vii. your own sins are legend

      В ресторане играла живая музыка: то ли свинг, то ли страйд, то ли традиционный новоорлеанский джаз, — поди его разбери. В любом случае ничего из этого не понравилось бы политике НСДАП и фюреру лично, и эта мысль показалась Дитеру какой-то чужеродной, неуместной, будто мысль и обстановка были из разных времён. Будто мысль должна была прийти в его голову немного позже, когда Германия будет называться иначе, когда границы — в том числе, и границы дозволенного, — ощутимо подвинутся, и когда он сам станет уже другим человеком. Звон бьющихся друг о дружку бокалов, гомон сотни взволнованных голосов, шаги, пение, оркестр — целая какофония звуков, так громко, что уже непонятно: что-то здесь отмечают или свергают государственный режим. Но внимание Дитера привлекало совсем не это.       Криста Кёниг сидела на стуле, изящно закинув ногу на ногу, и её заливистый смех прерывался только тогда, когда она подносила к губам свой неизменный акриловый мундштук. Свет десятков позолоченных люстр маленькими озерцами разлился по её коже, мягкими линиями расчертил лицо, выгодно подчеркнул достоинства, пусть в этом никогда и не было нужды. Криста была идеальна, начиная с круглых завитков волос, подпрыгивающих в такт движениям её головы, и заканчивая бархатными бантиками на задниках её остроносых туфлей. Грамотная речь, острый ум, доброта, какой можно было согреть половину мира, и несокрушимая вера в светлое будущее Германии. Идеальна. Точка.       — Белое или красное? — учтиво спросила официантка, постукивая по блокноту карандашом.       — М-м-м, — Дитер облизнул губы, не сводя глаз с Кристы. — Думаю, всё-таки красное.       Официантка кивнула и скрылась из виду. Дитер подался вперёд и теперь мог коснуться лица Кристы, только немного выставив руку. Он сделал это и чуть не зацепил бокал из богемского хрусталя, доверху наполненный красным вином.       Он всегда здесь был?       Бокал покачнулся и разом всё смолкло. Пол содрогнулся. На скатерть плеснуло чем-то красным — более густым и вязким, чем вино. Скулы Кристы налились кровавым румянцем.       В ресторане уже не горел свет, но её силуэт будто светился изнутри. Она была как актриса варьете «Ла Скала», синеватый, как небесная лазурь, свет десятков софитов обнимал контуры её тела. В ушах звенело, как после взрыва. Криста молча смотрела ему в глаза.       Она покрутила на руке браслет. Стеклянные бусины тихо стукнулись друг о друга, и Дитер уже знал, что такой звук бывает только тогда, когда Криста чем-то взволнована.       — Посмотри, что ты натворил, — сказала она строго.       Он огляделся по сторонам. Тишина придавила всех к полу. Люди, что ещё минуту назад искрились весельем и беззаботностью, разливали по бокалам алкоголь, играли на музыкальных инструментах и испытывали барабанные перепонки на прочность, сейчас были мертвы. Воздух отяжелел и набрался запахом гари.       — Цвет горелых досок тебе к лицу, штурмбаннфюрер.       Он опустил глаза на свою оливкового цвета форму, которая сейчас почему-то обуглилась и почернела. Ткань была горячей и липкой, будто её только что достали из костра.       — Я ничего не мог сделать, — попытался он оправдаться.       — Ты сохранил его?       — Кого?       Криста оттянула резинку на запястье и стеклянные бусины, покрытые кровавой коркой и лоскутами обгоревшей человеческой кожи, вместо стука издали какой-то странный всплеск.       — Криста, я… — в горле пересохло. — Он...       Ланда, хотел произнести Дитер, но на шею будто набросили удавку. Звуки, что выходили изо рта, больше были похожи на предсмертные хрипы. Ланда отпустил их. Ланда сказал, что...       —… что они ни в чём не виноваты.       Дитер кивнул.       — Что вы взяли не тех, штурмбаннфюрер.       Криста окунула палец в вино — в кровь, — и провела им по кромке бокала. Бокал запел.       — Я не… — я не штурмбаннфюрер, хотел сказать он, ещё нет. Это будет позже, гораздо позже, но не сейчас, не сегодня, не с тобой. Я не...       —… штурмбаннфюрер? — Криста озвучила его мысли, и картинка рассыпалась.       — Штурмбаннфюрер? — снова позвал Рихтер.       — Да, что? — Дитер устало потёр переносицу. — Что, что вы хотели, обер-лейтенант?       — У нас проблема.       Анри Лестьенн повесился на кухонном полотенце прямо на чердаке своего просевшего дома по Рю Кокийер. Франц Вебер так Хельштрому и передал.       — Лягушатник вздёрнулся, штурмбаннфюрер, — сказал он, нервно вытирая руки тем самым кухонным полотенцем. Он вытащил безвольное тело Лестьена из наспех сделанной петли, проверил пульс, обшарил по карманам, поморщил нос от невыносимой вони, что исходила из рабочих брюк бедняги, и кое-что оставил себе на память.       — Не люблю, когда они вешаются, — Франц скорчил недовольную мину. — Вечно ходят под себя.       — Но люблю, когда они вешаются во всех своих красивых цацках, — шепнул он на ухо Рихтеру так, чтобы услышали все.       Если бы мародёрство было человеком, то оно обязательно улыбалось бы тонкими, как две холщовые нитки, губами Франца Вебера.       — Аллердейл, что там у тебя? — спросил он по-хозяйски.       Тина задвинула ногой маленькую коробочку обратно в квадрат пыли.       — Ничего интересного, — «сукин ты сын», — гауптштурмфюрер.       — И у меня, — невесело поделился он, заглядывая ей через плечо, — и у меня.       Она обсмотрела всё, что было в доме. Всё, где можно было простучать двойное дно. Рамы для настенных картин, цветочные горшки, книги и книжные полки, подоконники, трубы и даже карнизы. Ничего. Но «ничего» быть не могло — что-то было и у Прево и у Дюпонтеля, значит будет и у Лестьенна.       Сегодня Дитер был серьёзно настроен обойтись без дежурной истерики, потому подниматься на чердак он Тине запретил. Когда она только приблизилась к стремянке, ведущей наверх, он преградил ей дорогу. Кожаный рукав опустился как шлагбаум.       — Я сам, проверьте пока внизу.       — Штурмбаннфюрер…       — Я сказал, я сам, — произнёс он с угрозой в голосе и немного подтолкнул Тину назад. Указал вглубь большой комнаты: — Туда.       Комната была хорошо убрана. Чистая и просторная — Вебер, что всё это время возился на чердаке, не успел здесь как следует поработать и растрощить всё, что плохо лежало. Занавески надувались от сквозняка, забравшегося в дом через оконные щели. Большая кровать из кованого железа проседала под тяжестью дюжины подушек. Тина откинула полы пальто и опустилась на колени. Подняла покрывало, что наполовину сползло на пол, и, заглянув вглубь, столкнулась с чьими-то испуганными глазами — девочка лет семи глядела на неё из темноты. Тина отпрянула, девчушка выпустила из рук цветной карандаш. Им она что-то чертила на листе бумаги, сложенном вчетверо. Раньше её здесь не было, в этом Тина была абсолютно уверена. Она проверяла под кроватью дважды, и каждый раз оттуда выглядывали только комья пыли, пара грязных тряпок в крупный горох и ночной горшок.       