерседеса, прерывалось стуком дождя. Дитер немного опустил окно, и в машину ринул поток сырого воздуха.       — Так вот, к нашим баранам, — он немного ослабил узел галстука. Свежий воздух царапал лицо морозным холодком.       — Нет, у нас в Англии так не говорят, — она внезапно подала голос. — Вам с полковником так нравится сравнивать культурное наследие ваших противников?       — Приятно узнавать что-то новое.       — А вот это, — Тина немного подвинулась к нему, повернув лицо к щели, откуда струился холод. — У нас называют «петрикор». Запах после дождя.       — Дождь ещё не закончился.       — А как это называют у вас, майор?       Собачий холод, подумал он. И вонь, как из гнилого подвала, где что-то сдохло.       — Так и называют.       — О каких баранах вы там говорили? — она села на место.       — На юге Франции немецкие солдаты погибают насильственной смертью от рук небольшой группы людей, каких командование прозвало ублюдками. Ваш дружок Арчи Хиккокс ничего о них не рассказывал за стаканом виски?       — О немецких солдатах?       Дитер скосил глаза.       — Не припомню, — исправилась она.       — А Хьюго Штиглиц?       Тина облила его презрительным взглядом.       — Не вздумайте мне врать, он сидел с вами за одним столом.       — И слова не проронил, майор, — фыркнула Тина в ответ.       Дитер громко вздохнул.       Тина Аллердейл, сказал ему говнюк в форме штандартенфюрера, может поспособствовать поимке особенно опасных криминальных элементов, снабжающих этих голодранцев провизией, оружием и важными сведениями. Включите голову, майор, сказал ему говнюк в форме штандартенфюрера и поднял указательный палец вверх, и используйте девочку по назначению и, кто знает, может именно её содействие приведёт вас к продвижению по службе.       Слово «девочка» он произнёс так ласково, словно представлял, как завязывает ей банты в волосах и нежно целует в макушку.       Слово «криминальные элементы» он выплюнул с таким отвращением, будто сам был самым честным из людей.       Указующий перст Рейха ткнул в лицо Жака Абеляра ещё до того, как Дитер смахнул пепел с фотографии восемнадцатилетней Тины Аллердейл. Шестерых его предшественников расстреляли многим раньше. Ещё восьмерых человек, что стояли в стройной очереди за пулей, поставили там примерно тогда же, когда карательная политика гестапо постучала в дверь Андре Биноша, — первого подозреваемого в пособничестве, что снимал квартиру на улице Бертена Пуаре, — вытащила его из укромной постели и утащила в кухню, где под грохот жестяных кастрюль в его лоб уткнулось дуло вальтера. Дитер застрелил его сам, сам переступил через его ещё тёплый труп и сам оттолкнул с дороги мадам Бинош, что в отчаянии набросилась на него с кулаками. Женщину он приказал не трогать. Из-за её спины торчала взъерошенная голова пятилетнего мальчика с глазами, как два надтреснутых блюдца. Лет через двадцать эти глаза будут искать того, кто убил отца той ночью, если, конечно же, не потухнут раньше — от голода, холода или страха.       Андре Бинош, Артур Кастекс, Лотер Моретт, Леон Лавуазье, Жак Абеляр — все эти имена были вписаны красивым каллиграфическим почерком Ланды в пустующие поля смертного приговора задолго до того, как Грета Мюллер поднесла кончик сигареты к зажигалке Дитера. Самый честный из людей врал чаще, чем сокращалась его диафрагма.       Девчонка понятия не имела, куда едет мерседес и это было видно по тому, как она нервно теребит манжеты, но Ганс настаивал, что именно кивок её головы проложил сегодняшний маршрут. Говнюк с влажной улыбкой имел на неё другие планы. Говнюк с влажной улыбкой имел всех.       