ix. in the bleak midwinter

      По стенам ползут дымные змеи, выпущенные из горлышка его гротескной курительной трубки. Они оседают на пол и, извиваясь, рассыпаются в прах. Здесь сыро и холодно, плесень жирными пятнами заклеймила углы, забилась в каждый плиточный стык. Воняет кислым потом, цветущей водой и чем-то ещё, от чего Тина боялась заразиться: какой-то инфекционный, горячечный аромат, передающийся воздушно-капельным путём. Весь подвал — огромный флакон, в который закупорен запах страха.       Ганс появляется из ниоткуда — собирается из чёрного плотного воздуха, пыль оседает на его волосах, подкрашивая виски ранней сединой, и когда он смотрит на Тину сверху вниз, плавя рот в добродушной улыбке, то выглядит как настоящий. Он опускается на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, кладёт руки Тине на колени и разводит их в стороны. Подлокотники стула мешают раздвинуть ей ноги так широко, как ему бы того хотелось, но он поразительно терпелив и недостаточно возбуждён: ему некуда торопиться. Времени у него вагон. Он гладит своим простудным холодом её колени, методично обводит каждый выступ суставов, давит на вмятины, будто хочет перемолоть связки в кашицу, а потом отпускает и начинает свою пытку с самого начала.       — Такая красивая, красивая девочка.       — Пожалуйста, Эндрю он…       — Я знаю, милая, я знаю.       — Пожалуйста, не нужно.       — Не скули! — он срывается на крик, на мгновение морщины проступают так отчётливо, что его лицо распадается на тысячи фрагментов. Удивительно, как ему удаётся так быстро переключаться. Тумблер щёлкает неожиданно: попробуй угадай, когда это произойдёт снова.       И вот уже он мил и обаятелен, вокруг порхают маленькие пухлощёкие херувимы с позолоченными арфами, с его блаженного прищура пишут иконы, а в минуты слабости и отчаяния грешники воспевают дифирамбы во имя великого Ганса Ланды. Он лучится ангельской улыбкой, и его лицо в форме полумесяца — высокий лоб и неестественно согнутый кверху подбородок, — не выдаёт ни одного признака дьявольской природы.       Взгляда он ещё ни разу не отвёл: каждая эмоция слишком ему дорога.       Он поддевает под коленями и немного тянет Тину вперёд. Её бедра соскользнули почти на край сидения, и Ганс пользуется возможностью, чтобы расставить ноги, скрытые под брюками из чёрного сукна, по обе стороны от себя. Потом его пальцы поднимаются выше, тупыми ножами разрывают внутреннюю сторону бёдер.       Чувство такое холодное и мокрое, будто он запустил ей под кожу своих дымных змей, и те, приняв свой естественный облик, плавают в крови, пытаются согреться, цепляются своими чешуйчатыми тельцами и обвивают кости кольцами. Ей хочется стряхнуть их, вспороть себе ногу, провести по костям, сгребая скользкое от крови чешуйчатое тельце в кулак, и вытащить, раздавить ботинком. Чтобы оно громко хлопнуло и больше никогда не смогло укусить.       Змеи, как зачарованные, следуют за его движениями и свиваются клубком в низу живота.       — Как жаль, что ты больше не носишь свои красивые платьица, — шепчет он с придыханием, и его ледяные пальцы, проделав долгий путь вдоль её ног, наконец добираются до пряжки ремня.       Тина рывком подскочила на кровати. И первым, что она увидела, был лоснящийся на свету кожаный плащ. Ленты сигаретного дыма, надменно вздёрнутый подбородок, военная выправка, высоко ценимая в офицерских кругах.       Это не сон — он здесь.       Зрение сфокусировалось постепенно, контуры немного подрагивали, но в целом...       Ганс курит редко, а если и берётся за это дело, то сигаретам предпочитает трубку — ту самую, канареечно-жёлтую, будто срисованную из какой-то страшной немецкой сказки. Мужчина, что стоит у окна, немного выше, гораздо моложе, и когда он кладёт зажигалку во внутренний карман, полы плаща открываются настолько, чтобы можно было рассмотреть его чёрные галифе.       