viii. you remember the god spared you

      С тех пор, как над эклектичным плафоном Гранд-опера, этого величественного памятника архитектуры стиля Великого ампира, торжественно затрещали флаги Третьего Рейха, а германская военная администрация заклеймила гитлеровскими орлами и свастикой каждый квадратный метр Парижа, в самом центре Рю Лористон сосредоточилось руководство тайной государственной полиции. Зеркальная гладь водохранилищ Пасси, что до марта 1941-го задорно бликовала на солнце и дорисовывала зданиям причудливые детали, плавила в своих водах высокие шпили и раздувала стрельчатые окна, теперь смотрела на прохожих и на саму улицу тёмным матовым взглядом. Зеркало воды выглядело так, словно на него плеснуло дёгтем.       Пробраться в парижское отделение гестапо, миновав посты охраны и небольшие группки офицеров, возомнивших себя хозяевами положения, оказалось куда проще, чем произнести это вслух.       По правде говоря, всё было проще, чем это — даже зубами отгрызть себе здоровую ногу.       «Блядь, — подумала Тина. — Нужно было потренироваться перед зеркалом»       Графитно-чёрный кожаный тренч-кот, купленный почти даром у какой-то тучной и недовольной на вид женщины на Марш де ла Пуссель, пришёлся как никогда кстати: он годился как для дождливой ноябрьской погоды, что со дня на день грозилась затянуть вызывающий глянец на брусчатке хрупкой морозной коркой, так и для конспирации. Фуражка, кем-то забытая на столе у входа, села как надо. Головной убор был большой, то и дело скатывался и больно бил козырьком по носу, но удачно скрыл в себе собранные в пучок волосы — и на том спасибо. Со стороны Тина выглядела как молодой гестаповский новобранец — сейчас туда берут совсем юных, ещё толком неокрепших ни по силе, ни духом ребят, чтобы те ещё не успели понять, во что ввязываются.       Пару раз, когда вероятность столкнуться с кем-нибудь нос к носу становилась почти очевидной, Тина опускалась на одно колено и со знанием дела поправляла шнурки на ботинках. Надеть ботинки было ошибкой: все здесь носили сапоги, высокие, скрипучие и жирно лоснящиеся на свету. Такие сапоги ещё попробуй найди. Даже на Марш де ла Пуссель, этой святая святых чудаковатых вещей сомнительного назначения, где можно было принарядиться как на званый ужин у рейхсминистра, так и на публичную казнь Людовика XVI, выбор женской обуви был небольшой. На изящную женскую ножку предлагали только балетки на завязках, туфли-лодочки из мягкой замши и деревянные сабо, какими только по лбу и бить, а не на ноги их надевать. Нет, сапоги были нужны позарез: если не для ассимиляции в гестаповскую чернь, так хоть для собственного комфорта. Париж тонул в грязи и гнулся под стенами дождя, ботинки промокали вместе с носками и обшлагами брюк, а болеть, когда каждая минута была на счету, хотелось меньше всего. Тина решила, что как только выберется отсюда, всерьёз займётся поисками сапог. Но, к счастью, никто не обращал на обувь и на неё саму никакого внимания: ходит себе пацан и пусть ходит, глаза прячет — боится, а страх — это оружие, тяжесть какого приятно было ощущать за поясом. Их наибольшей проблемой было то, что мысль о власти, копошащаяся внутри их высоких арийских лбов, не оставила там места для мысли о том, что в их стройные ряды может затесаться кто-то чужой. Кто, думали они, французы? Эти перепуганные лягушатники, что в день, когда укромные парижские авеню содрогнулись под подошвами армейских сапог, разбежались, как крысы с тонущего корабля? Они? Они будут чинить нам сопротивление? Да ни в жизнь. Им, французам, лучше оставаться там, в Компьенском лесу, где немцы, спустя два десятка лет, наконец взяли реванш. Нет, французы, думали немцы, будут вести себя смирно.       И французы, пусть и не все — пусть и поначалу, — может, и будут. Но британцы с ними решительно не согласны.       Тина поднялась на третий этаж и спряталась за внезапно открывшейся дверью. Офицеры что-то обсуждали, потом ударили по рукам и распрощались. Один ушёл обратно в кабинет и закрыл дверь, другой побрёл прямо, и в этот момент кто-то вдруг позвал:       — Герхардт, вы, что ли?       