Девочка появилась недавно, как-то проскочила мимо Хельштрома и Рихтера и юркнула под кровать. Скорее всего тогда, когда Тина натолкнулась на преграду, пытаясь пробить себе дорогу на чердак. Оставалось только надеяться, что больше никто девочку не видел.       Тина приложила палец к губам.       — Мисс Аллердейл, нашли что-нибудь? — крикнул ей Дитер, спустившись по стремянке. Было слышно, как мягко поскрипывает телячья кожа — надевает свои чёрные перчатки, в каких ещё больше похож на палача.       Тина рывком опустила покрывало.       — Нет, ничего, штурмбаннфюрер.       — Похоже, сегодня от вас никакой пользы.       — Вещи необязательно хранят внутри, майор. Это дом, а не квартира, значит территория вокруг тоже принадлежит Лестьенну. К тому же, — она поравнялась с ним, отряхивая пальто, — он мог закопать какую-нибудь карту или что-то вроде чуть дальше или вообще, я не знаю, отдать кому-то. Или подбросить.       — Предлагаете поставить на уши весь Париж? — спросил он с издёвкой.       — Предлагаю осмотреться хотя бы с улицы: шифер, водосточные трубы, подоконники, пороги.       — Вебер!       — Понял, майор, — ответил тот и, проходя мимо Тины, сказал: — Спасибо, мисс Аллердейл, на улице как раз расцвели акации и ласково светит солнышко.       — Вы что, жалуетесь, гауптштурмфюрер?       — Такая она догадливая, — Франц перехватил взгляд Дитера и кивнул в сторону, посмотри, мол, какие мыслительные процессы у нас тут происходят. Дитер встретил этот жест с безразличием, и один его вид был подтверждением тому, что вести с ним светские беседы сегодня — не лучшая идея.       — Если вас это утешит, то перед смертью Лестьенн не мучился, — произнёс он, делая небольшие паузы. — Деревянная балка, за которую зацепил петлю, выдержала, и он задохнулся почти сразу же.       Заботой это не назовёшь, но он был честен и открыт. Неприглядную правду сдобрил, как мог.       — Спасибо, штурмбаннфюрер, прямо-таки от сердца отлегло.       Что-то стукнулось о металл и на середину комнаты выкатился заточенный с двух сторон зелёный карандаш. Дитер среагировал молниеносно и уже нащупывал рукой свой вальтер, когда почувствовал, как холодные пальцы сжимают его подбородок и тянут куда-то в сторону. Тина повернула его к себе и поцеловала.       Ей в горло плеснуло горечью табака и кофейных зёрен — едким топливом, на котором работал внутренний механизм штурмбаннфюрера. Он не сопротивлялся и позволял себя целовать, но инициативы с его стороны было так мало, что Тине казалось, будто она не ласкает мужчину, а облизывает стеклянную пепельницу — ту самую, что сейчас пустовала на столе в квартире на Фанчёрч-стрит. Хватка, превратившаяся в аккуратное поглаживание, эффекта на «пепельницу» не производила тоже — и правда, разве можно ожидать от неодушевлённого предмета хоть какого-нибудь участия. Холодный, твёрдый и безучастный. Как кусок резного стекла.       Дитер, точно услышав её мысли, начал вяло водить языком, обнаруживая своё присутствие. Одной рукой он по-прежнему сжимал оружие. Тина медленно разорвала поцелуй, но руки не отняла. Так и стояла, касаясь его лица пальцами и кончиком носа.       — Почему вы остановились, мисс Аллердейл? Мне было интересно, как далеко зайдёт ваш благородный посыл.       — Пожалуйста, не трогайте её. Она всего лишь ребёнок, — попросила она, не поднимая глаз. Он вдохнул эту фразу приоткрытым ртом.       — Да. Поумоляйте, — Дитер одобрительно кивнул.       Добавил:       — А если бы этой просьбы мне было недостаточно, что дальше? Стянули бы с меня брюки?       Дитер наклонил голову и скользнул губами по царапине на её щеке, что к тому времени была уже почти незаметной, если, конечно, не знаешь, куда смотреть. Сквозь табачный чад заискрилась свежесть чего-то цитрусового, и этот запах, ударив в ноздри, придал Тине уверенности. Алкоголем от него не пахло — не пьёт, когда работает. Это тебе не Франц Вебер, которого с закрытыми глазами можно было принять за ходячую кегу с пивом, что натянула на себя форму и вразвалочку побрела обворовывать людей.       — Если вы хоть пальцем тронете ребёнка, я обещаю, что спущу с вас шкуру, — прошипела она Дитеру на ухо.       Глаза жгло изнутри, словно мозг закипел и понемногу плавился. Тина напоследок посильнее сжала пальцы и оттолкнула Дитера от себя. Россыпь маленьких красноватых пятен подсветила его кожу.       Определять грань, когда просьб было уже недостаточно, а для угроз ещё не пришло время, всегда было трудно. Всё это — сложный математический процесс, который нужно было проводить в уме и очень быстро, пока в уравнение не добавились сомнительные значения. Дитер был сильнее во всех смыслах: его крепкое телосложение, его оружие, его власть, его подручные, что прямо сейчас копошились во дворе покойного Анри Лестьенна в поисках бог знает чего. Буйный нрав в придачу: он, отшатнувшись, уже вбирал обстановку вокруг взглядом, что был ей знаком с момента их первой встречи. С такими глазами животные готовятся к броску.       Его рана на плече, куда Тина всадила нож, уже, должно быть, зажила. Других травм, насколько ей было известно, у него не было: Дитер редко применял силу, ему достаточно только обернуться на звук движения и всё на улице, включая пыль в воздухе, в страхе останавливалось. Подстрелить не подстрелит — такого приказа не получал. Он плотно сидел на поводке у Ганса и стоило ему податься вперёд, как ошейник сразу же вгрызался ему в горло. Когда-нибудь он этот поводок перегрызёт или дёрнется слишком резко, возьмёт силу, наберёт скорость и будет волочить за собой и Ланду, и Геббельса, и Гитлера, и не заботиться о том, что останется от них в конце пути. Но это «когда-нибудь» ещё не настало. Итого: удар, максимум — несколько. А с ударами можно справиться.       Другое дело — псих, что ещё не до конца вычистил из-под ногтей мелкую крошку разбитого черепа. Против Рихтера сработал бы только выстрел и его ещё нужно было отвоевать.       Ни оружия, ни помощи, ни превосходства. Всё, что оставалось — внезапность, какую Арчи Хиккокс называл «наглостью высшей пробы», и уверенность. И маленькая девочка, сжавшаяся в беззащитный комочек, которую нельзя было отдать также, как дочь Камиля Дюпонтеля.       Тина приосанилась и засунула руки в карманы брюк. Дитер сверлил её взглядом, челюсть немного отвисла. Вальтер — всё ещё в кобуре.       — Ни черта не нашли, штурмбаннфюрер, — послышался вдруг голос. Франца Вебера принесло на порог чуть позже.       Дитер перевёл на него взгляд. Он о чём-то думал, с чем-то, боролся, что-то в его голове гремело и перекатывалось из стороны в сторону, как пустой стакан. Расправив плечи, он наконец произнёс:       — Тогда едем обратно.

