v. you're sick with guilt

      Следующим днём они приехали на Рю Дальже как только над Францией сгустились сумерки, и Франц Вебер со своей склизкой ухмылочкой крепко присел Тине на уши. Дитер, облокотившись на корпус чёрного мерседеса, курил уже третью по счёту сигарету и наблюдал за этим спектаклем с совершенно очевидной для такого позднего часа ленцой. День выдался тяжёлым. Он послал в дом Винсента Прево людей, и те перевернули вверх дном всё, что не было прибито к полу. Нашли револьвер с одной пулей в магазине и две карты, где позиции немецких солдат были взяты в красный кружок, аккуратно выведенный карандашом. Самого Прево посадили в карцер. Дитер всё это время думал, как к нему подступиться.       — Позвольте отметить, штурмбаннфюрер, — впервые за этот день подал голос Рихтер.       — Говорите, обер-лейтенант, — разрешил Дитер, не поворачивая головы.       — Кажется, очарование гауптштурмфюрера на неё не действует.       Вебер вообще очаровательным не был ни разу. Крутился вокруг своей оси, как волчок, изящно постукивал по брусчатке сапогом и чертил в воздухе какие-то линии, смазывая своё выступление блестящими сальными улыбками, чтобы легче было проглотить. Тина наблюдала за ним со скучающим видом и крутила в пальцах незажжённую сигарету, которую гауптштурмфюрер всучил ей, чтобы начать разговор. Её губы не шевелились. Она лишь иногда награждала Франца кивком головы, выражая то ли понимание, то ли согласие, и водила плечами. Мол, нет, не знаю, может быть.       — Как так вообще вышло, что в гестапо затесалась англичанка, майор? — Рихтер слился с обстановкой и Дитеру казалось, что с ним разговаривает сама темнота. — Да ещё и... женщина.       — Чёрт его знает, — ответил майор.       — Вам это не кажется подозрительным? — произнесла темнота. — Майор.       — Англичане и американцы говорят на одном языке, во всех смыслах этого слова, обер-лейтенант, — пожал тот плечами. — Были бы ублюдки французами или немцами, был бы другой разговор.       — Может она перебежчица, — предположила темнота. — Или вообще шпионка.       — Или всё сразу, Эрих, или всё сразу, — с горечью в голосе подрезюмировал Хельштром.       Энтузиазм Вебера угас так же быстро, как и появился. Его силуэт отделился от фигурки в твидовом пальто и, немного шатаясь, побрёл в сторону офицеров.       — Заболтала она меня, — пожаловался Франц, пытаясь поймать кончик сигареты зажигалкой. Руки его дрожали то ли от холода, то ли от двух стопок шнапса, которые он опрокинул перед поездкой, думая, что Хельштром об этом не узнает. Хельштрому же о двух стопках шнапса сказали тремор и приподнятое настроение гауптштурмфюрера сразу же, как он вышел из машины.       — Как вы её выдерживаете, штурмбаннфюрер? Она же постоянно молчит.       С первой минуты их с Дитером знакомства, Тина, насколько он помнил, замолчала всего один раз: когда потеряла сознание. Все остальные разы, когда сбоку не доносилось раздражающее бормотание, были тогда, когда они не виделись вообще.       — Я не ищу себе собеседников, гауптштурмфюрер.       — Ещё и жуткая такая, зыркает так исподлобья, — не унимался Вебер и корчил рожицы, иллюстрируя свой рассказ. — Люблю баб поживее и посговорчивее.       — Ланда внедрил её, — голосом Эриха Рихтера сказала темнота так авторитетно, будто это должно было положить конец дискуссии. Разговоры между офицерами чаще всего заканчивались при упоминание высших чинов — это считалось само собой разумеющимся. Но Франц был настолько же разумен, сколько и очарователен.       — А, так она с полковником того-этого, — он сложил два указательных пальца и многозначительно потёр их друг о друга. Издал неприятный свистящий звук. — Понятно, не интересует.       — Не говорите ерунды, Вебер, — ответил Дитер, бросая окурок на землю. — Соберите остатки своего достоинства и приготовьтесь, нам уже пора идти.       