Тина проследила за удаляющейся спиной офицера. Тот не обернулся. Стало быть, окликнули её. Приехали.       — Чего вы там стоите столбом, унтерштурмфюрер? Идите-ка сюда.       Тина послушалась. Фуражка сползла ещё ниже, в её тени скрывались глаза, нос и верхняя губа. Того, кто обращался к какому-то там Герхардту, она толком не видела: из-под козырька удалось рассмотреть только чёрные галифе и высокие сапоги, что доходили собеседнику почти до колен.       «Блядь, — подумала она в который раз. — Ебучие сапоги»       — Что за ненадлежащий вид, Герхардт? — громыхнуло откуда-то сверху.       Она прочистила горло, как если бы хотела что-то сказать своим тонким женским голосом, который никак не мог принадлежать унтерштурмфюреру Герхардту, гауптштурмфюреру Веберу, штурмбаннфюреру Хельштрому да и вообще любому другому мужчине.       Но её ответа и не ждали:       — Если за вашим братом водится хорошая репутация среди приближённых самого фюрера, — последнее слово он выделил интонацией, — это не значит, что вы можете являться на работу в таком виде! Вы всё поняли, унтерштурмфюрер?       Тина энергично закивала головой, думая только об одном: только бы не слетела фуражка.       — Если вам так хочется, вы смело можете напиваться на выходных, Герхардт, — сапоги злобно заскрипели.       — В другие дни, будьте так любезны, сохранять трезвость сознания.       Утвердительный кивок.       — Можете быть свободны, унтерштурмфюрер.       Тина развернулась, но голос снова нагнал её:       — И смените обувь. Это вам не те бурлескные пивнушки, где вы предпочитаете коротать вечера.       Галифе и сапоги ушли в неизвестном направлении. Тина не попыталась рассмотреть человека чуть повыше пояса и, шумно выдохнув, повернула за угол. Полы плаща хлопали, как флаг на ветру.       В небольшой приёмной сидела женщина лет тридцати пяти и что-то самозабвенно выстукивала высокими клавишами печатной машинки. А говорил, что женщины здесь не работают. Или считал, что мелкое деловодство работой не назовёшь.       Тина повесила фуражку на крюк, и значок в форме орла, что переливался серебром в свете потолочных светильников, неприветливо подмигнул ей и погас. Она подавила желание содрать этого орла с фуражки, почувствовать, как его серебрянные грани вгрызаются под ногти, как значок, сопротивляясь и скрипя, всё же поддаётся и тянется, словно сорняк из влажной почвы. На его месте должна была остаться глубокая рытвина. Возможно, из неё потекла бы драгоценная арийская кровь.       Тина двинулась на звук печатания, и её силуэт бросил длинную тень на лист бумаги, что торчал из машинки.       Ради бога.       Всего два слова.       — Хайль Гитлер, — произнесла она монотонно, стараясь не смотреть на свою вскинутую в приветствии руку. Секретарь Дитера оторвалась от работы и подняла на неё глаза. На носу появилась глубокая складка.       Давай уже быстрее, а.       — Хайль Гитлер, — будто передразнила она, но тон её был серьёзным. Даже подозрительным. — Вы к кому?       — Он, — кивком головы Тина указала на дверь, ведущую в кабинет Дитера, — у себя?       Дверь была полуоткрыта, между ней и дверным косяком протянулась тонкая полоса света.       — Вы кто и по какому делу?       Ан-нет, было ещё кое-что сложнее, чем прославить фюрера. Ещё два слова.       — Я повторяю свой вопрос ещё раз: мой супруг, — Тина сделала ударение, — у себя?       Секретарь захлопала глазами.       Вот вы канцелярские крысы, подумала Тина снисходительно. Ты ведь почти уверена, что он не женат, но устав, дисциплина и авторитет штурмбаннфюрера говорят тебе, что сейчас стоит быть осторожнее.       — Учтите, фройляйн, я теряю терпение. И я уверена, что когда Дитрих узнает, что вы отнеслись ко мне неуважительно, ему это крайне не понравится.       Дитрих. Какое смешное имя.       Перед глазами вспыхнуло воспоминание, как перекосило Арчи, когда она назвала его Арчибальдом, и она едва подавила смешок.       — Штурмбаннфюрер вышел, — наконец сообразила секретарь. — Может, вы хотели что-то ему передать? Нет, не хотела бы, подумала Тина, и сложенная вчетверо бумага согласно зашуршала во внутреннем кармане плаща. Но придётся.       — Я подожду его в кабинете, фройляйн…       — Дальмайер.       — Фройляйн Дальмайер. Вы не возражаете?       На случай внештатных ситуаций у Тины была одна идея и ею она была обязана Джонни Псу, что как-то раз нащупал на теле подручного Мосли небольшую впадинку где-то у края челюсти, сонную, как он сказал, артерию, и вогнал туда два пальца. Мужчина отключился, их планам никто не помешал, а Тина потом ещё долго допытывалась у Джонни, как он это сделал. В конце концов Джонни сдался и научил, но руки предусмотрительно выставил вперёд: не подходи, мол, тренируйся вон на кошках. Тина обсмотрела шею фройляйн Дальмайер и там, на небольшом участке кожи, куда не доставала горловина мягкого вязаного свитера, отыскала место, на какое следовало надавить. Но что-то ей подсказывало, что это было лишним. Раболепный страх держал эту женщину на мушке, дульным срезом властно водил по позвонкам. Кровь приливала к мозгу, и фройляйн Дальмайер видела, как в случае ошибки по длинным коридорам гестапо волочат уже её. Дуло страха добралось до затылка, угрожающе уткнулось в углубление близ черепа и заставило согласно кивнуть головой.       — Хорошего вечера, фрау Хельштром! — бросила она вслед.       Тина закатила глаза и толкнула дверь.       В кабинете Дитера стоял столб табачного дыма, такого густого и плотного, что даже контуры стола и стульев сквозь него проступали нечётко. Тину оттуда чуть не выбросило. Как в такой обстановке можно было работать, тут же хоть топор вешай — он так и повиснет в воздухе, груды сигаретных испарений не дадут ему упасть и проломить своим весом пол.       Беглая инспекция определила, что штурмбаннфюрер не просто вышел — он вышел в спешке. На столе остались бланки, которые он, по всей видимости, усердно заполнял, пока его не сорвали с места; в пепельнице тлела сигарета, рядом лежала длинная чёрная змея с большой пустой головой: портупея и кобура, откуда вытащили оружие. Так торопился, что даже китель свой не надел, зато вальтер поди сам расстегнул кобуру и прыгнул к нему в руки. Хельштром, наверное, с ним и спит, а когда приснится плохой сон — например, когда Ланда щёлкает его по носу, ведь тот щёлкает, совершенно точно, — вскидывается на кровати и палит по сторонам.       Тина обошла стол, выдвинула верхний ящик и подложила туда карту, какую вчера выхватила у маленькой девочки перед тем, как опустить покрывало. В ящике кроме бумаг лежал небольшой пластиковый пакетик, сквозь плёнку блестели стеклянные аквамариновые бусины. Трогать этот браслет не хотелось. Не столько из уважения, сколько из внезапного, невесть откуда взявшегося страха. Женское украшение — совсем не то, что ожидаешь найти в столе у ревностного гестаповца, и один только взгляд на эти сверкающие шарики наталкивал на размышления, с кого Хельштром это снял. Возможно, с грязным ворьём в лице Вебера его роднило что-то гораздо большее, чем казалось.       Ящик заехал обратно в стол. Нужно было уходить, пока любящий супруг не нагрянул сюда с заряженным вальтером и требованием подать горячий ужин. Воздух был наэлектризован: сегодня обойдёмся без экскурсов в прошлое, тем более в таком жутком месте. Дитер оказывал ей услугу, придавая допросам неформальный характер: он проводил своё внутреннее расследование, спрашивал, соединял точки, ни на секунду не забывал о своей работе и о том, кто его враг, но делал это очень деликатным образом. В подозрении, что поселилось в его глазах и оттуда смотрело на Тину с каким-то странным, пытливым интересом, не было ничего приятного, но всё же лучше вести беседы у себя дома или на заднем сидении мерседеса, чем здесь, где даже стены на тебя давят.       