* * *

      Он вышел на улицу, кожаный плащ липко шуршал за спиной. Между средним и указательным пальцами появилась сигарета, огонёк зажигалки вспыхнул и погас. Струя дыма погладила теплом губы, которые до сих пор приятно покалывало.       Рихтер задумчиво изучал небо.       Где-то сзади столкнулись два голоса.       Дитер зажал сигарету в зубах и обернулся.       Франц обперся о высокие, доходящие ему до поясницы, перила и взялся за старое. В воздухе замаячили странные штрихи. Вебер оттопырил указательный палец и прочертил дугу около шеи Тины, намекая то ли на отсутствие шарфа, то ли на укромное местечко, где можно было разместить заточенное лезвие.       Тина поглаживала его предплечье и зеркалила скользкие ухмылки подчёркнуто тёплыми улыбками, от которых пионы могли распуститься даже в тридцатиградусный мороз. Она провела рукой по его рукаву, будто пыталась пригладить встопорщившуюся ткань, потом приблизилась и чмокнула Франца в щёку. Сигарета, что болталась у Дитера во рту, тихо хрустнула и согнулась надвое.       Тина оставила Франца наедине с его триумфаторским выражением лица и двинулась в сторону мерседеса, застёгивая пальто на ходу. Дитер подкурил новую сигарету за несколько мгновений до того, как Франц прибился сбоку. Рихтер присоединился к ним.       — Я смотрю, вы с мисс Аллердейл нашли общий язык, гауптштурмфюрер? — Дитер протолкнул дым сквозь зубы.       — Штурмбаннфюрер, я и сам удивился, — ответил тот. — Подошла, сверкнула глазками, улыбочка, шуточка, пыль вон с рукава смахнула. Всю форму себе изгадил на этом чердаке, будь он неладен. Не мог этот мужик во дворе, что ли, петлю накинуть.       — Очень за вас рад, гауптштурмфюрер, только думайте, пожалуйста, головой. Хотя бы для разнообразия.       — Все они, бабы, одинаковые, — Вебер закусил губу и заговорщически подмигнул Рихтеру. — Подаришь блестящую безделушку и сразу увидишь, как их коленки немного разъезжаются в стороны.       Любую свою похабную реплику Вебер всегда сопровождал маленькой пантомимой. Дитер уже отвернулся, но точно знал, что прямо сейчас гауптштурмфюрер, потерев ладони друг о друга, многозначительно развёл их в стороны.       Что это на неё нашло, подумал Дитер. То нос воротит, то лезет ко всем целоваться. Из их небольшой процессии без внимания Тины Аллердейл остался только обер-лейтенант, но тот обиженным не выглядел. Хотя кто его знает, что творится в голове у Рихтера — после того случая в квартире Дюпонтеля он едва ли произнёс больше четырёх полных предложений.       — Бля-я-ядь, — сокрушённо протянул Франц, плетясь позади. — Штурмбаннфюрер, не подскажете, который час? Я, кажется, где-то забыл свои часы.       Дитер улыбнулся.       Вот оно — что.

