vi. the choirboy

      — Подожди, Ти, нет-нет, стой подожди!       Он перехватил её руки, пригвождая их к столу таким уверенным движением, будто бы припечатал пятно из сургуча на почтовый конверт. Конверт, который отправится куда-нибудь на другой континент и развяжет войну. Или предотвратит. Или ни то и ни другое, потому что война уже была, а таких полномочий у него, к сожалению, ещё не было. Была только Тина, что сидела на бочке с порохом или, во что он бы поверил охотнее — сама была ею.       Когда что-то её увлекало, то она размахивала руками, как полоумная, и сначала это казалось довольно забавным, пока её увлечения — праведные, он считал, ведь добро, как говорят люди образованные и интеллигентные, должно быть с кулаками, — не переросли в попытки попасться на глаза верной смерти. Её мозг работал самым странным образом из всех: порой она не могла дойти до простейших выводов самостоятельно и сделать то, что люди обычно делали на автомате, но странные, витиеватые идеи, от которых разило кислотами и едкими щелочами, разрастались там, как ползучие стебли ядовитого плюща.       Однажды она намылила руки и, даже не поднеся их к крану, откуда торчал столб проточной воды, вытерла полотенцем. Липкая ткань, наполовину съеденная влажными пятнами, выглядела так, словно это происходило уже не впервые. Со всеми бывает, подумал он тогда.       Однажды она подошла к раковине с тарелкой, испачканной сливочным маслом, и, тупо вперившись в гору немытой посуды, что покосилась, точно Пизанская башня, выдала что-то вроде «мне больше некуда складывать посуду». Заработалась, отмахнулся Арчи, ведь ничто из того, чем они заняты, не проходит бесследно. Он и за собой странности замечал, делов-то.       Однажды она вышла в мороз в одной рубашке и, дрожа от холода, обвела обстановку глазами так, будто впервые видела, как дома и дороги заносило чем-то белым, и ей это не понравилось. Тяжело будет дожить до лета, сказала она тогда, будет очень холодно и это усложнит нам задачу — заключила под конец. Арчи расценил это как шутку и на тот же манер поинтересовался, неужели в гардеробе самой стильной дамы в округе не найдётся тёплого пальто или, может, шубы. Она посмотрела на него точно также, как и на обстановку вокруг: будто впервые видела, как люди разговаривают. Ему пришлось объяснять ей на пальцах, что смена времён года — дело совершенно обычное, и все вокруг с этим смирились, и все вокруг, вон, Ти, посмотри, поднимают воротники до самого носа, и, видишь, в этом нет ничего удивительного, пожалуйста, Ти, пойди и оденься как следует. Она завороженно кивнула, а потом засмеялась. Ударила рукой по лбу и ушла обратно в дом, и тогда в его голову закрались подозрения.       Он мог бы привести в пример много таких «однажды», если бы они вдруг пришлись к слову. Но к слову они всё никак не приходились — она могла быть стабильной очень долгое время, он и думать забывал о том, что что-то может быть не в порядке. И каждый такой фортель заставал его врасплох. Сейчас она помнила, где хранятся пальто в июле и как обходиться с посудой после завтрака, но то, что втемяшилось ей в голову, он был уверен, не могла родить фантазия здорового человека.       — Правильно ли я тебя понял, — начал он заговорщическим шёпотом, точно здесь, в Лонгбридже, где само небо пропиталось промышленными испарениями и приняло цвет ржавого железа, их могли услышать те, кто прямо сейчас точил широкие лезвия у подножия горных хребтов Франции. — Британка, прибившаяся к американским евреям, хочет поехать на родину шардоне и Блё-де-баска, чтобы обмануть немцев? Так?       Тина закатила глаза к потолку и помотала головой, будто вычисляя в голове значения переменных. Наконец решение было найдено. Она огласила:       — Да, всё так. А потом свернём к Елисейским полям, и ты рассмотришь поближе те самые розы, выросшие из крови Адониса.       — Ты идиотка, — поставил он диагноз.       И первым этапом принятия было отрицание:       — Всё не так страшно, как ты думаешь.       Ну да, конечно, подумал он. Всё куда страшнее.       — Они на это никогда не согласятся.       — Главное, чтобы ты согласился.       — Предлагаешь мне их обманывать? Дюжину озлобленных дикарей с ножами и дубинами наперевес?       — Почему сразу обманывать? Просто не договаривать.       — К тому же, — поспешила обнадёжить, — мы ещё не знаем, согласятся они или нет.       — Когда вы с Джеймсом расстались, у тебя совсем крыша поехала, — выпалил он как на духу.       Она что-то хотела возразить, но осеклась. Может, забыла, в какую сторону шевелить языком.       Её мозг будто вытеснял базовые алгоритмы, никак не давал им прижиться и пустить корни. Когда они только познакомились, Тина, уткнувшись Джеймсу в плечо, цвела очаровательной улыбкой и в её обществе пахло сладостью недавно распустившихся розовых бутонов. И иногда, когда они познакомились поближе — напалмом. Но теперь из её головы вывалился один винтик, что до тех пор удерживал крепления нормальности, и пока этот винтик строил свою спокойную семейную жизнь вдали от всего, что так увлекало Тину, нормальность скрипела и опасно шаталась. И пахла, как воздух перед грозой.       Когда-нибудь она забудет, в какую сторону открывается дверь, и будет с остервенением разбирать стены, чтобы выбраться из дома.       Когда-нибудь она не сможет вспомнить, откуда берётся еда, и, свернувшись калачиком в центре комнаты, умрёт с голоду.       Когда-нибудь она заблудится в своём помешательстве окончательно, а он будет винить себя в этом до конца жизни.       Он решил немного подкрутить эту конструкцию с помощью аргумента:       — Тина, от того случая в Саутгемптоне у меня до сих пор руки трясутся.       Тина дала понять, что механик из него был прескверный:       — Взволнованным ты не выглядишь.       Идея уже воспалилась в сознании и для того, чтобы от неё избавиться, придётся её вырезать. Вместе с поражённой частью мозга.       — Хорошо, тогда у меня будет одно условие.       — Да.       — Только не Париж. Лион, Гренобль, Клермон-Ферран...       — Париж.       — Нет.       — Пари-и-иж.       — Нет, Тина, их там слишком много и они слишком свободно себя там чувствуют.       Её это, кажется, не смутило совершенно.       Он порылся в загашнике и достал оттуда ещё несколько аргументов:       — Тебя расстреляют.       — Пусть.       — Или повесят.       — Ладно.       — Или ещё что похуже.       — Как ты с такой бурной фантазией до своих лет-то дожил? Так же никаких нервов не хватит, если только и думать, что тебя ждёт за углом: продуктовая лавка или пятнадцать фрицев с ножами наголо.       — Будь я трижды проклят, когда вообще тебе про этого американца сказал.       Арчи Хиккокс был настоящим английским джентльменом и обратить на себя внимание никогда не составляло для него особого труда. Внимание само цеплялось на отглаженные воротнички его парадных рубашек, окружало, когда он подчёркнуто манерным жестом расстёгивал пиджак, прежде чем опуститься на стул, и уже не покидало, стоило Арчи приоткрыть рот, чтобы дать жизнь очередной, не лишённой такта и изрядного остроумия мысли. Арчи, поправляя свой и без того идеальный узел галстука, принимал восхищения с удовольствием, отвешивал ответные дифирамбы и чувствовал себя при этом превосходно. Снобизма у него не было ни в одном глазу, и он с лёгкостью мог поддержать как оживлённую дискуссию о сортах зрелого сыра, резонирующих с бокалом выдержанного в дубовых бочках пино нуар, так и между делом обсудить оптимальную длину носков, какие следует надевать под аскетичные броги. Поговорить о внешней политике, литературе и подрывной деятельности он мог тоже. Единственное, чего не мог — оставаться в стороне тогда, когда в его стране метастазами начали разрастаться нацистские убеждения.       За несколько месяцев до того, как Дитер Хельштром оборвал его на полуслове, не дав закончить рассказ о неожиданной встрече на Крёпелинер-штрассе, Арчи Хиккокс лёгкой пружинистой походкой пересёк улицу, держа на сгибе локтя пиджак — слишком жаркий для той погоды, что установилась в Бирмингеме летом. Он отсалютовал двум юным особам, что встретились ему на пути, слегка приподняв шляпу, сверкнул дежурной улыбкой обласканного судьбой выходца из высшего общества — каким он не был даже в своих самых смелых фантазиях, — и трижды постучал в дверь. Ему открыли не сразу и Арчи будто наяву увидел, как она, тихо подкрадываясь к порогу, достаёт из-за пояса нож.       — Доставка цветов из Бойсетберри, что на Клифтон-роуд. Мисс, один обворожительный джентльмен, ослеплённый вашей красотой, послал вам в подарок букет роскошных гортензий, записку и своё сердце.       — Ты меня напугал, — вместо приветствия сказала ему Тина, как только появилась на пороге.       — Уже в гости зайти нельзя? — сказал Арчи, разводя руки в стороны, точно звал в объятия.       — Можно, заходи. Только ноги вытри.       — Да, я вижу, как тут всё блестит от чистоты.       Квартира, которую Тина снимала на Фанчёрч-стрит, встретила его унылым бардаком, что расползся по всем углам. Шторы были захлопнуты наглухо. Одежда, постельное бельё, листы бумаги срослись воедино.       Тина смерила его взглядом.       — Где цветы?       — Потерял по дороге.       — Жаль, у меня как раз есть для них ваза, — сказала она, поставив на стол стеклянный сосуд, в котором что-то хлюпало.       Арчи провёл беглую инспекцию: шотландский, трёхлетней выдержки, односолодовый.       — Это, — он ткнул пальцем в бутылку, поднимая брови в удивлении, — ваза?       — Выпьем — будет ваза.       — Изящный подход.       Дважды ему повторять было не надо.       — Как дела? — наконец прервал он многозначительное бульканье, с каким третья порция виски наполняла его стакан.       Тина закивала головой, делая глоток.       — Хорошо.       — Точно?       — Арчи, зачем ты пришёл?       — Вазы наполнить, — ответил он грубо, кивая головой в сторону выстроившейся у стены батареи из бутылок.       — Ты пока только опустошаешь.       — Гляди, — он указал пальцем на бутылки и прочертил в воздухе линию. — Как немцы на плацу.       Арчи приложил два пальца к верхней губе, а другую руку поднял вверх.       — Да, мой фюрер! — прогнусавил он. — Вылизать подошвы ваших сапог? Конечно, мой фюрер! Снять штаны и станцевать фокстрот? Слушаемся, мой фюрер!       Тина прыснула от смеха. От всех этих английских напомаженных мистеров, чьи лица можно было заламинировать для обложки Таймс, Арчи Хиккокса отличало то, что он не боялся показаться смешным.       — Дурак.       — А вот так, — Арчи подхватил со стола пробку и швырнул в одну из бутылок. Она пошатнулась и упала, зацепив соседние. — Мы их!       Он не договорил, что именно «они — их», но судя по тому, как он вдохновенно потёр ладони, приятного в этом действе для фрицев было мало. Тина отставила стакан, вытирая остатки алкоголя со своей улыбки.       — И всё-таки?       — А?       — Ты пришёл не представление устраивать.       — У меня это на лбу, что ли, написано?       — Арчи, мы знакомы почти пять лет и ты ни разу не пришёл просто так. Что тебе надо?       — Ничего.       — Тебе всегда что-то надо.       — Ладно, — сдался он, щёлкая колёсиком зажигалки. — Дело есть.       — Я в отпуске, — Тина опрокинула в себя очередной стакан.       — В оплачиваемом, я надеюсь?       — Тебе что, в долг дать?       — А у тебя что, есть? — бросил он с вызовом.       — Да блядь, — вздохнула она.       Арчи скривился. Бранной, как он говорил — и говорил обязательно с пренебрежением, — речи он не любил.       — Есть два свободных билетика во Францию. Хотел поехать туда с дамой своего сердца, понежиться в лучах каталонского солнца и набрать полные лёгкие солоноватого морского бриза, но она внезапно передумала и ушла от меня к мяснику с Флит-стрит, который продаёт лучшую в Англии телячью вырезку. Я, так сказать, оказался не в её вкусе, но я это переживу. Не хочешь прокатиться туда на выходных?       — Во Францию?       — Да.       — Она же...       — Мг.       — Что ты задумал?       — Я — ничего, — честно признался он. — Но командование проявило ко мне крайнюю степень доверия и поручило очень ответственное задание, которое я надеюсь выполнить просто блестяще.       — Какое задание?       — Помочь одним хорошим парням.       Он вкратце рассказал ей об ублюдках, их методах, идеях и здоровенных ножах.       — И зачем тебе я? Я скальпы снимать не умею.       Арчи снова скривился.       — Ой, да не надо ничего снимать. Они и не дадут, попробуй у них нож отними, он уже, как говорят люди образованные и интеллигентные, стал продолжением их руки.       — Ты это в книжке вычитал?       — Да.       — В какой?       — Евангелие от Луки или что-то в этом роде.       Она снова рассмеялась.       — А ты-ы-ы, — Арчи нарисовал стаканом в воздухе узор, хотел спросить, мол, в сознании ли ты вообще, но решил этого не делать и добавил: — Читаешь?       — Мг.       — Что, если не секрет?       Тина ничего не ответила и только постучала пальцем по этикетке, что опоясывала бутылку.       — Занимательное чтиво, — согласился он. — На каком ты месте?       — На самой серединке.       — Я бы сказал, что скорее на самом дне.       В комнату без звонка заглянула тишина. Арчи постучал ногтем по стакану, чтобы поверить, часом не оглох ли он.       — План следующий, — начал он так, будто всё было решено и они распивали виски, уже сидя на чемоданах. — Простой, как два дырявых шиллинга.       План действительно был проще некуда. Ублюдкам нужен был информатор, неприглядный до такой степени, чтобы фрицы, даже выйдя на него, всё ещё терялись в догадках, того ли взяли. Молодая француженка, которая предлагала услуги по уборке домов за символическую плату, что смогли бы покрыть её расходы, пришлась бы им очень кстати. Острый слух, ловкие пальчики, шарящие по углам, где можно было бы что-то найти или что-то спрятать, и вид невинной овечки, что подскакивает от скрипа дверных петель, были бы только в плюс.       Тину от этих «ловких пальчиков» передёрнуло. Арчи пожал плечами: такой уж у ублюдков разговор.       Она что-то обдумывала, водя ободком стакана по губам. Французский язык, невинная овечка, убираться в чужих домах, когда в своём-то проложить дорогу до кухни было целой проблемой: идея обречена, но попробовать стоило.       — Арчи, я не поеду, — заключила Тина, выслушав всё до точки. — Спасибо тебе за приглашение и за сам визит, заходи как-нибудь ещё раз, но уже со своей бутылкой.       Она поднялась со стула и, подцепив бутылку за горлышко, побрела в сторону батареи стеклянных немцев. Подняла упавшие бутылки, методично поправила ряды.       — Зачем ты их сохраняешь?       — Предмет декора.       — Ты по ним из пистолета лупить, что ли, собралась?       — А что, нельзя?       — У него уже другая женщина, Ти.       Прозвучало жёстче, чем он рассчитывал, но он оправдывал себя мыслью, что больше не знал, как её отрезвить. Тема о Джеймсе Абернати и его новом семейном статусе витала в воздухе с тех пор, как Арчи переступил порог, но никто из них не решался выхватить её и положить на стол.       — Возможно, — ответила Тина.       — Не возможно, а точно. И она, насколько я знаю, беременна.       — Хорошо.       — Ничего тут, блядь, хорошего, — он с чувством затушил сигарету, вжимая окурок в дно стеклянной резной пепельницы.       — Он счастлив?       — А ты — нет.       — Он, — повторила она с натиском, — счастлив?       — Да вроде.       — Ну вот и славно. Арчи, прости, но тебе пора домой.       Спустя несколько дней Тина сама нанесла ему визит и вместо обещанной бутылки она принесла с собой идею.       — Я тут немного подкорректировала твой план-минимум, — уведомила она, стоило ему приоткрыть один глаз. — Давай, хватит спать. Фрицы полосуют бомбами Лондон, пока ты сопишь в подушку.       — Какой план? — спросил Арчи, подавляя зевок. Он не спал больше суток и сейчас ему хотелось только досмотреть сон об Уимблдонском турнире и стакане ирландского виски с содовой и кубиками льда, что приятно холодил ладони. Никак не вести разговоры о... о чём?       — Ублюдки, — напомнила Тина, щёлкая пальцами у него перед лицом. — Ножи, скальпы, отмщение.       — А, да, вспомнил. Ну?       — Так вот.       Прятаться за дверными косяками и лёгким флёром французского шарма она ожидаемо не хотела. Она хотела заделаться двойным агентом, попасться на гестаповский крючок, загреметь в карцер и порционно выдавать тамошним палачам в костюмах от Хьюго Босс информацию, следуя которой палачи, один за другим, попадались бы в руки к ублюдкам.       — Ты должен убедить их в том, что ликвидировав этих напыщенных говнюков, каких в Париже как грязи, они смогут достичь большего. То, что происходит на линии фронта, доходит до нас только отголосками, никто не знает полной картины и вряд ли когда-нибудь узнает. К тому же солдатами Вермахта занимаются профессионалы, каких ты сам знаешь в лицо. Но французы страдают прямо сейчас, прямо в своих домах. И никто им не может помочь.       Арчи не решался прервать эту тираду и только моргал.       — Упадёт на них бомба или нет — дело случая. Постучат ли в их двери гестаповцы — дело заведомо решённое.       Арчи Хиккокс был настоящим английским джентльменом. Он никогда бы не позволил себе надеть белые броги под костюм цвета верблюжьей шерсти, перепутать традиционный английский завтрак с традиционным шотландским завтраком и оскорбить женщину.       Арчи Хиккокс, сбросив с себя остатки сонной неги, произнёс:       — Ты идиотка.       — Ты сам это предложил, я просто немного доработала.       — Это — немного?!       Тина выжидающе уставилась на него, а Арчи попытался вспомнить, в какой из моментов их дружбы от неё стало пахнуть напалмом.       