Но никому другому, кроме Дитера, это не показалось странным. После аудиенции с полковником, он, бесцельно блуждая по Вандомской площади, попал на радар гауптштурмфюрера Франца Вебера и тот, недолго думая, соблазнил его промочить горло в одном из баров, случайно попавшихся по пути.       Франц всегда случайно ошивался в шаговой доступности от мест, где наливают, и Дитер его за это не винил: гауптштурмфюрер был одним из немногих, с кем подчас можно было перекинуться парой-тройкой слов. А в тот день пара ушей была просто необходима.       — Ланда хочет, чтобы она присутствовала при задержаниях, — сказал Дитер, полируя пальцем ободок стакана. «Задержания» он произнёс без сарказма и мысленно закатил глаза. Стало быть, смирился.       — Баба? — уточнил Франц.       — Мг, — Дитер сделал глоток. Девушка, чуть было не поправил он, но травянистый вкус виски приятно разлился в горле и заткнул ему рот. Хельштром никогда не отличался особой любезностью, и многие женщины, с которыми он делил постель, об этом знали. Недолгие прелюдии, секс, пара затяжек, снова секс, две купюры в бюстгальтере и демонстративный кивок на дверь. Если понравится — пара встреч по тому же сценарию. Но всех женщин он называл женщинами, девушек — девушками. Имена запоминал редко, но даже такому потребительскому отношению пытался придать хоть небольшого, но уважения. Иначе не успеешь оглянуться, как станешь похожим на свинью, что сидит напротив и жуёт кончик сигареты с влажным причмокиванием, называет женщин — бабами и оставляет на рукавах своего форменного кителя белесые разводы, о происхождении которых приходилось только догадываться. А поправь его, начнёт лекцию о том, кто здесь всем заправляет и кого бабы, как огня, должны бояться.       Власть застлала Веберу глаза. Тот уже не утруждал свой мозг долгими раздумьями, и когда дело пахло жареным, только инстинктивно нащупывал поблизости приятную липкость гестаповского хлыста. Бить его не хотелось, не сегодня.       — Чтоб меня, — сокрушённо произнёс Франц.       — А она, ну, — покрутил пальцем у своей окосевшей морды и многозначительно улыбнулся. — Красотка?       Хельштром отмахнулся. Не разглядел. То она в сигаретном дыму, что сползается к ней с четырёх углов стола, то вся в крови.       — Дитер-Дитер-Дитер, — произнёс тот скороговоркой. Заметил на себе угрожающий взгляд, поперхнулся и добавил: — Штурмбаннфюрер.       — Сам посмотришь, привезу её к девяти.       — Мне бы такую работу, штурмбаннфюрер, — мечтательно сказал Вебер, щёлкая колёсиком зажигалки. — Возите красоток пачками и даже лиц их не запоминаете. А кто-то вон должен следить, чтобы Рихтеру башню не снесло.       Машина подкатила к месту назначения. Дитер, закутавшись в плащ, вышел на мостовую и огляделся. Вебер и Рихтер уже были на месте и курили, присев на багажник.       — Без фокусов, — безапелляционно бросил он в сторону, откуда донёсся звук хлопающей пассажирской двери. Тина, обняв себя руками, смыла своё напускное веселье и посерьёзнела. В её глазах поселилась тревога. Она кивнула.       Офицеры, услышав приближающиеся шаги, вмиг подскочили, как подорванные, выбросили окурки и, щёлкнув каблуками сапог, отдали Дитеру честь. Девчонка поравнялась с ним и сложила руки за спиной.       — Вольно, — скомандовал Хельштром и повернул голову к Тине. Представил её Веберу и Рихтеру, в общих чертах объяснил ситуацию, раздал указания.       Улица адмирала де Колиньи встретила их струящимся по земле туманом. Его щупальца расползались повсюду, гладили подошвы и цепляли солдат за сапоги. Вебер и Рихтер этого не заметили и растоптали туман своим чеканным шагом. Туман, в страхе, рассеялся. Дома выстроились в шеренгу, нависли над мостовой и в окнах, по первой оценке, не было никаких намёков на движение. Ещё толком не рассвело и здесь, как и на улице Святой Анны, залегла темнота: ни фонарей, ни ламп, ни автомобильных фар. Было тихо. Дождь прекратился.       