* * *

      — Пригласите на чашечку чая, — сказал Дитер, когда они оказались на улице Святой Анны. — Есть разговор. Он был спокоен и размерен, ярость в нём утихла, перевернулась на другой бок и мирно засопела, но Тина почувствовала, как холодеет затылок.       Нужно было ударить, подумала она. Нужно было обмануть, увести, переключить внимание. В конце концов, можно было использовать поцелуй как…       «Отвлекающий манёвр», — сказал у неё в голове насмешливый голос Арчи Хиккокса, и она едва сдержалась, чтобы не шикнуть на него.       Поцелуй был дурацкой идеей. Она его спровоцировала. Майору, что с завидным постоянством ошивался около местных борделей и цеплял на радар всё, что движется, было всё равно, куда пристроить свой член. И майора, одуревшего от возбуждения, мало будут заботить такие вещи, как классовое неравенство, приказы от командования и идеологическая вражда. Об этом он подумает, когда кончит.       Нужно было всё просчитать, предусмотреть, сообразить быстрее. Если в доме будет женщина, ребёнок, несколько детей, кто-то беспомощный или больной, тебе что, пять лет, ты не знаешь, какие бывают семьи, ты что, не знаешь, как расправляются с теми, кто слишком близок и наивен. Можно было поцеловать, но потом укусить, плюнуть в лицо, поставить подножку, выхватить вальтер, перестрелять их всех, забрать ребёнка, затеряться в толпе. Можно было задушить, а не тереться об него. Можно было, можно, можно…       — Хорошо, идёмте, — выдохнула Тина. — Только чая нет, есть только чашки.       — Ничего, — успокоил он, — я не требователен.       Дитер зашёл вслед за ней и ногой закрыл дверь. Осмотрелся по сторонам с таким видом, будто сдавал эту квартиру и был недоволен тем, во что она превратилась.       — Говорят, англичане очень гостеприимны, — произнёс он, смахивая с полки пыль. По очереди открыл дверцы навесных шкафчиков.       — Я вам не мешаю?       — По правде говоря, без вас было бы лучше. Никто бы не зудел над ухом.       — Вы уже были здесь?       — Не лично. Я не очень люблю копаться в чужих вещах и предпочитаю доверять это другим людям.       Ну конечно же. Ты ведь не дурак. Как и твой хозяин. Апартаменты на улице Святой Анны, пусть во входной двери и торчали четыре замка, легко открывались запасными ключами, отмычками и чем только. Вебера здесь никогда не было, его почерк был бы слишком явным и для того, чтобы его не заметить, нужно было бы сильно постараться. Они были осторожны, почти бережны, ничего не разбивали, не оставляли открытыми двери, ящики или окна, не вспарывали обивку стульев, не отдирали плитку, но всё же приходили сюда каждый раз, когда Дитер открывал перед Тиной двери своего полированного мерседеса. Подушки были не на своих местах, столовые приборы находились в других делениях кухонных ящиков, слои пыли истончались. Обнаружить следы вторжения было так же просто, как и изобразить праведное удивление.       — Простите? — её брови поползли вверх. — Вы хотите сказать, что ваши лю…       Она осеклась на полуслове и так комично пригрозила пальцем, что Дитер не смог удержаться от улыбки.       — Нашли что-нибудь? — спросила наконец.       — Ничего, кроме ваших кружевных трусиков, — ответил Дитер, открывая ящик комода.       Он пошарил в толще белья, подцепил первое, что попалось под руку, и вывернул наизнанку.       — Бога ради, штурмбаннфюрер, вы же этими руками труп трогали!       — Одна мудрая женщина как-то сказала мне, что люди, которым есть что скрывать, — он потёр между пальцами чёрное кружево, — могут быть очень изобретательными.       — И прятать вещи, — Дитер вытащил чулок и несильно растянул его, будто проверял, из чего тот сшит, — там, где никто никогда бы не догадался.       — Какая-то дура наплела вам с три короба, а вы и поверили.       — Честное слово, я подумал точно так же.       Он перебрал почти всё, что там было, что-то подставлял под дневной свет, рассматривая с особым усердием, что-то растягивал и ощупывал, что-то бесстыдно вертел на пальце.       — Слова вам больше не скажу, только оставьте, пожалуйста, моё нижнее бельё в покое.       — Хорошо, — Дитер решительно задвинул ящик обратно, — больше не буду вас смущать.