Она облегчённо выдохнула.       — Давно вы здесь стоите?       — Достаточно, чтобы привыкнуть к вашим сладким стонам, — ответил Дитер, поднося к губам сигарету. — Снилось что-то приятное?       — Скорее, наоборот, — признала она. — Что вы здесь делаете?       — Вы заспались, мисс Аллердейл. Уже почти девять, а от вас ни слуху, ни духу. Решил проверить, вдруг вы умерли. Или, — он смерил её оценивающим взглядом и, не отыскав ничего интересного, отвернулся к окну, — бросились в бега.       — И что бы вас больше расстроило?       — То, что я напрасно дал своему водителю выходной.       Его кипенно-белое лицо было расчерчено тенями, что складывались в идеальный геометрический рисунок — оконная рама набрасывала на него эти тени, как рыболовецкую сеть. Богемский хрусталь, гладкая поверхность, ни единого скола. Свет, сочащийся сквозь затянутое конденсатом стекло, обвёл профиль по кромке: высокий лоб, точёные скулы, ясная лазурь в глазах — максимально приближённый к действительности образ настоящего арийца. Губы саднило желанием поцеловать его снова.       «Шлюха!» — прогремел низкий бас отца.       Иди на хуй, пап.       Тина хорошо помнила день, когда в её привычном миропорядке появилось новое чувство. Ей было тринадцать, и она впервые подумала, что бывает, когда тебя любит мужчина. Не мальчишка-ровесник, который задирает платье и ещё не понимает, зачем ему это надо: ему нравится только реакция, когда Тина вопит и пытается щёлкнуть его по лбу. Но у неё это не получается — мальчишка прыткий, проворный, он выше на целую голову, а то и больше, он называет Тину дурой и смеётся, смеётся, смеётся над её стеснительностью, над её злостью, и маленькие кулачки, что машут перед его лицом, он отбивает на раз. Мальчишки пинают мяч мысами своих облезлых башмаков, и каждый раз, когда мяч катится к ножкам, обутым в лаковые сандалии, кого-нибудь из девчонок обязательно назовут дурой или трусихой.       Не мальчишка, тупой, наглый и такой неприятно веснушчатый, будто ему на лицо плеснули из чана с дерьмом. А мужчина. Высокий и статный, широкоплечий. С добрыми-добрыми глазами и крепкой шеей, что наполовину скрыта прямым римским воротником. Когда мужчина сглатывает, под колораткой что-то подскакивает, и в этот момент сердце Тины скачет точно также.       Каждое воскресное утро Джон Аллердейл водил свою маленькую дочь в церковь. На ней было чистое, выглаженное платье, что под своим подолом прятало колени и при ходьбе щекотало щиколотки, будто по коже стаями бегали муравьи. В таком запутаться и упасть — раз плюнуть. А за каждое, даже самое бледное пятнышко, въевшееся в ткань, поставят в угол.       — Не виляй, — приказывал отец, замечая, что ровная поступь дочери начинала немного косить вбок. — Веди себя прилично, мы в храме божьем.       А ещё он всегда приказывал держаться подальше от мальчиков и говорил, что у тех на уме одно, сколько бы лет им ни было, и Тина не понимала, что именно он имеет в виду. Наверное, ругательства. Сквернословие было грехом, а мальчишки, что по выходным шатались у зудящих пьяными возгласами придорожных пабов, всегда приносили во двор какое-нибудь плохое слово. Постепенно дуры и трусихи в лаковых сандалиях становились шлюхами, блядями и сучками, и пусть никто из них не знал, что это значит, после каждого такого оскорбления ясные глаза девочек наливались слезами.       В тот день преподобный Джейкобс суетился вокруг кафедры, за которой стоял священник, и его силуэт был окружён пыльным золотистым свечением. Тина наблюдала эту картину с каким-то благоговейным восторгом и представляла, как он разговаривает с ней. Не о боге, не о церкви, а о ней самой. Он спросил бы, как у неё дела, ест ли она на завтрак жареный хлеб или тосты с маслом, не согласится ли она прогуляться по цветущему акациями Кэннон Хиллу, когда немного спадёт жара. Она бы согласилась. Она бы согласилась, не раздумывая. Все девочки бы просто обомлели, если бы увидели её с ним — таким статным, красивым и взрослым, совсем не похожим на тех, кто обзывается и задирает платье. Преподобный Джейкобс мог бы её защитить, и мальчишки бы его непременно послушались.       