Она представила Дитера за работой. Вот он сидит, может, сложив руки на столе, может — откинувшись на спинку стула; усердно перетряхивает всю жизнь подозреваемого, прежде позаботившись о том, чтобы жизнь пробегала у подозреваемого перед глазами каждый раз, когда ответ его, штурмбаннфюрера, не устроит; он или нарочито серьёзен или неестественно весел, но когда по ту сторону стола раздаются крики, он только стряхивает пепел с бланка или с манжетов своего щегольского кителя, делая вид, что его это не касается.       Она перевела взгляд на спинку стула.       Штурмбанфюрерский китель вбирал в себя свет, как большая чёрная воронка. Тина провела рукой по ткани, будто целым куском вырезанной из отяжелевшего беззвёздного неба, сверкающие погоны отозвались приятным, будоражащим холодком. Ордена пылали, как разрывающиеся в тучах снаряды, сброшенные с немецких бомбардировщиков. Где-то приглушённо завыла сирена — оповещала об угрозе с воздуха. Она видела Дитера в форме всего один раз, когда он, нагло отодвинув стул, сам пригласил себя за их с Арчи и Бриджит столик, всё остальное время форма скрывалась под толщами тяжёлого кожаного плаща. Прежде чем подумать над тем, что она делает и как это будет выглядеть со стороны, если Дитер прямо сейчас ворвётся в свой кабинет, Тина сняла китель со стула и поднесла к носу.       Беззвёздная ночь в первую очередь пахла крепким табаком. Землисто-пряным и горьким, как ещё не остывший пепел. Сквозь горечь табачных листьев уверенно прорезалась свежесть бергамота, эфира и шафрана — этот запах, терпкий и вяжущий, клубился вокруг, царапал кожу острыми искорками и в горле засвербило как после опрокинутой стопки шнапса.       «Ты пускаешь дьявола в свои мысли», — прогремел над ухом раскатистый голос отца.       «Никакой он не дьявол»,— мысленно парировала Тина. Максимум — его прислужник. Дьявол носит другие погоны.       Она повесила китель и пригладила края. Тогда же в приёмной послышались шаги, и дверь открылась нараспашку.       Дитер был сам не свой. Растрёпанный, запыхавшийся, глаза навыкате. Горчичного цвета рубашка, в которую он был одет, взмокла от пота и пятен крови. Вальтер торчал из-за пояса.       — Вы что, подрались? — спросила Тина.       Дитер запер дверь на замок.       — Винсент Прево!       — Штурмбаннфюрер…       — Винсент, чёрт его дери, Прево! — орал Дитер, тыча в неё пальцем.       — Что Винсент Прево?       — Он только что убил Рихтера. Ножом, который сделал из крышки от консервной банки!       Тина осмотрела Дитера с ног до головы: ни одной раны, ни одной царапины. Не было похоже, чтобы его что-то тревожило. Не его кровь.       Дитер внезапно рассмеялся.       — Какой же я идиот, — сказал он почти обречённо. — Какой же… доверился лживой британской шлюхе.       — Возьмите свои слова обратно, штурмбаннфюрер, — произнесла Тина с угрозой в голосе.       — Это ваших рук дело? — он так резко посерьёзнел, что показалось, будто дрогнул свет и в кабинете стало на порядок темнее. Крики, безумный смех, холодная ярость — от смены его настроения во всём Париже скакало напряжение.       Тина хорошо помнила как, прохаживаясь по большой комнате в доме Винсента Прево, нашла на углу обеденного стола крышку от консервной банки с острыми, как ножи, зубьями по краям. Она хотела оставить её себе в целях самообороны, ведь Ланда, покрутив пальцем у её лица, сказал, что оружия ей не видать, как своих ушей. Но нагнав Прево во дворе его дома, ей показалось более разумным отдать эту вещь ему. Его будут допрашивать с особым пристрастием, будут бить током, тушить об него сигареты, делать надрезы по всему телу и ещё бог знает что — о том, как в застенках гестапо обходятся с подозреваемыми, знал каждый второй. Возможно он вскроет себе вены, чтобы облегчить страдания и оставить гестаповцев с носом. А возможно — напоследок выколет кому-нибудь глаз или перережет артерию. Имея силу, крышку можно было согнуть в несколько раз и тогда вверху образуется острый, как у ножа, край. Винсенту всё равно не выбраться оттуда живым, Тина просто выиграла для него время и наградила маленьким преимуществом. И надеялась, что он этим подарком воспользуется и утащит за собой хоть одного поганого подколодного гада.       — Не смейте мне врать, — продолжал Дитер, не сводя с неё глаз. — Вчера вы предупредили меня. Вы сказали…       — Держаться от него подальше, — перебила Тина. — И да, это я подбросила ему эту крышку, и я очень рада, что он её не потерял, пока вы везли его сюда.       Дитер зажмурился. На его лице напряглась каждая мышца, на лбу пульсировала вена. Он крепко сжал спинку стула, на который обычно сажали тех, кого ему следовало допросить лично, и распахнул глаза. В расширившихся зрачках заплясали языки пламени.       Тина почувствовала, как по позвоночнику стекает липкая, холодная капля пота.       Дитер отбросил стул в сторону и, грубо схватив Тину за воротник, повалил её на стол. Бумаги взлетели на воздух, змея, на хвосте которой безвольно мотылялась пустая кобура, сползла на пол. Дитер сдавил Тине горло.       Хорошего вечера, фрау Хельштром.       — Давайте, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Размозжите мне голову, как это сделал он!       Хорошего, хорошего, хорошего вечера.       Пальцы сжались чуть сильнее, и свет рассыпался на тысячи бликов. Те замелькали и заискрились, точно окроплённые лунным светом волны ночной Темзы.       Три года назад, в ночь, когда весна разлилась по Бирмингему ранней оттепелью и на Темзе треснул лёд, Эндрю Картрайт ждал свою несостоявшуюся жену на мосту Влюблённых и думал: какая горькая ирония.       Шантаж ничего не давал, Тина отбивала каждую подачу с уверенностью профессионального регбиста, наросшая на её теле броня никак не поддавалась, и Эндрю решил пустить в ход старый, проверенный временем метод. Эта богобоязненная дурочка опускалась перед ним на колени гораздо чаще, чем перед ликом божьим, что осуждающе смотрел из каждого угла в её доме. И когда Эндрю трахал её в библиотеке Астонского университета, с её губ срывались совсем не молитвы.       — Ты так изменилась, — прошептал он ей в шею. — Совсем тебя не узнать.       Тина его не отталкивала, а только услужливо поворачивала голову, подставляясь под настойчивые поцелуи. А он знал, где именно целовать.       — Я думал, что ты умерла.       — Я думала, что ты тоже.       Он тихо рассмеялся, и по её телу прокатился табун мурашек. Эндрю царапнул её шею самодовольной улыбкой, наклонил голову и подцепил носом ворот рубашки.       — Что ты в нём нашла? Ещё с первого курса было понятно, что он дурачок. Возится со своими кисточками, малюет что-то на переменках. Мы с Райаном считали его слабоумным.       Ответом послужил сдавленный стон. Моя же ты хорошая.       — И девственником, — добавил он с нескрываемым отвращением. — Таким, как он, никто не даёт.       — Ты со своим экстремизмом был куда лучше, — она рассмеялась ему на ухо и запустила руку в волосы.       — Девчонки любят смелых парней, — Эндрю прикусил кожу на шее, дождался очередного стона и отпустил. Провёл по свежей ранке языком. Идея поставить ей засос была очень сладкая и соблазнительная. Бедняжка Джеймс расплачется от одного только вида этого маленького пурпурного пятнышка.       — Какой прок от смелости, если ты не можешь защитить тех, кто тебе близок? — она сжала его волосы и немного потянула. Теперь стон был его.       — Прости, — выдохнул Эндрю. — Если бы я мог вернуть время назад… Я бы сделал это ещё раз, подумал он. И ещё раз, и ещё, и сколько было бы нужно, потому что вас, блядей, много, а цель одна, и цель оправдывает любые средства, и даже сейчас я готов отыметь тебя прямо здесь, на насквозь промёрзшей земле, унизиться, подставиться, покорно склонить голову, чтобы ты сделала то, что я хочу.       — Я знаю, что тебе нужно, Эндрю.       — Да, ты, — он хотел было сказать что-то ещё, но почувствовал, что кроме её руки, блуждающей по его торсу, где-то в области груди появилось что-то твёрдое. Оно жгло холодом даже сквозь одежду. Револьвер.       — Эй, детка, поосторожнее с этой штукой, — Эндрю неуверенно рассмеялся. — Я, конечно, не против немного поиграть, но…       Но его прервал выстрел.