* * *

      Куда там. В квартире было ещё столько интересного.       С туалетного столика подмигнул красный флакон. Дитер покрутил его в руках, снял колпачок и в два нажатия распылил содержимое. Дыхание прожгло свежестью хвойного леса и амброй, что жирным слоем размазывалась по кедровым ветвям и не давала лесу замёрзнуть. Фимиама не было, и Дитеру показалось, что этот запах он сам придумал. Никакой церковью от Тины не пахло, никакой утренней мессы, исповеди, елепомазания, никаких благовоний на меховых лацканах пальто.       Но фимиам, этот курительный состав, замешанный на ладане, бальзаме и специях, миновав дыхательные пути, заполз глубоко в мозг, и сквозь неплотные клубы дыма Дитер увидел, как айнзацгруппа из ста тридцати немецких офицеров, заражённых идеями нового порядка, до тла сжигала синагогу Дейхеса в Казимеже.       Был сентябрь 1939 года, и Польша с её старыми культурными центрами, уютными камерными двориками, вереницей часовен, костёлов и монастырей, что тянулась от песчаных берегов Буга до скалистых порогов Одры, билась в предсмертной агонии. Пока СС входило во вкус, смакуя свои новые полномочия, Дитер руководил операцией в Казимеже. Под стрельчатыми сводами синагоги Дейхеса в тот раскалённый добела сентябрьский день айнзацгруппа застала дюжину иудеев за утренней молитвой. Кто-то из немецких офицеров, какой-то зелёный ещё, совсем юный парнишка, предложил пополнить ряды собравшихся евреев — евреями менее ортодоксальными, из числа агностиков, либералов и самопровозглашённых европейцев. Будет интересно, признался парнишка, играя бликами на лаковом козырьке своей фуражки, как одни отреагируют на других. Дитер одобрил эту идею сдержанным кивком головы.       Они стояли перед Ковчегом — две ветви одного племени, — и одним в обычный день была бы неприятна компания других. Дитер открыл Ковчег и вытащил пергаментный свиток Торы. Пёструю толпу иудеев в синагоге погнали вдоль свитка и приказали каждому плюнуть на него. Обмануть офицеров у них бы не вышло: слюну было видно на письменах [1].       — Всё в порядке? — послышался обеспокоенный голос Тины. Дитер ухватился за него, и марево развеялось.       — В полном, — бесстрастно ответил он.       — У вас такое странное выражение лица.       — Отвратительный запах.       С громким стуком флакон, переливающийся красными языками пламени, вернулся на своё законное место.       — Может воды?       — Обойдусь.

* * *

      Дитер подошёл к кровати, откинул одеяло, толкнул пару подушек, провёл рукой по простыни. Тина подумала, что сейчас он схватит табурет, опустит сидением на матрац и заведёт лекцию о том, как в казармах учат застилать постель и ровнять края постельного белья — настолько недовольным было выражение его лица.       Но он этого не сделал.       Немного подтянул брюки и присел на кровать. В руках сверкнул метал зажигалки.       Тина опустилась на стул напротив него, закинула ногу на ногу и попыталась принять более менее расслабленную позу. Пристроила локти на подлокотниках, сложила руки на животе и немного сползла вниз — это мой дом, хотелось ей сказать этими движениями, и пусть я не могу быть уверена в том, что у стен нет ушей, или возразить тебе, дымящему сигаретой в моей постели, я могу не зажиматься, как на допросе, гадая, куда придётся удар, а развалиться на стуле так, будто ты пришёл просить у меня одолжения.