Тот быстро выстрелил что-то похожее на «так точно, штурмбаннфюрер» и звонко стукнул каблуками сапог, но в его голове болталась ещё одна мысль и он поделился нею с Рихтером:       — Интересно, полковника не терзают муки совести, когда он задирает юбку своему идеологическому врагу, — пробубнил Франц себе под нос, гоняя сигарету из одного уголка рта в другой. — Или за приятным занятием таких мелочей не замечаешь, а, герр Рихтер?       На лице обер-лейтенанта, что на секунду осветилось огоньком тлеющей сигареты Франца, не дрогнул ни один мускул.       Дитер закатил глаза.       — Мисс Аллердейл! — позвал он, подцепляя фуражку, которую прежде оставил лежать на крыше автомобиля. Стряхнул с неё невидимую пыль. — Ждём только вас.       Чтобы попасть в квартиру Камиля Дюпонтеля, пришлось подниматься на третий этаж. Дитер уже занёс кулак, чтобы постучать, и прислушался. За дверью о чём-то своём негромко переговаривались женские голоса, лилась вода, звенела, ударяясь об фаянсовую раковину, посуда.       Три громких стука.       За дверью залегла тишина.       Он постучал снова.       Дверь ему открыла молоденькая девушка лет семнадцати. Она нервно теребила фартук, делая вид, что вытирает руки, и быстро водила глазами, рассматривая названных гостей.       — Чем могу помочь, офицеры?       — Это квартира Камиля Дюпонтеля? — поинтересовался Дитер.       Девушка медленно кивнула.       — Можно его увидеть?       Она повернула голову и бросила обеспокоенный взгляд куда-то вглубь квартиры, но уже через секунду её потеснили к стене. Офицеры, не дожидаясь приглашения, вальяжно прошли в комнаты. Тина шла позади, собранная и сосредоточенная.       — Камиль Дюпонтель? — позвал его Дитер. Кто-то сдавленно промычал в ответ.       А потом всё пошло как по накатанной. Как и с Винсентом Прево.       Камиль попытался бежать, но не успела эта мысль в нём как следует окрепнуть, как Эрих толкнул его спиной к стене и направил дуло вальтера прямо промеж глаз.       — Подождите, Рихтер, — скомандовал Хельштром и обернулся к входной двери. Тина перехватила его взгляд и вопросительно сдвинула брови.       — Не заставляйте меня ждать, Аллердейл, — он повёл рукой в приглашающем жесте. — Можете осмотреться. Вебер!       Но Вебер уже приклеился к девушке, что открыла им дверь, и жадно рассматривал её шею, скользил по ней пальцами. Выглядел, как голодное животное, перед чьим лицом вертели соблазнительным куском мяса. Только разве что слюну на воротник не пускал. Девушка сжалась под его взглядом и ещё сильнее начала мять фартук.       — Вебер! — повторил Дитер уже строже.       Тот дёрнулся, пробубнил что-то вроде «виноват, майор» и, вбивая свой чеканный шаг в скрипящие половицы, прошёл в комнату. Бегло осмотрелся, подцепил со стола уголок скатерти и вся посуда, что осталась на столе после ужина и ещё не переместилась в раковину, упала на пол. Наводить беспорядки он любил почти так же сильно, как и сговорчивых баб. Лёгким движением руки сбросил духи и флакончики с помадой с маленького туалетного столика, отодвинул его, обшарил нишу, провёл рукой по стене — ничего. В шкафах только одежда, на подоконниках — пыль и два грустных цветка в горшках.       Тина ходила за Францем по пятам и наблюдала за его движениями уже с большим интересом, чем во время их дружеской беседы. То и дело заглядывала ему через плечо. Гауптштурмфюрер уже откинул в сторону большой пыльный ковер и простукивал пол каблуком.       — Можно это делать чуть быстрее, — подогнал их Хельштром, на его лице нетерпеливо заиграли желваки.       