* * *

      — Чувствуете, майор? — слово «штурмбаннфюрер» оформилось в её мыслях, но не смогло пройти сквозь горло, окольцованное хваткой Дитера. Пришлось сокращать.       — Да, я чувствую ваше колено, — ответил он и оскалился. Этот оскал больше был похож на перекатывание шариков в подшипнике, чем на проявление какого-либо человеческого чувства. — Но оно вряд ли вам поможет.       — Колено может и нет, — выдавила Тина, и за этим последовал звук, с каким взводят курок. Она опустила глаза.       Дитер проследил за её взглядом. Его собственный вальтер упирался ему в живот.       — Ты знаешь, как отличить обычное стекло от настоящего богемского хрусталя? — поинтересовалась Криста и хитро прищурилась. — Как же? — Дитер слушал её, слегка приоткрыв рот.       — Настоящее богемское стекло, — сказала она со значением, аккуратно поглаживая ножку бокала, — при касании издаёт мелодичный звук. С этими словами она макнула палец в вино и плавно провела по кромке бокала. Бокал запел.       — Слышишь металлические нотки?       — Да, слышу.       — Будто два лезвия точатся друг о друга, но так далеко, почти нежно, это больше похоже на…       — Гауптштурмфюрер, у нас проблема, — Рихтер вырос перед их с Кристой столиком, как гриб, что выскакивает из земли после весеннего дождя.       — Рихтер, я занят, — отмахнулся Дитер, не сводя с Кристы глаз.       — Но, гауптштурмфюрер, те парни у входа как-то подозрительно зыркают по сторонам, подают друг другу какие-то невербальные сигналы вот уже с полчаса, — запротестовал тот, в его водянистых глазах поселилась тревога.       — Я же сказал, обер-лейтенант, я за-а-анят, — протянул он завороженно, — я очень, очень и очень, — он пробежал пальцами по внутренней стороне бедра Кристы, чем вызвал новую волну её прекрасного, заливистого смеха. Она сама как бокал, коснёшься и запоёт. Бросил в сторону Рихтера: — Разберитесь сами.              — Могу продолжать? — спросила Криста, изогнув бровь.       — Само собой.       — Мне показалось, Эрих чем-то взволнован.       — Пустяки. Богемский хрусталь?              И она повела свой рассказ о гранях бокалов, о гравировке и штрихах, что должны складываться в идеальный геометрический рисунок, о ровной поверхности стекла, что при контакте с кожей должна гладить, а не цеплять и царапать, о звуках, ощущениях, качестве и о многом другом.              Криста взяла со стола пустой бокал, прислонила его стенку к щеке Дитера и с придыханием произнесла:       — Чувствуешь?       Тина трепыхалась в его руках, как подстреленная птица, грудь отчаянно вздымалась, сердце дралось и эти удары Дитер чувствовал всем телом. Он немного ослабил хватку и, продолжая сжимать ей горло одной рукой, другой нащупал её запястье. Провёл немного вверх, железный корпус вальтера отозвался знакомым терпким холодком, и Дитер подтянул руку, что сжимала оружие, на пару сантиметров выше. Теперь дульный срез упирался ему в сердце.       — Стреляйте.