* * *

      Первый удар пришёлся по Британии.       — Я навёл о вас справки, — в воздухе растворилось облачко сигаретного дыма.       Досье Тины хранилось всё там же, в верхнем ящике дубового штандартенфюрерского стола, Ланда больше его Дитеру не показывал. Но радист Герман за две бутылки шнапса мог творить настоящие чудеса.       — Не терпится услышать.       — Мне стало известно, что ещё до войны, в 1935 году, вы были заинтересованы в фигуре Освальда Мосли [2]. А после, — он развёл руками, — резко изменили свои политические убеждения и начали чинить ему сопротивление.       — Это он изменил свои убеждения, мои же убеждения только окрепли.       — И когда вы заметили, что взгляды Мосли изменились?       — Когда вместо того, чтобы протянуть руку для рукопожатия, он начал вскидывать её вверх.       Дитер закусил губу и покачал головой.       — Чем же сэр Освальд привлёк вас поначалу?       — Он был очень убедителен, вещая в палате общин. Молодой, энергичный патриот, ладный оратор, довольно хорош собой, — последнюю характеристику Тина усилила, недвусмысленно подмигнув Дитеру.       — Вы с ним спали?       — Боже правый, нет! — обиделась она. — Мы были едва знакомы.       — Разве можно делать выводы, не узнав человека получше?       — Странно это слышать от кого-то, вроде вас, если честно.       Дитер сделал вид, будто этого не услышал.       — Как вы познакомились с ним?       — О канцлере Герцогства Ланкастерского и, по совместительству, советнике премьер-министра Великобритании шептались все, кому не лень. Сложно было не поддаться его чарам. К тому же, он посетил званый ужин у моего наставника.       — И там, — добавила она, подняв указательный палец вверх, — мне удалось завладеть его вниманием.       — Долго владели?       — Минут пять, может, семь. Он занятой человек.       — И, полагаю, этого времени хватило для того, чтобы в вашей голове родился план.       — На Освальда покушались и до этого.       — Но штандартенфюрер почему-то дважды подчеркнул одно название: Кардифф.       О том, что кроме этого, в уголке страницы Ланда нарисовал жирный плюс или, может, крест, он решил умолчать.       Тина вздохнула.       — Майор, я говорила ему, говорю и вам: я не вершитель судеб, я просто информатор. Мой наставник заподозрил в Освальде что-то неладное и попросил разузнать, где наш дорогой канцлер коротает долгие вечера.       — И вы поехали за ним в Лондон, — заключил Дитер.       — Вы знаете, чем он там занимался?       — Расскажите мне, мисс Аллердейл.       — Он и его последователи проводили митинги и демонстрации в самом бедном районе города, в Ист-Энде, в ходе которых часто преследовали и избивали евреев.       — Но ваши власти, если я не ошибаюсь, даже после этого не запретили политическую деятельность Британского союза фашистов.       — Нет. Но народ всё сделал сам.       — О чём вы говорите?       — Освальду хватило наглости совать свою антисемитскую пропаганду и дальше, он даже снова баллотировался в парламент и всё настаивал на союзничестве с Германией, — она щедро макала каждую фразу в чан с отборной ненавистью, которую, кажется, можно было почувствовать тактильно и сковырнуть, когда она как следует засохнет. Но потом губы тронула улыбка: — Но на одном из митингов толпа возмущённых граждан чуть не повесила его. Из чёрной рубашки, какие носили фашисты Мосли, кто-то сделал петлю. Очень символично. Жаль, что его голова так туда и не пролезла.       — Если бы у сэра Освальда всё получилось, мы бы с вами сейчас были на одной стороне.       — Слава богу, этого не произошло.       Дитер замолчал. Перекатывал новую, ещё холодную сигарету из одного уголка рта в другой и о чём-то думал.       — С чего вдруг штандартенфюрера так заинтересовали морские порты?       — Получить оружие законным путём непросто. Фашисты занимались контрабандой.       — И?       — И-и-и, — она картинно отряхнула пиджак и засмотрелась на пуговицу, на которую застёгивались манжеты, — взлетали на воздух.       — И почему Ланда привлёк к делу такого человека, как вы?       — Наверное потому, что Ланда знает, что взрывчатку я собирать не умею.       — Что тогда умеете?       — Слушать, подмечать детали, находить вещи. Добывать информацию.       — У нас, оказывается, очень много общего, мисс Аллердейл. Только порты я не подрываю.       — Я тоже, штурмбаннфюрер. Мне дают сумку, я её приношу. А о том, что там внутри, бомба или килограмм ванильного печенья, мне не докладывают.

* * *

      — Ты так и будешь над душой у меня стоять? — спросил Джонни по кличке Пёс и в его глазах сверкнуло что-то недоброе. Он со знанием дела колдовал над своим детищем, что в тот день должно было пустить фейерверк из разноцветных огоньков и гнилых фашистских конечностей, и взмахивал отвёрткой, точно волшебной палочкой. Добрый волшебник в синей блестящей мантии и высоком колпачке. Только из синего у него был только кончик носа, как ненавязчивое напоминание о том, что всё в этом мире, даже пьяные удовольствия, несут за собой последствия, а на голове — неизменная фетровая клетчатая кепка.       — Я же… — Тина не сразу нашлась, что ему ответить. — Я же ничего не делаю.       — Ты смотришь. Знаешь, как это бесит?       — Джонни?       — Ну чего тебе?       — Научи меня этому.       — Взрывчатку собирать? Чёрта с два.       — Джонни, ну пожалуйста.       — Тина, будь я проклят, если дам женщине в руки хотя бы огрызок провода.       — Как ты предвзят. Говорят, Англией однажды снова будет править женщина.       — Вот когда будет, тогда и поговорим.       — Джонни.       — Тина, не доводи до греха.       — И-и-и, — он неоднозначно повёл в воздухе отвёрткой, — отвернись. У меня от твоего взгляда в печёнках ноет.       — В печёнках у тебя ноет, потому что бухла в тебе больше, чем желудочного сока.       — Я нравоучения, блядь, не заказывал. Ты мне лучше расскажи, как там у вас с тем художничком. В богему решила затесаться?