Ситуация с Прево немного изменила природу его решений. Улики, что хранились между двумя тонкими планками, которые заменяли Прево столешницу, ускользнули от его взгляда только потому, что он и не собирался их искать. Командование в лице приторно улыбающегося Ганса Ланды сформулировало приказ самым доступным образом из всех возможных: убить Винсента Прево и ещё четырнадцать французов быстро и без возни. Не опросить, не обыскать, не пригласить в кинотеатр — убить. Но Дитер сомневался, что это возымеет должный эффект и хоть немного умерит пыл озлобившихся янки с огромными мачете наперевес. Людей, что верили им и в них, тоже было немало. Запугать можно очень многих, в частности — тех, кому есть что терять и за кого беспокоиться. Но все, кто подходил под описание, уже покорно склонили головы и были готовы услужить оккупационной власти чем только потребуется. Оставались люди из низшего слоя общества, похуже, чем Прево, Абеляр, Дюпонтель, те, у кого не осталось не то что редких семейных вечеров — даже на кусок хлеба хватало с натяжкой. Потерявшие друзей или любимых на войне, без работы, без семьи, обнищавшие, больные, у них не было ничего, кроме надежды, и ублюдки делали ставку именно на таких людей. Война заронила в них зерно бессильной злобы, щедро удобрила податливую почву унижениями, и это зерно готово было дать всходы, если его как следует поливать. Кровью соотечественников.       Пятнадцать французов были выбраны не случайно. Ланда рассчитывал на то, что убийства пятнадцати с виду порядочных семьянинов, кто спокойно себе жил где-то на окраине Парижа и не делал ничего, что могло бы привлечь внимание гестапо, накроет город новой волной щемящего страха. Женщины, оставшиеся без мужей, дети, лишившиеся отцов, вместе с жалостью вызовут и покорность остальных. Они, по цепочке, разнесут эти вести по всей Франции и много-много раз упомянут ублюдков. Это всё ублюдки, скажут они сквозь слёзы. Это всё чёртовы янки с их больными идеями, прокричат они в сердцах. За ополчившимися ублюдками закрепится репутация людей, что, убивая солдат Вермахта на юге, провоцируют чистки среди мирных жителей в центре, на севере, западе и востоке. Это всё ублюдки и скорее бы их смыло неспокойными водами Сены.       И люди будут так думать. И люди будут так делать. Будут говорить, говорить, говорить, ненавидеть, проклинать, кричать от боли. И в их головах закрепится понимание того, что жить хорошо — это жить в согласии с немцами.       Но так будут думать не все. Не все сдадутся, кто-то восстанет, а за ними ещё, и ещё, и ещё. Это не прекратится. Любое общество неравномерно и что бы ни происходило, всегда будут те, кто возьмёт на себя смелость бороться. Дитер уже давно волочил за собой эту мысль, как раненую ногу. Мысль была с ним в его кабинете, когда он отвечал на звонки, была с ним на званых ужинах, когда он салютовал кому-то наполненным до краёв бокалом, была с ним, когда он слушал елейные речи Ланды, которые хотелось выхватить из воздуха, смять и заткнуть ему обратно в глотку, чтобы говнюк подавился. Мысль была с ним и не давала покоя.       Поймать ублюдков значило устранить проблему для правящей верхушки.       Устранить проблему для правящей верхушки значило продвинуться по службе.       Продвинуться по службе значило сбросить с себя костлявые руки Ганса Ланды, которые он опустил Дитеру на плечи и, медленно барабаня кончиками пальцев, подбирался к горлу, нащупывал пульс, гладил вздувшиеся вены, обводил касаниями лимфоузлы, влажно улыбался и раздумывал, где бы надавить.       Оберштурмбаннфюрер, обзаведясь нужными знакомствами, сможет любезно поделиться догадками о том, какую роль в этой войне отвёл для себя говнюк в форме штандартенфюрера. Особенно когда догадки подкреплены фактами, какие говнюк случайно обронил, думая, что его никто не слышит.       Дитеру нужен был человек, что не составил бы конкуренции и был достаточно умелым, чтобы отыскать зацепки, ведущие к ублюдкам, и не привлечь к себе лишнего внимания. Надёжный и верный. Довериться бы он не сумел, как бы сильно не постарался, положиться — тем более. Заключить сделку на взаимовыгодных условиях — уже куда ни шло.       Умелый, верный, надёжный.       Тот, кто ненавидит Ганса Ланду так же сильно, как и он сам.       — Вы хотите поймать ублюдков или просто нагнать на французов страху? — спросил большой комок грязи, разлившийся по заднему сидению. Дитер попытался отодвинуться, чтобы не испачкаться ещё больше, но, казалось, испачкался даже сам воздух, который тёк в лёгкие. Тина сковырнула со штанины осколок засохшей земли.       — Помнится, ещё полчаса назад вы ничего о них не знали.       — Я и сейчас не знаю.       — Но?       — Но могу попытаться узнать.       Тина немного помолчала, а потом добавила:       — На моей малой родине мне приходилось, — двумя руками она нарисовала в воздухе какой-то странный узор и пара грязных капель осели на сиденье. Дитер устало вздохнул. — Проводить обыски, возвращать потерянные вещи...       — Воровать вам приходилось, так и скажите.       — Ладно, пусть так, — нехотя согласилась она. — И не всё, что я искала, было прямо под носом. Люди, которым есть что скрывать, могут быть очень изобретательными и прятать вещи там, где вы никогда бы не подумали.       — Например?       — Стены, потолки, половицы...       — Мои люди достанут что угодно и кого угодно, особенно в стенах и полу.       — ... это всё ерунда, хотела сказать я, пока вы меня не перебили, майор.       — Говорите, пока я вас ещё и не подстрелил.       — Наймите меня и скажу, — отрезала она.       Дитер рассмеялся.       — Торгуетесь? Вы уже как-то предлагали мне сотрудничество.       — И это было до того, как в вашем плече оказался нож.       — Мисс Аллердейл, я служу своей стране уже очень много лет. Вы действительно думаете, что я увидел нож впервые?       — Ну не буду же я просто ходить, хлопать глазами и упражняться с вами в остроумии, — не унималась груда перемазанных грязью тряпок.       — Меня устраивает всё, кроме последнего.       — Штурмбаннфюрер, дайте мне работу.       — Зачем вы здесь на самом деле, мисс Аллердейл? Что полковнику Ланде от вас нужно?       При упоминании Ганса её лицо исказилось в гримасе боли.       — Я не знаю.       — А если бы знали? — Дитер бросил на неё выжидающий взгляд.       — Всё равно бы вам не сказала.       Он невесело ухмыльнулся.       — И почему я должен вам верить? Мне показалось, что вы не в восторге от наших методов.       — Я просто хочу выжить, — сказала она совершенно серьёзно. — И вернуться домой в Великобританию.       — Думаете, получится?       — Я попробую, штурмбаннфюрер.       — Попробуйте, мисс, попробуйте, — Дитер с силой подавил зевок. — Но помните вот что.       Он вытащил из внутреннего кармана плаща вальтер и методично, смакуя каждое мгновение, взвёл курок. Направил дуло куда-то вверх.       — Водить меня за нос у вас не выйдет.       — Мы договорились? — Тина скосила глаза.       — Скажем так, мы на первой стадии переговоров. И их дальнейший исход зависит от того, подтвердится информация насчёт Винсента Прево или нет.       Он убрал её руку со спинки сидения, что было по правую сторону от водителя, и раздражённо добавил:       — И перестаньте, наконец, пачкать тут всё или я найму вас в качестве горничной.       Тина сложила руки за спиной и вытянулась по струнке. Какой-то это её очередной трюк с отражениями или простой эффект, какой на человека необратимо оказывает толпа, но от троих гестаповцев отличить её сейчас было сложно, если опустить обстоятельства, что и так бросались в глаза. Женщина, чью национальную принадлежность было видно за версту. Но надень на неё форму, нацепи на голову фуражку, а выправка и сосредоточенный взгляд дорисуют детали. В доме Винсента Прево она, казалось, стеснялась самих стен и думала, что те смотрят на неё с немым осуждением, но в квартире Камиля Дюпонтеля она держалась так, будто самостоятельно подписала ему смертный приговор.       Вебер всерьёз занялся полом, пыль поднялась столбом, и он, деланно отмахиваясь от неё, внутренне был очень доволен собой. Беспорядок, думал он. Его ещё недостаточно. Тина царапнула взглядом потолок, немного нахмурилась и скосила глаза на Дюпонтеля. Тот часто-часто заморгал и дёрнулся.       — Стой смирно! — приказал ему Рихтер, посильнее вжимая дуло вальтера.       — Гауптштурмфюрер, подайте, пожалуйста, нож, — попросила Тина, переводя взгляд с Дюпонтеля обратно на потолок.       Франц, отбросив доску в сторону, вытер пот со лба и выполнил просьбу. Она подняла опрокинутый стул, забралась на него, оттуда — на обеденный стол.       — Нет, пожалуйста! — взмолился Камиль. — Там ничего нет!       Она его не слушала. Потрогала рукой потолок сначала в одном месте, потом в другом, потом снова там, откуда начала, и сковырнула уголок обоев лезвием. Обои поддались сразу же, и на пол, описав пару кругов в воздухе, опустились несколько смятых листов бумаги. Тина спрыгнула вниз, собрала их и отошла Веберу за спину.       — Чёртова ты сука! Чтоб ты сдохла! Они найдут вас всех, слышите? Они всех вас найдут и перережут! — заорал Камиль, за что получил рукоятью пистолета в висок. Он нервно поводил челюстью, скопил слюну и плюнул Рихтеру прямо в лицо.       Цепь, связывающая обер-лейтенанта с реальностью, лопнула.       Он отбросил вальтер, схватил Камиля за воротник и приложил к стене. Замахнулся и ударил. И снова. И снова. Он колотил его до тех пор, пока ноги Дюпонтеля не подогнулись и тот не повис у него в руках, как новорождённый котёнок. Эрих швырнул его на пол и ударил ногой в живот. Удары наносил чётко и по несколько раз.       — Блядь, — прошипел Франц. — Эрих, Эрих, успокойся, слышишь меня?       Но Рихтер его не слышал. Он сел на кровоточащее тело Дюпонтеля, опустил колени по обе стороны от его талии, плотно пригвоздив к полу. Ударил по голове ещё раз.       — Отставить, обер-лейтенант! — рявкнул на него Дитер, но это его не остановило.       Сознание Рихтера заволокло грозовыми тучами, на шее ярко-синими молниями вздулись вены. Он дышал ртом и брызгал слюной, как дикий зверь, и с каждым ударом издавал звуки, похожие на рычание. Эрих сцепил руки на голове Камиля, потянул на себя и с силой приложил к полу. Поднял и снова ударил. Хрустнул череп. Лужа крови, что текла из разбитой головы Дюпонтеля, быстро разрасталась и уже достигла края ковра, который Вебер при обыске сложил втрое.       Тина стояла за спиной у Франца, приложив ладонь ко рту. Девушка, что открыла им двери, визжала и била кулаком в стену. Просила остановиться. Но Дюпонтель уже не дышал.       — Рихтер, эй, приятель, оставь его! — Вебер попытался взять его за руку, но Эрих отмахнулся, не желая останавливаться. Дитер сделал Францу знак и они подхватили обер-лейтенанта под руки и оттащили в сторону. Сначала он отбивался, а потом выдохнул и замер.       — Он уже мёртв, обер-лейтенант! Успокойтесь! — Хельштром несильно ударил его по щекам, пытаясь привести в чувства, не подняв при этом новую волну ярости. Взгляд Рихтера постепенно прояснялся.       Дитер посмотрел на Тину. Она, всё также прижимая ладонь ко рту, смотрела на него в ответ. Глаза блестели от слёз. Отвернулась к окну, помотала головой, будто пыталась себя убедить, что ей это приснилось и наваждение скоро рассеется. Что-то бормотала себе под нос, но он не мог её расслышать за криками другой девушки.       — Мисс Аллердейл, вы в порядке?       Она снова посмотрела так, будто не узнавала никого, кто находился рядом. Ни сорившего скабрёзными комплиментами Вебера, ни окаменевшего вновь Рихтера, ни Хельштрома, что за весь вечер произнёс всего пару слов. Тина сорвалась с места и выскочила из квартиры.       — Обер-лейтенант?       — Да, штурмбаннфюрер? — тут же ответил Эрих, но как-то неоднозначно. Он реагировал, скорее, по команде, а не действительно понимая, что обратились именно к нему.       — Всё нормально?       — Да, штурмбаннфюрер, — отрапортовал он.       — Вебер, приведите его в чувства, а мадемуазель Дюпонтель сопроводите до отделения.       — А вы куда? — испугался Вебер, выпучив глаза. Он зыркнул на Рихтера, который шатался, будто в стельку пьяный, потом на озерцо крови, что обрамляло голову Дюпонтеля, как нимб, и наконец на девушку. Та выбилась из сил и потеряла сознание.— Вы меня тут одного, что ли, оставите? Разгребать всё это дерьмо?       — Рихтер уже почти пришёл себя, справитесь вдвоём, гауптштурмфюрер. Нужно догнать Аллердейл.       На руки Рихтера налипли пряди волос, какие он с корнем выдрал у Камиля, кромсая его череп. Он поднёс руки к лицу и пристально рассматривал чёрные паутинки, что обвили пальцы и забились под ногти. Гадал, что это и откуда взялось.       — Да она что, пятилетка и сама дорогу домой не найдёт, майор? — крикнул Франц. — Сколько можно за ней бегать? Не умеет, пусть не берётся.       Дитер обернулся.       Франц сглотнул и, кивнув головой, произнёс:       — Виноват, штурмбаннфюрер.       — Приказ понятен или повторить?       Вебер отчаянно закивал.       Дитер нашёл Тину в паре метров от того места, где остановилась служебная машина. Одной рукой она облокотилась на каменную кладку, которой был обложен дом №5 по Рю Дальже, другой сжимала живот. Под ногами блестела лужа рвоты.       — Вы в порядке, мисс Аллердейл? — повторил он свой вопрос.       — Не подходите ко мне, Хельштром.       — Мисс...       — Не подходите или я богом клянусь... — она не договорила. Конвульсивно дёрнулась, согнулась пополам и вырвала снова. Заправила волосы за уши и прислонилась спиной к стене.       — Мисс Аллердейл...       — Вы даже не моргнули.       — Что?       — Вы даже не моргнули, когда он его убивал! — её крик эхом прокатился по сонному кварталу.       — Я вам уже говорил. Я видел многое.       — Что?! — её голос свернул к истерике. — И вы так спокойно...       Её снова стошнило.       Она вытерла рот рукавом.       — И вы так спокойно об этом говорите, — сказала она так тихо, что ему пришлось прислушаться.       — На войне бывает всякое, — Дитер говорил ровно и уверенно, будто читал список продуктов, какие нужно было купить к ужину.       — На бессмысленной войне! — истерика зашла на второй вираж. — Вы просто убиваете невинных людей! Вы сжигаете их, травите газом, сдираете с них кожу живьём!       — Не читайте мне морали.       — И что самое страшное, за это вам нет никакого наказания. Истерика увяла резко, будто погасла спичка, выброшенная на мокрую от дождя брусчатку. Спичка начала тлеть пробивавшимся наружу безумием.       — Это я во всём виновата, — Тина опасливо огляделась. — Это моя вина.       — Мисс Аллердейл...       — Нет-нет-нет, это моя вина, это моя вина, это... — кажется, это именно то, что она бормотала тогда, отвернувшись к окну. Либо это, либо молитву. Фимиам, вспомнил он. Отпущение грехов.       — Нет, я... — она зажмурилась и рвано задышала ртом. Каждый вздох был громким и каким-то скрипучим. — Это моя вина, это я, я могла бы...       — Успокойтесь, — он сделал шаг вперёд, но Тина выставила перед собой руку, вжимаясь в стену.       — Я сказала, не подходите ко мне или я, я-я-я....       — Что — вы?       — Я... — она всхлипнула и закрыла лицо руками. Опустилась на землю. Продолжала всхлипывать, делая недолгие паузы, а потом зарыдала, уткнувшись лбом в колени.       Дитер подошёл и опустился перед ней на корточки. Сказал всё с тем же хладнокровием:       — Любая война бессмысленна, на то она и война.       Ответом ему послужили рыдания.       — И вы это знаете не меньше моего. Пусть вы и сбежали от бомбёжек, вы всё ещё на войне. Она повсюду. И она рано или поздно найдёт любого.       Тина оторвала от колен голову и подставила своё заплаканное лицо под бледный свет уличного фонаря. Щёки превратились в два пунцовых пятна, веки опухли, кожа лоснилась.       — Прекратите истерику и приведите себя в порядок, — Дитер вытащил из внутреннего кармана платок и протянул ей. Она этот жест проигнорировала.       — Ну как хотите, ходите вся мокрая.       Тина молчала, но её губы дрожали. Она пыталась это контролировать, кусала их, сжимала, но не получалось. Снова зажмурилась. Контроль никак не возвращался.       — Посмотрите туда, мисс Аллердейл, — он повернулся в сторону мерседеса Вебера и тот, уже нацепив на себя маску молчаливой серьёзности, открывал дверь перед мадемуазель Дюпонтель. Девушку привели в чувства и она, вцепившись в крышу автомобиля, неотрывно смотрела на Тину и Дитера.       — Возьмите себя в руки и подайте ей достойный пример. Даже она уже не плачет, а вы развели тут сырость.       — Что с ней будет?       Дитер склонил голову набок, будто прикидывал, что предпринять.       — Хельштром? — позвала его Тина. Голос стал твёрже. — Что с ней будет?       — Допрос, — вяло ответил он.       — Она ничего не знает.       — Уверены?       Обречённый вздох.       — Кто она ему?       — Дочь.       — А...       — А мать умерла ещё при родах.       — И они просто оставили его там?       От трупа избавятся утром, хотел он сказать, но вовремя осёкся.       — Да.       — И он будет просто лежать?       — Будет просто лежать, — повторил Дитер.       — Его нужно похоронить.       — Нужно.       — Но вы не будете этого делать.       Он наконец повернул к ней голову. На его лице залегла улыбка. Но не такая издевательская, как обычно, да и радости в ней не было.                         — Рихтер болен, — произнёс он так, будто бы это что-то меняло.       — Вы все больны.       — Расскажите о нас на исповеди, мисс Аллердейл. Может, это как-то исправит положение.       — Я должна была просто стоять и молчать. Тогда бы ничего не случилось.       — Вы опять?       Она вздохнула и, отвернув край пальто, вытащила бумагу, что от её движений помялась ещё сильнее.       — Держите, штурмбаннфюрер. Надеюсь, это стоило человеческой жизни.       Дитер принял бумаги и поднялся, шумно отряхивая свой кожаный плащ. Протянул руку, и как только Тина ухватилась, одним движением поставил её на ноги.       — Предложение вытереть лицо всё ещё в силе?       В эту кошмарную ночь Дитер Хельштром дважды улыбнулся совершенно искренне.       Вебер перехватил Тину на подходе к автомобилю и, развернув её ладонь, плавно опустил туда золотую цепочку. Ту самую, которую содрал с шеи дочери Камиля, когда тот ещё был жив.       — Подарок за хорошую работу. Подумал, тебе она пойдёт больше. Тина смерила его взглядом, полным ненависти. Обошла, положив цепочку в карман, и молча села в машину к Дитеру.       За всю дорогу до улицы Святой Анны они не обменялись ни словом. Тина запрокинула голову и смотрела вверх. Дитер наблюдал за проплывающими в окне зданиями. Жилые дома, театры, парфюмерные магазины, подёрнутые холодным светом луны, смешались в огромное серое пятно.       — Какую пытку вы подготовили на завтра, майор?       — Никакую, мисс, отдохните пару дней.       Мерседес подкатил к месту назначения. Шины сдавленно зашипели.       — Я заеду за вами во вторник утром. В восемь тридцать, если быть точнее, — с этими словами Дитер повернулся к ней.       — Вы не возражаете?       Тина как-то странно повела шеей и повернула к нему всё ещё запрокинутую голову. Линия челюсти вжалась в кожаную обивку. Искусанные губы поползли от уха до уха и сложились в приторную, тошнотворную улыбку. Зубы влажно блестели. Дитер едва сдержался, чтобы не проехаться по ним костяшками пальцев.       Ланда, подумал он.       Девчонка заразилась этой улыбкой от Ланды.       Её глаза, снова как два оптических прицела, вонзились ему в лицо.       — Надеюсь, я вас ни от чего не оторвал? — вкрадчиво поинтересовался полковник, расплываясь в нарочито приветливой улыбке.       — Не возражаю, штурмбаннфюрер, — пропела она на тот же манер.       — Я застрелю вас из этого же оружия, Хельштром. Или зарежу. Или задушу. Зависит от ситуации.       Улыбка сползла и образ штандартенфюрера развеялся. Лицо её помрачнело, глаза, как два начищенных камешка агата, смотрели куда-то сквозь Дитера, сквозь окно, сквозь Париж и всю Францию вместе с ним.       — Ещё и жуткая такая, зыркает так исподлобья, — сказал Франц.       Тина заморгала.       — Доброй ночи, штурмбаннфюрер, — бесцветно бросила она на прощание и, выбравшись из мерседеса, сильно хлопнула дверью.