Дитер перехватил Тину за локоть и отвёл в сторону, не дав опомниться. Офицеры продолжили ход как ни в чём не бывало.       — Я знаю, что вы думаете, — сказал он с угрозой в голосе. — Если штандартенфюрер посчитал вас ценной, значит, у вас есть возможности, каких нет у других.       Она молча смотрела на него, морщась от холода.       — Но это не значит, что кто-то будет с вами возиться и терпеть ваши выходки, — продолжил он, не сбавляя темпа. — Ведите себя смирно и не смейте вмешиваться.       Молчание. Хлопанье глазами.       — Вы всё поняли? — Дитер несильно тряхнул её. До девчонки дошло, куда и зачем её привезли, и приятного в этом было мало.       — Да, — тихо ответила Тина и попыталась высвободить руку из его хватки. Прочистила горло: — Да поняла я, поняла.       Она выглядела такой поникшей, даже, кажется, стала чуть меньше ростом — от былой уверенности, с какой она рассматривала его у своего нового парижского дома, не осталось и следа.       — Я бы сказал, что всё будет хорошо, — его внимание привлек абрис в одном из окон на втором этаже и он послал туда испытующий взгляд. Абрис тут же исчез. — Но хорошего ничего не будет.       За плотной стеной домов открывался вид на небольшой склон. Они прошли туда через арку между домами. Где-то на высоте глухо стукнула оконная рама, вниз осыпались несколько струек дождевой воды, что собралась на крышах. На горизонте уже несмело занимался рассвет, бросая пылинки света на домик вниз по склону. Домик опасно накренился вбок, сырость легла на его деревянные стены уродливыми чёрными пятнами. Земля, избитая дождём, ходила ходуном, липла к сапогам и издавала неприятные чавкающие звуки.       Дитер молча указал на двери, и Рихтер, ни секундой не мешкая, приложился туда ногой. Петли громко взвыли, и дверь упала на пол, обнажая огромную дыру, через которую они и вошли. В домике занялся переполох. Тину пришлось подталкивать в спину, и Дитер мысленно выругался, прикинув в уме, как сильно она их отвлекает.       Переполох, что вспыхнул в момент, когда Рихтер вынес двери, стих как и не было. Семейство Прево было наготове — возможно кто-то, увидев троих офицеров гестапо из окна, подал им сигнал и они подхватились, учуяв угрозу, что взяла их след. Далеко им не уйти, как бы они не старались. Дитер бросил взгляд на Тину и подумал, что вынужденные внушения забрали у них первенство, и сейчас Винсент Прево не будет таким сладко податливым, а его осоловевший взгляд уже, должно быть, как следует прояснился.       Девчонка бродила по перимету гостиной, рассматривая предметы бедного интерьера. Подцепила кончиками пальцев чётки и тут же отпустила, прочертила линию на слежавшейся на комоде пыли, поддела носком ботинка маленький коврик. Будто пришла в гости и ждала, когда наконец позвонят к ужину.       Ничего не трогай, хотелось сказать Дитеру, но его отвлёк звук раздавшегося выстрела. Вебер среагировал на шевеление на кухне и по инерции послал туда пулю. Зазвенела посуда, кто-то упал на пол. Дитер влетел в кухню и увидел, как по стенке, прочерчивая за собой жирный кровавый след, сползла Вивьен Прево.       В кухне была ещё одна дверь — он понял это, услышав, как та раскрылась настежь и ударилась в стену. С крыши осыпалась бахрома дождевых капель. Тощая фигурка Винсента Прево, одетая в серую пижаму, стремительно уменьшалась и грозилась слиться с линией горизонта, если никто из присутствующих не примет меры. Дитер потянулся за вальтером и почувствовал, как кто-то хватает его за запястье.       — Не надо, — выпалила девчонка, глядя на него обезумевшими глазами. — Я догоню.       