Вернувшись домой, Тина решила поделиться своими планами на будущее с самым близким и родным человеком.       — Когда я вырасту, я выйду замуж за преподобного Джейкобса, — объявила она, подцепляя вилкой кусочек жареной рыбы.       — Ти, священники не могут заводить семью, — снисходительно парировала мать, соскребая с дна сковородки жирную корку.       — Почему?       — Перед рукоположением они обязаны дать пожизненный обет безбрачия. Так они показывают богу, что готовы ради него чем-то жертвовать.       — Но он такой красивый! — возмутилась она так, будто в её личном, ещё неокрепшем мирке красота и целибат не могли существовать в одной плоскости.       — Придёт время, и ты встретишь красивого молодого человека, который тебя полюбит, — с этими словами она бросила нечитаемый взгляд в дверной проём, откуда было видно, как работает отец. Её губы сжались в тонкую линию.       — Но я хочу, чтобы это был преподобный Джейкобс!       — Тише, отец услышит! — шикнула на неё мать и приложила палец к губам.       — Нет-нет-нет! — в сердцах закричала Тина и подорвалась из-за стола. — Я хочу, чтобы он женился на мне!       В тот же день Тина впервые подумала о боге плохо. Решила, что он несправедлив и жесток, что он жадный и хочет, чтобы все плясали под его дудку. Она ничего не сделала, но он уже отобрал у неё что-то. Преподобный Джейкобс был самым красивым мужчиной на свете, Тина была в этом абсолютно уверена, и таких, как он, больше не было и никогда не будет. Полюбить кого-нибудь другого она никогда бы не смогла. А бог забрал его у неё. Да, подумала она со всей той нарочитой злостью, что могла уместиться в голове у ребёнка: бог несправедлив. Она зажмурилась и ждала, когда всё вокруг почернеет, на землю спустится вихрь, что разотрёт все дома в щепу, а с неба брызнет молния. Молния расколет мир надвое, и глубокая трещина пройдёт сквозь её тело.        Но никакого удара не последовало, и когда Тина открыла глаза, мир остался прежним. Должно быть, бог не услышал.       В следующей воскресенье, сидя на деревянной скамье поближе к алтарю, Тина пропускала мимо ушей зычный голос священника: он декламировал первый абзац Ветхого Завета, текст которого был известен ей наизусть. Наблюдая за худыми пальцами преподобного Джейкобса, что пробегали по рассыпающимся от старости страницам Библии, она подумала, что будет, если эти пальцы погладят её по ноге, там, куда не достаёт подол платья. Бёдра прострелило внезапной судорогой, и она инстинктивно сжалась, чувствуя, как низ живота схватило сладкой, тягучей тревогой. Она уже испытывала такое чувство раньше, несколько раз оно будило её по утрам и заставляло поджать ноги под себя: то ли для того, чтобы прогнать это невесть откуда взявшееся напряжение, то ли чтобы его продлить. Преподобный будто услышал эти грязные мысли, поднял голову и обвёл взглядом толпу — точно бог шепнул ему, что под сводами церкви затаился грешник и приказал грешника найти. Она опустила глаза в пол и ждала, когда бог обрушит на неё, на её отца, на преподобного и на всех остальных прихожан потолок церкви Святого Павла. Но он ничего не обрушил. Все остались живы, а Джейкобс уже отвернулся.       Ладони вспотели, буклет, который держала в руках, смялся во влажный ком с острыми краями. Она решилась снова посмотреть на преподобного, и как раз в тот момент он наклонился. Из-за его ровного плеча вспыхнул сноп косых лучей солнца, и Тине подумалось, что это бог следит за ней и её предупреждает. Ещё одна грешная мысль — и потолок пойдёт трещинами, и молния, и вихрь, и что только, и мир треснет, и мир сгорит, и во всём этом будет только твоя вина.       