По приезде в Бирмингем она связалась с бандой каких-то угрюмых, но очень уважаемых в обществе букмекеров, чьи убеждения казались сомнительными при одном только взгляде на манжеты их идеальных рубашек в продольную полоску. Кровь и порох обрамляли маленькие пуговки, что застёгивали отшитые на заказ костюмы, глаза были отполированы блеском дорогого виски. Лезвия, что служили подкладкой для козырьков фетровых клетчатых кепок, внушали их намерениям особую степень серьёзности. Они не боялись замарать ни свою щегольскую одежонку, ни своё достоинство, и эту же философию привили Тине. Чувство стиля и новый гардероб шли в подарок. Арчи работал на букмекеров с пятого на десятое, потому кепку и костюм те для него пожадничали. И слава богу, думал Арчи, сочетание клетки и продольных полос — образец дурного вкуса.       — Ти? — позвал он едва слышно.       — Да?       — Точно всё нормально? — они как раз завернули за угол, порт уже попался им на глаза, и обстоятельства располагали к разговору как нельзя лучше.       — Да-да-да, всё хорошо.       Арчи смерил взглядом внушительных размеров сумку, которую Тина несла в руке. Ремешок сумки тёрся о кожаную перчатку, и звук был просто чудовищный.       — Что там внутри?       — Вечерние платья для миссис Джонс,— Джонсом называли того мерзавца, который поставлял взрывчатку Британскому союзу фашистов. Как говорится, тот, кто послал ветер, пожнёт бурю, и она опустошит всё.       — Может тебе к врачу обратиться? Я знаю хорошего психиатра, это я сейчас серьёзно.       — На что ты намекаешь?       — Ти, люди и не после такого живут и живут нормальную, человеческую, спокойную жизнь. Необязательно делать что-то, чтобы доказать свою, — он помедлил, но пути назад уже не было: — Значимость.       Она опустила сумку на землю и обступила её с двух сторон, будто кто-то в здравом рассудке решился бы украсть эту поклажу, что даже застёгнутой на молнию выглядела угрожающе. Тишину ночи всколыхнуло бульканье фляги, которую извлекли из внутреннего кармана. Арчи знал, что содержимое фляги не несёт никакой угрозы: Тина наполняла её водой, холодным чаем и чем только придётся, чтобы напоказ не отбиваться от компании, где каждое утро начиналось с похмелья и перестрелки. Необязательно в таком порядке. От алкоголя она воротила нос всю свою жизнь, пока жизнь, отпустив вожжи, не полетела под откос. Но об этом в ту ночь никто из них ещё не знал. Джеймс Абернати клюнет на молоденькую дочь британского дипломата примерно через полтора года. Сейчас он сидел в их с Тиной доме и чертил кистью контуры Фенских болот.       — Я не доказываю свою значимость, Арчи, — парировала она, делая глоток, — я просто служу своей стране.       — Неужели не нашлось другой службы? — он несильно толкнул сумку ногой.       — Ты дурак? — воскликнула Тина, а после огляделась по сторонам. — Осторожнее.       — А что, платья помнутся?       — Скорее, сгорят вместе с этим кварталом. Как зовут врача?       — Бенджамин Ашфорд.       — Хорошо, я приму это к сведению, — сумка снова болталась в руке. — Пошли.       И Арчи согласился. Дал себя немного поуговаривать, поспорил для проформы, в красках намекнул, что с ними обоими может случиться, полети план ко всем чертям, но согласился. И всё это время убеждал себя, что иначе было нельзя: если Тина ничем не была занята, она начинала думать о том, что делает, о том, как живёт, о том, что на божьем суде перо Осириса перевесит её земную мораль. И, конечно же, она думала о Гансе Ланде — мерзавце, что с чувством подпилил сваи, на каких держалась конструкция её обычной жизнь. Она настаивала на том, что мерзавец, что со всеми удобствами разместился на самой верхушке нацисткой правящей иерархии и раздавал оттуда приказы направо и налево, остался в прошлом, но Арчи не был дураком, и Арчи видел на её лице тень, которую отбрасывало её прошлое. О том, что произошло, кроме неё знали только трое: он, Джеймс и Джон Аллердейл, но последний уверовал в то, что судьба его дочери — божья кара за грехи всего их рода. А, ну, знал ещё один, но о мертвецах либо хорошо, либо ничего.       Ублюдки, к его удивлению, взяли этот план на вооружение почти сразу же.       — У девки кишка не тонка на такое идти? — спросил Альдо Рейн между делом. Всё его внимание было поглощено кровавой баней, что образовалась на месте, где ещё три минуты назад росли тёмно-синие колосья шалфея. Фриц истошно вопил, Смитсон Ютивич умело орудовал ножом, и разговаривать в таких условиях было, мягко говоря, неудобно. Но Арчи решил, что если и попытаться скормить американцу эту идею, то только в момент, когда у него будет хорошее настроение.       — Смитти, чёрт тебя дери, уши-то оставь ему!       — Зачем? — удивлённо поинтересовался тот, нож на мгновение остановился и застрял между слоями кожи.       — А и вправду, зачем, — пробубнил себе под нос Альдо. — Приказы от командования в этой жизни ему уже слышать не придётся.       — Она надёжная и очень смелая, — докинул Арчи, отворачиваясь от ножа, который снова заскользил у Ютивича в руках. — Она не подведёт.       — Кто? — Альдо отвлёкся от занимательного зрелища и уже засовывал в рот холодный сандвич. Один хрен, сколько бы он ни смотрел, концовка всегда была одинаковая. — А, девка из Бирмингема. И много у вас таких?       Арчи подавил приступ тошноты. То, что Рейн мог завтракать в такой момент, поразило его ещё больше, чем вид распластавшегося на земле немца, из чьей головы ручьём текла кровь с пучками чего-то серого. Им с Рейном ещё предстоит побеседовать об этом, и тот поделится полевой философией следующего порядка: нацистской нечисти здесь полным полно, то и дело выскакивают из кустов целыми пачками, и что теперь, голодать, что ли. И Арчи, принимая из рук американца надкусанное в двух местах яблоко, с ним согласится.       — Понятия не имею, я знаю только одну.       И слава богу, подумал он.       — А нам всю жизнь рассказывают, что англичане только и делают, чаи гоняют, оттопыривая мизинчик. Слышь, Донни?       Донни, всё это время любовно чистящий свою биту от волос и ошмётков нацистских мозгов, поднял голову.       — Наш английский друг предлагает привлечь к делу девку.       Донни лишь недовольно сдвинул брови и ждал, пока Альдо объяснит, для чего им это всё надо.       — Хочет затесаться к фрицам и, насвистывая мелодию на волшебной дудочке, привести этих крыс к берегам Сены.       — Это как в той сказке, что ли?       — Ага, точно.       — Пиздец, — заключил Донни и снова вернулся к бите.       — И я так думаю, — подержал его Альдо, оборачиваясь к Арчи.       — Я за неё ручаюсь.       — Ты за себя-то хоть поручись, я-то тебя впервые вижу вообще. Мало ли, что тут, — он постучал пальцем по виску, — у тебя делается.       — А за меня ручается британское военное командование, лейтенант Рейн, и, пожалуйста, прекратите этот цирк, мы не на переговорах в конце концов. Раз уж на то пошло, то и я не могу вам доверять, но почему-то, — он бросил взгляд на Смитсона, что уже поднялся на ноги и осматривал результаты своей работы с каким-то благоговейным пренебрежением. — Но почему-то доверяю.       — Ладно, бриташка, тащи свою девчонку. Пусть ведёт за собой фрицев, а мы тут уже найдёмся, как их встретить. Но смотри, вдруг что, — Альдо проглотил остатки сандвича и потянулся за ножом, — я тебя предупредил. И чего ей дома-то не сидится, а?       Арчи кивнул и поднялся с нагретого солнцем камня.       — Чтоб меня, Донни, что за дамочки пошли? — прилетело уже ему в спину.       На северо-восточном углу Пляс Дофин, там, где парфюмерный магазин и лавка с рыбными тушами неплотно примыкали друг к другу, тянулась толстая водосточная труба. Как только они прибыли в Париж и вдохнули сырой сентябрьский воздух, что насквозь провонял нацисткой гнилью, Арчи заключил, что это сомнительное соседство сыграет им на руку: второй снизу шов, что удерживал части трубы — хорошее место, чтобы передавать сигналы. Вплоть до того момента, когда Дитер Хельштром затушил свою сигарету о стол в La Louisiane и вышел раздать внушения хмельным офицерам, труба полировалась исправно. Тина оставляла там небольшие заметки, какие могли бы наставить Арчи на путь истинный, и Арчи делал то же самое. Но в течение того месяца, пока Ганс Ланда подносил ко рту Тины ложку с безвкусным супом, труба чуть было не покрылась плесенью. Арчи приходил туда каждый день и безуспешно шарил вдоль второго шва — подложить туда записку было некому. Место пересечения двух торговых точек, где в неравном поединке схлестнулись волна цветочных ароматов и вонь несвежей рыбы, превратилось в Стену Плача: он приходил туда, чтобы прислониться к трубе лбом и попросить прощения и у самого себя, и у Тины, и у Джеймса, и ещё бог весть у кого. Всё пропало. Этот подонок в чёрной, как обугленные тела, форме сделал с ней что-то, что Арчи даже боялся себе представить.       