* * *

      Эндрю рухнул на колени. Красивое лицо исказилось в гримасе боли. Белая рубашка быстро пропиталась нефтяными пятнами — так выглядела кровь в свете луны. Чёрной.       Он поднял голову и пусть в темноте его эмоции сложно было рассмотреть, Тина чувствовала: ему страшно.       Она отошла, и Эндрю, погрузив руки в ту сырую и промёрзшую землю, на которой совсем недавно хотел отыметь её, пополз следом. Она остановила его ударом в челюсть. Мыс ботинка оставил на окровавленном лице грязную полосу.       — Ты хоть знаешь, что мне пришлось пережить?       В ответ — судорожный хрип и переливчатый смех Темзы.       — Я бы хотела заставить тебя почувствовать тоже самое. Но, к сожалению, это, — она покрутила револьвером у него перед лицом, — единственное, что я могу.       Изо рта Эндрю выходили только кровавые хрипы, он пытался поймать их рукой, но кровь сгустками вытекала сквозь пальцы.       — Но я бы простила тебя, если бы ты правда раскаялся. Моя любовь была настоящей.       Она вытянула руку, прицелилась и выстрелила ему прямо в лоб.

* * *

      Щелчок.       Дитер вздрогнул.       Тина поставила вальтер на предохранитель и отбросила в сторону. Её колено вжалось чуть сильнее.       Когда угроза оружием пропала и одна его рука оказалась свободной, Дитер переместил её Тине на колено. Отвёл его в сторону и сжал. Он поглаживал коленный сустав, обводил впадины, давил и отпускал, нажимал снова и снова гладил, а потом поддел большим пальцем внутреннюю часть, погрузился в мягкие ткани, заставив Тину распрямить ногу. Дитер, не разрывая зрительного контакта и по прежнему сжимая стремительно сокращающееся горло одной рукой, закинул её ногу себе на плечо, подался вперёд и прочертил плавную линию от лодыжки к бедру.       — Вы когда голые ноги видите, такой дурак делаетесь, гауптштурмфюрер, — разочарованно фыркнул Рихтер в свой стакан.       — Не припомню, чтобы просил вашего мнения, обер-лейтенант, — рассеянно ответил Дитер, пуская по горлу тёплый ручеёк односолодового виски.       Он слушал Рихтера вполуха. Всё его внимание было приковано к маленьким бархатным бантикам на задниках остроносых туфлей, пока их обладательница, лавируя между пьяными повесами, прокладывала себе дорогу до уборной. Перед этим Криста смущённо шепнула ему, что собирается ненадолго отлучиться и поправить макияж. Она недвусмысленно подмигнула, намекая, что в этом деле ей понадобится помощь и её рука погладила его в области ширинки.       — Я женюсь на ней, Рихтер, — торжественно огласил Дитер, расплываясь в широкой улыбке. Отсалютовал полупустым стаканом и пара янтарных капель осыпалась на паркет. — Женюсь!              — Очень за вас рад, гауптштурмфюрер. Те парни…       — Плевать на парней, — отрезал он. — Ты что, меня не слышишь, Эрих? Я… И тогда прогремел взрыв.       Тине не хватало воздуха. Глаза закатывались, на белках — паутина треснувших капилляров, губы приобрели синеватый оттенок. Там, куда давил Дитер, уже образовались фиолетовые кровоподтёки, подушечки пальцев отпечатались красными пятнами, и завтра у неё на горле расцветёт терновый венец. Из боли, крови и синяков, маленьких волосковых царапин от ногтей и вздутый вен.       Криста сказала: посмотри, что ты натворил.       Макс Редлихт, бандит и безбожник, что был в тот раскалённый добела сентябрьский день в синагоге Дейхеса, сказал: я сделал достаточно, но такого не сделаю.       Но ты сказал: виноват, герр Ланда.       Ты сказал: если за этих парней могут поручиться высшие инстанции, если за них можете поручиться вы лично, то мы действительно взяли не тех, и Рихтер ошибся, и я ошибся, и я виноват, герр Ланда.       И я…       Взрывной волной в голову Дитеру принесло озарение. Он сказал Тине:       — Это я его убил.       