* * *

      Дитер долго выбирал место для следующего удара. И наконец определился. Прошлое Тины вызывало много вопросов.       — У вас очень хороший немецкий. Я имею в виду, не для британки, а действительно хороший. Как у фольксдойче.       Будучи студенткой Астонского университета в Бирмингеме, Тина начала познавать азы немецкого наречия, когда один семестр училась по обмену в Берлине. Возвратившись домой, она, скорее всего, продолжила это дело уже самостоятельно. И она порадовала его правдой: так и сказала. Умница.       — Я просто хотела знать, о чём говорит мой враг, — ответила она, имея в виду совсем не Германию. По крайней мере, не всю.       Заметив тень, что пробежала по лицу Дитера, добавила:       — Да ладно вам, я шучу. Мне просто понравился ваш язык.       — Мне ваш тоже, — в подтверждение своих слов Дитер медленно облизнул губы.       — Блядь.       Они обменялись улыбками.       — Английский, я хотел сказать.       — Я так и подумала, клянусь.       — Кто такой Эндрю Картрайт?       Фотография бледнокожего брюнета была на последней странице досье Тины и, судя по сыроватым волнам, что пошли по поверхности снимка, вклеяна она была совсем недавно. Рассматривая каменное лицо Картрайта, Дитер отметил, что в тот вечер, когда Ланда протянул ему дело, этой фотографии там не было. В целом, не было вообще никаких мужчин, как и доброй половины информации, которая сейчас влезла в папку, как влитая. Говнюк утаил часть сведений в рукаве, а после, получив желаемое, вернул всё на место. И радовался при этом, наверное, как последняя скотина. Рядом с фотографией Ганс нарисовал сердце, которое проткнула стрела.       — Мисс Аллердейл?       Тина поджала губы.       — Эндрю — мой жених ещё с университетских времён.       — И чем же он вам не угодил?       — То есть?       — Его тело, прошитое двумя пулями мелкого калибра, выловили из Темзы года эдак три назад.       — Это не я, — удивилась Тина. Рот её как-то странно скривился.       — Кого вы пытаетесь обмануть? — Дитер ткнул в неё сигаретой. — У вас даже глаза вон забегали.       Она отвела взгляд и с усердием стала изучать оконную раму.       — Мисс Аллердейл, не испытывайте моё терпение.       — А то что будет? — бросила она с вызовом. Мотнула головой, вздёрнув подбородок. Взгляд отяжелел. Не оптический прицел, но что-то вроде.       — Попрошу Рихтера присоединиться к нашей с вами беседе.       Она пару раз моргнула, и взгляд прояснился. Дитер подумал, что в такие моменты она похожа на старый телевизор, изображение на каком пошло помехами. И для того, чтобы те исчезли, нужно было пару раз постучать по телевизору кулаком.       Он был не удивился, стукни она себя сейчас.       Он бы не удивился, если бы в её голове при этом что-то звякнуло.       — С возрастом у меня изменились вкусы, — Тина всплеснула руками, мол, с кем не бывает.       «Да ни с кем не бывает», — мыслью на мысль ответил Дитер. Стрелять в своих бывших — это уже что-то явно нездоровое.       — И то, что вам больше не нравится, не имеет права ходить по земле? — спросил он вслух.       — Вы убиваете людей целыми вагонами, а мне нельзя застрелить одного?       — Насколько мне известно, ваш послужной список гораздо шире.       — Во всякой случае, на порядок уже, чем ваш.       — Могли бы просто ему отказать, но, как я понимаю, лёгких путей вы не ищете.       Она не ответила. Дитер продолжил:       — В досье Картрайта есть одна маленькая неточность. Там написано, что он умер ещё в 1931 году.       — Как вы это делаете?       — Делаю что?       — Запоминаете. У вас ни блокнота, ни тетради, а вы словно стихотворение наизусть читаете. Даты, имена…       — Такая уж у меня работа — ничего не забывать. Что насчёт Картрайта?       — Да, его сбила машина на Ломбард-стрит.       — А потом он чудом оказался на дне Темзы и с момента своей смерти стал на шесть лет старше, — Дитер заискивающе повёл бровью.       — Я достала его с того света, — сказала она таким будничным тоном, будто и правда могла разверзнуть небо или земную твердь и вытащить оттуда любого, кто привлёк бы её внимание. — Там, — она подняла палец вверх и указала на потолок, — время течёт точно также.       — Я не успел попрощаться со своей двоюродной тётей, можете призвать её в мир живых на пару-тройку часов?       — Мне понадобится её фотография, дюжина восковых свечей и её непосредственное согласие поболтать с любимым племянником.       — А без этого никак?       — Откуда мне знать, штурмбаннфюрер, может, она была от вас не в восторге. Я не могу не учитывать желания мёртвых и тревожить их по всяким пустякам.       — Картрайта вы также выманили?       — Нет, он пришёл ко мне сам. Неупокоившиеся души иногда так делают, — она покрутила кистью в воздухе, — просят поставить за них свечку или помянуть.       — Я застрелю из этого оружия вас, Хельштром. Или зарежу, или задушу, — Ланда неопределённо повёл рукой, — это зависит от ситуации.       В этот раз незримое присутствие полковника СС Дитера не удивило. Он только ухмыльнулся: давно, мол, не было.       Тронулся ли он умом, что везде и во всём видел Ланду, или тот действительно чем-то так сильно повлиял на Тину, что она только и делала, что использовала штандартенфюрерские ужимки — неважно.       Важно было то, что связью с Мосли она похвасталась с особым наслаждением, но как только речь зашла о её университетском женишке, стала юлить и старательно переводить тему.       Не политические мотивы. Не Британия, не идеология и не взрывчатка. Что-то глубже.       — Давайте вы прекратите поясничать, и это сократит наш разговор в два раза, — серьёзно сказал Дитер.       — Допросы так выматывают, не правда ли?       — Мисс Аллердейл, это не допрос. Это, — он сделал долгую затяжку. Выдохнул: — Собеседование.       — Стало быть, теперь вы в сотрудничестве заинтересованы?       — Самую малость.       — Информация о Винсенте Прево подтвердилась? — поинтересовалась она недоверчиво.       Прево всё это время сидел в карцере и никаких попыток сотрудничать со следствием предпринимать не хотел. Голод, что чередовался с насильственным кормлением, и избиения на него не действовали.       — Пока нет. Картрайт, — напомнил он.       — Картрайт, — эхом отозвалась Тина и закусила губу. Опустила глаза.       — Послушайте, штурмбаннфюрер, — после недолгого молчания, наконец продолжила. Она всё ещё следила за крошками на полу, словно они могли разом спохватиться и броситься наутёк, стоило от них отвернуться. — Эндрю был моим женихом, и я испытывала к нему самые нежные чувства. С ним мы поехали в Берлин, и я думала, что могу полностью ему доверять. Но у него были, — она покачала головой, раздумывая, какое бы слово подобрать к тому, что у этого смазливого британца было вместо ответной любви, — другие мотивы.       Дитер её не перебивал. Эмоция, что отразилась на её лице, была для него новой.       Не мозг — сердце.       — Он подстроил свою смерть в 1931 году, чем поставил меня в крайне неловкое положение. Потом пришёл, как ни в чём ни бывало, и начал шантажировать. Я убила его и, пожалуйста, давайте прекратим обсуждать мою личную жизнь, ведь я не понимаю, какое отношение это имеет к нашему с вами делу.       Тина наконец встретилась с ним взглядом.       — Хорошенько лапши на уши навесил? — спросил он беззлобно.             Почему-то захотелось, чтобы эта новая эмоция куда-то сгинула.       Кривая ухмылка перерезала её лицо:       — Весьма.       Третий удар он решил приберечь для более удобного времени.       — В любом случае, — сказал Дитер, поднимаясь с кровати, — он своё уже получил. Темза неприхотлива, в отличие от вас.       Звонкий смех полетел ему в спину.       Смеётся — и хорошо.       Главное, чтобы никого не топила, не стреляла и не резала.       Хотя бы до вторника.       — Если это собеседование, — она встала со стула, и её руки снова полезли в карманы, — могу я тоже задать несколько вопросов? Я же должна знать, что меня ждёт.       — Ну попробуйте, — разрешил он.       — Как в вашем гестапо обходятся с женщинами?       — Женщины у нас не работают, — он прищурился, обрабатывая информацию. — По крайней мере, в Париже точно нет.       — Я имею в виду с подозреваемыми женщинами. Что случилось с мадемуазель Дюпонтель?       Дитер изобразил непонимание.       — Я не спрашиваю у вас о том, что она вам сказала, — объяснила Тина. — Я просто хочу знать, какие методы вы к ней применили.       — Если вы хотите узнать, не покусились ли мы на её достоинство, то мой ответ отрицательный, — что-то уже поднималось внутри, крутилось небольшими вихрями и стремилось наружу. Дитер продолжил всё также ровно: — Я таких методов не поощряю. С ней просто поговорили.       — С угрозами.       — Не без этого, — согласился он. — У врагов Рейха нет пола, и вы тому прямое подтверждение.       — Хорошо, — кажется, ответ её не удовлетворил.       Он приблизился к ней вплотную, практически точно также, как она прилипла к нему в доме Анри Лестьенна, взял её талию в кольцо.       — Кто я по-вашему? — спросил он, выдыхая слова прямо ей в лицо. — Чудовище, которое насилует женщин и убивает детей?       Цвет горелых досок тебе к лицу, штурмбаннфюрер.       — Понятия не имею, — ответила Тина ему в тон. — Докажите обратное.       — Не обязан, — отрезал Дитер и, дёрнув головой, немного зацепил её нос своим. Прогорклый запах фимиама и амбры погладил его по лицу, пополз по коже. В висках тяжело стучала кровь.       Дитер снова её поцеловал.       Тина держалась ровно и даже не отпрянула, но губы сжала чуть ли не до посинения.       — Откройте рот, или я решу, что вам для этого нужна моя помощь, — он не узнал свой голос. То ли просьба, то ли приказ, чёрт его знает, интонации наслоились одна на другую, смешались и, злобно шипя, варились все вместе. Как ладан, бальзам и специи. Дитер был уверен, что если Тина не подчинится, то он раздвинет ей губы пальцами, и плевать, если за этим последует укус.       Но Тина послушно открыла рот, позволяя Дитеру скользнуть туда языком. Ухватилась за его предплечья, чтобы удержать равновесие.       Если пару часов назад он медлил, пытаясь разобраться, что последует за её внезапным приливом нежности, — удар, выстрел или совсем не дружеское поглаживание между ног, — сейчас он целовался уверенно, жадно и не собирался отдавать ей первенство. Она отвечала ему спокойно и методично, пробовала его на вкус и испытывала на предмет возможной угрозы. Вместо мышц у неё будто были железные штыри — так сильно напряглось её тело.       Дитер оторвался от её губ и опустил руки. Смотреть на неё, разговаривать и вообще находиться рядом не хотелось совершенно. Что-то в ней было странное, наукой не изученное, что-то сидело внутри, разливалось по венам и сочилось сквозь поры. Пугающее и завлекающее одновременно.       Дитер отошёл и, подхватив с полки фуражку, рывком открыл дверь.       Тина остановила его внезапной, как гром среди ясного неба, фразой:       — Штурмбаннфюрер, мой вам совет.       Дитер нехотя обернулся.       — Держитесь от Винсента Прево подальше.       Ни один разумный ответ не шёл в голову. Будто где-то внутри черепа опустили заслонку.       Он повёл челюстью из стороны в сторону, грубо бросил что-то вроде «хорошего дня, мисс» и оставил её одну.

* * *

      Вечером того же дня, когда Тина Аллердейл, оглядываясь по сторонам, пересекла Пляс Дофин по касательной и оставила за трубой маленькое послание для своего старого британского друга, Дитер Хельштром, откинув со лба намокшую от пота прядь, склонился над молодой француженкой. Девушка выгибалась и дрожала всем телом, что-то бормотала на французском, но он не пытался разобрать слов.       Он повернул её голову вбок и ногтем прочертил на щеке длинную полосу.       Царапина обрела контуры, расцвела краснотой, и Дитер провёл по ней языком.