Когда в середине ноября, уже почти потеряв надежду, негнущимися от мороза пальцами ему удалось зацепить клочок бумаги с адресом, Арчи чуть не подпрыгнул от счастья. И ему даже в голову не пришло, что это может быть ловушка — он прилетел в маленькое кафе в самом конце улицы Ла Фейад раньше назначенного времени и не прогадал.       Он хотел устроить скандал, готовил речь, полную отборных ругательств, придумал план, с помощью которого удалось бы спровадить её из Парижа до того, как она успеет открыть рот и попытаться переубедить, но всё, что Арчи смог сделать — это с силой сжать руки на её теле, когда Тина с порога бросилась к нему в объятия.       — План немного изменился, — сказала она, когда страсти немного утихли. Они обустроились в самом углу кафетерия, где компанию им составляли только грустные цветы в горшках и пёстрая ширма, укрывающая их от взглядов двух увлечённых книгой студентов — единственных посетителей, что пришли сюда в такую рань.       — То есть? — Арчи методично изучал почерневшие стебли гиацинтов и думал о том, что вместе с могильной тишиной, что залегла здесь, эти цветы создавали какую-то кладбищенскую атмосферу.       — Добавилась ещё одна деталь.       — Какая, мать твою? — вспыхнул он.       — У-у-у, мистер Хиккокс, слышать такие речи из ваших аристократически сложенных уст — это что-то новое.       — Какая. Деталь, — процедил он, выделяя каждое слово. Желваки на его лице, вырезанном из благородного камня, ходили ходуном.       — Я, кажется, открыла третий фронт.       — Что?!       — Случайно.       Арчи устало откинулся на спинку стула.       — О боже правый. Он тебя подцепил?       — Совсем нет.       — Он тебя подцепил, — подвёл черту Арчи, ткнув пальцем в стол. Тыкать пальцем он любил так же, как и вбрасывать случайные, но очень точные шуточки про фрицев и психиатрические лечебницы.       — Я его обману.       — Ты слишком много на себя берёшь. Ланда хитёр и опасен.       — Это и так было понятно.       — И ты не ожидала, что он тебя найдет.       — Я не ожидала, что он меня вообще помнит.       Арчи показательно оттянул нижнее веко.       — Я бы такое не забыл.       — Ну, сам посуди, — Тина попыталась задать беседе спокойный тон, — сколько у него таких, как я? Десять, двадцать? А с началом войны, думаю, стало на хороших тысяч десять больше.       — Но второй-то глаз пока на месте.       Тина развела руками.       — Ты уедешь отсюда сегодня же. Рейну я скажу, что...       — Нет-нет-нет-нет, Арчи, я продолжу.       — Ти...       — Отступать некуда, мистер Хиккокс, позади, — сказала она, нашаривая рукой ширму, за которой было слышно только мерное постукивание стаканов. — Позади барная стойка.       — Этот план становится хуже с каждой минутой.       — Но всё ведь сработало, правильно?       — Я сам удивляюсь, что говорю это, но вроде как да, оно сработало, — Арчи помотал головой. — Пусть и не так, как кто-то говорил с самого начала.       — Мы не можем просчитать всё до мелочей, это тебе не твои шпионские романы.       — Сказать тебе честно?       — Давай.       — Я надеялся, что ты в конце концов испугаешься и дашь заднюю.       Она вопросительно приподняла бровь.       — Твоя идея не скрывать наше происхождение, а бросить его прямиком в их самодовольные нацистские рожи, была, мягко говоря, безумной.       — Они такого не ожидали.       — Я сам такого не ожидал.       — Это был...       — Отвлекающий манёвр, — бросил Арчи, вспоминая, с каким одухотворением она произносила эти слова два месяца назад.       — Я просто хочу быть самой собой, это у меня получается лучше всего, — согласилась она. — Помнишь тот случай в Кардиффе?       Он удручённо щёлкнул языком.       — Посыпалась, как балюстрады храма Юпитера, потревоженные огненным дождём Везувия.       — Как ты красиво сказал, — восхитилась она, приложив ладонь груди.       — Ой, иди к чёрту, а, — отмахнулся от неё Арчи, но улыбку всё же подарил.       — У нас не было времени ходить вокруг да около, привлекая их внимание. Мы перехватили инициативу и застали их врасплох. И французский учить не пришлось.       — И убираться.       — И убираться, — повторила она, расплываясь в улыбке.       — Только в этом и плюс.       — Есть ещё один.       — М?       — Обошлось без пыток. Они носятся со мной, как с вазой династии Мин.       — Мы договаривались, что ты будешь снабжать их информацией, а не участвовать в этих зверствах.       — Арчи, — она помрачнела. — Один из них раскрошил человеку череп. Голыми руками.       — А я говорил.       — А эта нацистская свинья, — добавил он, — тебя не обижает?       — Кого ты имеешь в виду? Мне пришли на ум как минимум четверо.       — Ну этот, — Арчи картинно провёл рукой по волосам, — тёмненький.       Тина подняла руку в знак того, что диалог стоило поставить на паузу. Прислушалась. Стаканы всё также стучали друг о друга, страницы учебника всё также шелестели. Чисто. Вроде как.       — Нет, — сказала она чуть погодя и едва удержалась, чтобы не шмыгнуть носом. При упоминании Дитера дыхание всегда сбивалось. — Он очень любезен.       — Вот как.       — Я закинула удочку, и он почти на неё клюнул. Разрабатывая план, я не думала, что удастся зацепить самого штурмбаннфюрера, но, как говорится, пути господни неисповедимы.       — Когда ты заводишь эту церковную песню, я начинаю нервничать, — признался Арчи. — Они купились?       — Купились.       — Бред. Просто бред. Этот гестаповец должен был расстрелять тебя на месте, у него прямо пена изо рта шла, когда он к нам подсел.       — Бюрократия всегда берёт верх над здравым смыслом. К тому же, Ланда очень удачно сгладил все углы.       Арчи медленно оторвал от губ стакан, не сводя с неё глаз.       — Ты ведь не специально это сделала?       — Ты о чём?       — Попалась в его ловушку.       — Арчи, не неси чепуху, это могло бы всё перечеркнуть ещё на начальном этапе.       — Но не перечеркнуло, как видишь. Он наоборот тебе, я не знаю, помог?       — Грош цена такой помощи.       Арчи смотрел на неё, не мигая.       — Ты ему мстить собираешься?       — Нет, конечно. Я его, — Тина задумчиво прикусила губу, — простила.       — Я тебе не верю.       — Всегда верил, а теперь не веришь?       — Теперь всё слишком серьёзно.       Тина придвинула стул поближе и взяла Арчи за руку.       — Послушай, я правда не догадывалась, что он в Париже. Да, я узнавала о нём: когда он вступил в партию, когда получал повышения, когда, я не знаю, обедал с Геббельсом, — она закатила глаза. — Но то, что он послал за мной офицера, сбило меня с толку.       Тина немного помолчала и наконец добавила:       — Сильно. Сильно сбило меня с толку. Я вообще думала, ну, знаешь, — она стыдливо опустила голову, — чем-то от него откупиться, вплоть до того, что чуть не выпалила, мол, вот, пожалуйста, майор Хельштром, там в баре сидят трое шпионов и одна эффектная женщина, у которой с гражданской позицией тоже не всё в порядке, возьмите их, а не меня, а я пойду себе погуляю, пока вы будете их расстреливать. Встретимся, когда мне будет ещё кого вам выдать.       — Хельштром, — эхом отозвался Арчи, — всё пытался вспомнить, как зовут этого подонка.       — Ты вообще меня слушаешь?       — Да, конечно, — он сжал её руку, будто придавая своим словам большей значимости.       — Я только что сказала, что чуть не заложила вас всех.       — Но не заложила же, — сказал он так ласково, что ей на глаза чуть не навернулись слёзы. Месяц, проведённый в окружении немцев, ощущался как целая вечность, и делить это утро с человеком, который был на твоей стороне, было приятно как никогда раньше.       — Вот за это я тебя и ценю, Арчибальд, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты меня понимаешь.       Мягкая улыбка Арчи немного сползла вбок. Бранная речь, полные формы имён, что ещё он там не любил? Ах да, фрицев. Особенно того, ну, тёмненького.       — Помни, что я всегда рядом, и если ты вдруг передумаешь и захочешь вернуться в Бирмингем, я это устрою. Чего бы мне это не стоило.       Она ничего не ответила, а только поднесла его руку к губам и оставила почти невесомый поцелуй.       — Я был там, на улице адмирала де Колиньи. Стукнул оконной рамой, чтобы тебе не было одиноко.       Она широко улыбнулась.       — Я даже не заметила, Арчи, извини. В голове было только то, что они сделают с этими несчастными людьми.       — Когда этот... — Арчи снова сделал этот жест, покрутив рукой у головы.       — Хельштром.       — Да, он. Когда он схватил тебя за локоть, мне потребовалось максимум усилий, чтобы не сбросить на него первое, что подвернулось бы под руку.       — Но ты не выдал себя и правильно сделал. Будь осторожен.       — Не я хожу по парижским бедным кварталам под конвоем.       — Арчи, могу я тебя кое о чём попросить?       Он утвердительно кивнул.       — Расскажи что-нибудь весёлое, иначе у меня и правда поедет крыша.