Это я убил их обоих, хотелось добавить, это моя вина, я потерял бдительность, отвлёкся, пошёл на поводу у эмоций, позволил себе слишком много. Это моя вина, и кровь и Эриха, и Кристы, и всех тех людей — на моих руках. И когда я нашёл тех подрывников, что устроили диверсию в ресторане, я запомнил их лица, и я нашёл их, и я арестовал их, и я допросил их, но Ланда сказал, что они ни в чём не виноваты. Ублюдок скалился сочувственной улыбкой, по кромке его зрачков расползся подлый блеск, и он что-то задумал, и он что-то решил, и уже возможно воплотил, потому что эти подрывники были для него лишь ступенькой к его цели, но я на этой ступеньке оступился. Они забрали у меня всё, он забрал у меня всё, он велел их отпустить, а я отпустил.       И сказал: виноват, герр Ланда.       Стол заскрипел. Тина выгнулась и, собрав волю в кулак, отвесила Дитеру пощёчину. Хватка на горле ослабла, и Тина, резко согнув ногу, ударила его каблуком в плечо — аккурат туда, куда месяц назад воткнула нож.       Дитер отшатнулся. Часто заморгал, устало потёр переносицу.       Постепенно привычный мир пришёл в себя, и Дитер — вслед за ним. Взгляд прояснился.       Кабинет, два стула, стол, а на столе — согнутое надвое тело, что перевернулось на бок и зашлось надсадным кашлем.       — Выметайтесь отсюда!       Тина уже сидела на углу стола и на приказ никак не отреагировала. Она судорожно ощупывала шею и горло, пытаясь убедиться в том, что больше ничего не ломает ей трахею. Провела рукой по лицу, смахнув плёнку липкого пота.       Дитер подцепил свой китель со спинки стула и, взмахнув ним, как широким вороновым крылом, продел руки в рукава. Он тяжело опустился на стул и прикрыл ладонью глаза.       В тот день, когда Ланда показал ему маленький пакетик, в котором блестел стеклянный аквамариновый браслет, испачканный в крови и облепленный обожжённой кожей, у Дитера в горле что-то треснуло. Своего крика он не слышал, он его чувствовал.       Тина наконец отдышалась и, поднявшись, обошла стол. Остановилась около Дитера, глядя на него сверху вниз.       — Я что, неясно выразился? — грубо спросил он. — Выметайтесь отсюда.       — Это не ваша вина, штурмбаннфюрер, — голос был хрипловатым.       — Вы ни черта не знаете.       Она аккуратно коснулась его лица, провела по щеке, заставив его отнять руку. Её пальцы остановились у него на подбородке и слегка неуверенно потянули вверх. Дитер поднял голову.       — Я знаю это выражение лица, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. Большим пальцем мягко обвела скулу. — Вижу его постоянно. Но иногда плохие вещи происходят независимо от того, сделали ли мы что-то для этого или нет.       Дитер перехватил её руку и сжал запястье.       Поводов мстить ей у него не было.       Это он отправил туда Рихтера.       Он мог бы выбрать другой день, другое время или другой ресторан. Он мог бы привести её в кинотеатр или в оперу. Мог бы не отпускать её одну, не думать об этих чёртовых бархатных бантах, о её коже, о её улыбке, не желать её поцелуев, и тогда возможно ему удалось бы оттащить её в сторону, и тогда она бы не умерла.       Он мог бы послушать Рихтера.       Эрих с тех пор никогда не был прежним. Он оттолкнул Дитера, накрыл его своим телом, и ударная волна прокатилась по ним, сметая всё на своём пути. Пол заходил ходуном, люстры звонко качнулись, а Рихтер потерял часть своего рассудка. И каждый раз, когда ему срывало тормоза, в этом была вина Дитера.       На Эрихе круг замкнулся — он снова пострадал из-за невнимательности высшего по званию, из-за беспечности и из-за девушки, которую Дитер послушал. На этот раз пострадал окончательно.       Дитер потянулся к единственному живому существу в этом кабинете. Его руки, миновав преграду плаща и пиджака, опустились на поясницу, и он, прижав Тину к себе, уткнулся лбом куда-то ей под рёбра.       — Мы не можем защитить всех, — подытожила она и почему-то показалось, что что-то она в этом понимает.       Тина гладила его по волосам, проводила костяшками пальцев по щеке, опускалась к затылку.       Дитер посильнее смял края её и без того мятой рубашки и прижался покрепче.       Он закричал.