И сорвалась с места. Он не успел ничего ответить, так и застыл, бросая ей в спину растерянный взгляд. Тина летела вслед за Винсентом, кажется, не касаясь земли, полы её пальто натянулись, волосы нещадно трепал ветер. Она нагнала беглеца в считанные секунды и, поворачиваясь боком, со всей силы врезалась ему плечом в спину. Винсент, не ожидая погони, упал лицом в грязь, она вслед за ним. Заскользила по влажной от дождя земле, вгрузаясь в грязь руками, выставила одну ногу вперёд. Некрепко балансируя на одном колене, она развернулась и, не дав Винсенту подняться, зарядила ему в голову кулаком. Мужчина снова упал лицом в грязь. Она, не мешкая, поднялась, села ему на спину и опустила колено между лопаток. Мужчина отчаянно мотал руками, разнося брызги во все стороны.       — Нихрена себе, — раздалось над ухом. Франц, почесав затылок, указал туда, куда Дитер и так смотрел, не отрываясь. Ему надоело чувствовать себя растерянным и он пошёл следом, вздымая за собой облако пыли.       Тина всё также сидела на Винсенте, жадно хватая ртом воздух. Волосы, перепачканные в грязи, комьями висели по обе стороны от её лица. Одежда покрылась пятнами. На колене, которым она тормозила, образовалась прореха. Лоб и скулы залило чернотой, от глаз к подбородку стремились чёрные струи.       Дитер схватил её за шиворот и рывком поставил на ноги, толкнул в бок хилой деревянной изгороди и поймал за лацканы пальто как раз в тот момент, когда изгородь под её весом жалобно застонала. Он притянул Тину к себе и выплюнул прямо в лицо:       — Какого чёрта вы творите? Я сказал, не вмешиваться!       — Живым от него будет больше пользы, — ответила она, тяжело дыша.       — Какая, блядь, разница? Он всё равно уже не жилец!       — В его доме, — она закаляшлялась и снова подняла голову. Смотрела так, будто не узнавала ни его, ни Вебера с Рихтером, ни мужчину, которого только что приложила об землю. — В его доме было оружие и карты, он...       Дитер бросил взгляд в сторону распластавшегося тела, которое уже взяли на мушку. Рихтер тупо стоял над ним и смотрел, ожидая указаний.       — Да послушайте же вы меня! — она замолотила руками по его груди, с каждым ударом его китель расцветал грязными кляксами. — Нельзя стрелять людей без суда и следствия, так и передайте своему долбанному командованию!       — Рихтер! — позвал Дитер, не сводя с Тины глаз.       — Да, штурмбаннфюрер?       — Он не подставной, он правда что-то знает! — попыталась она вновь.       — Ваше дело было просто стоять и молчать!       — Блядь! — она снова ударила его, но уже не так рьяно. Скорее, от навалившегося на неё бессилия.       — Рихтер! — позвал он снова. — В машину его.       Девчонка выдохнула.       — А вы, если ещё раз... — начал Дитер, но она его перебила.       — Да-да-да, я помню: вы не будете со мной возиться.       Он с силой оттолкнул её, разжав пальцы. Тина, выскользнув из его хватки, осела на влажную землю.       — И её тоже, — он кивнул на задыхающееся тело, которое всего пару минут назад было одето с иголочки и на фоне захудалой берлоги Винсента Прево выглядело как Анна Австрийская в сиротском приюте. Дитер поправил фуражку и, сложив руки за спиной, ушёл в направлении места, где они припарковались.

* * *

Франц, расплывшись в склизкой улыбочке, навис над Тиной и подал ей руку. Она посмотрела на открытую дверь кухни.       — Я её застрелил, если ты помнишь, — похвалился он, — можешь не переживать.       — Сукин ты сын! — выплюнула Тина и вытерла лицо рукой, от чего у рта пролегла ещё одна грязная полоса.       — Пацифистка, что ли? — засмеялся Франц. — Полегче, мисс Аллердейл или как тебя там. Мы с тобой ещё подружимся, обещаю.       С этими словами он наклонился и одним лёгким движением подхватил её на руки.