Ты пускаешь дьявола в свои мысли.       Уже дома Тина заметила, что её бельё немного промокло. Сгорая от стыда, она в тайне от родителей застирала его вместе с платьем, и надеялась, что такого с ней больше никогда не произойдёт. Но это происходило всё чаще по мере её взросления, и определить природу этого чувства удалось только тогда, когда однажды на лекции Эндрю Картрайт, лукаво улыбнувшись, просунул руку под парту и погладил её по ноге. От этого прикосновения по её телу прошла уже знакомая, но усиленная в несколько раз вибрация, и тогда, когда Эндрю позвал её вечером в библиотеку и, поглаживая её сквозь бельё, уверенно надавил на какую-то особенно чувствительную точку, она узнала о том, что есть чувства гораздо приятнее этого.       То же самое напряжение в бёдрах Тина ощутила, когда Хельштром уткнулся лбом ей под рёбра.       И стыд. Стыд был точно таким же. Стыд от того, что хотелось, чтобы его лицо, побагровевшее от злости и изрядно умытое литрами пота, горячее, как адское пламя, оказалось немного ниже. Красивое лицо ужасного человека. Бог и вправду жесток и несправедлив, раз рисует таким людям, как Хельштром, такие лица.              — Вы так тяжело дышите во сне, — заметил Дитер.       Тина сморгнула наваждение и тряхнула головой.       — Неужели это, — он показательно постучал пальцем по переносице, — всё ещё причиняет вам неудобства?       — Выйдите отсюда, — потребовала она, — мне нужно одеться.       — Да ладно вам, фрау Хельштром, — он одарил её вульгарной улыбочкой. — Моя помощница думает, что вчера мы с вами трахнулись прямо на моём рабочем столе.       — И вы, конечно же, её переубедили?       — Зачем? — лицо Дитера покосилось от деланного удивления. — Возможно, это однажды сыграет мне на руку.       Тина села на кровати и обернула одеяло вокруг своего тела. Думать о том, как их воображаемый секс мог бы сыграть ему на руку, ей пока не хотелось.       — Насчёт того, что было вчера, — он нахмурился.       — А что было вчера?       — Мисс Аллердейл…       Вчера обшивка его механической надменности треснула и вместо винтов, шурупов и спиралей проводов оттуда вывалилось какое-то человеческое чувство. Свидетелей своей слабости Дитер не любил и сейчас собирался всё испортить какой-нибудь плохо замаскированной угрозой. Нужно было этому помешать.       — Штурмбаннфюрер, у меня подчас случаются некоторые, — она покрутила пальцем у виска, — провалы в памяти. Иногда что-то да теряется, как деталь от игрушечной машинки.       Скорбь по Рихтеру стала для Тины неожиданностью, как если бы армейская винтовка, заряженная трассирующими пулями, вдруг выстрелила конфетой.       — Я помню, что пришла к вам в кабинет, и мы немного повздорили, — она делала небольшие паузы, будто и вправду пыталась восстановить цепь событий. Следила за Дитером, без слов спрашивая: «ведь так, да?», и он поощрял её молчаливым согласием. — Потом я ушла. Вы нашли мой подарок?       — Нашёл.       — Вот и славно. Большего я, к сожалению, не помню.       — Насчёт Пьера Лутреля тоже ничего не помните?       Одиннадцатый номер в списке Ланды вчера стал дном, от которого они оба оттолкнулись, сделав вид, что ничего не было. Хельштром почему-то упрекнул её в недостатке улик: ему не за что было зацепиться, причастность была подтверждена, но на этом следы, ведущие к ублюдкам, обрывались. О том, что это его работа, в которую он не давал разрешения вмешиваться, не упомянул. Тина решила, что это хороший знак, и скормила ему наживку: если продолжите вваливаться в дома всем скопом, то их и не будет. Когда она предложила нанести визит Лутрелю без «гестаповских примочек», отбросив в сторону формальности, блестящую машину с личным водителем, опознавательные знаки и Франца Вебера заодно, Дитер выглядел таким же ошарашенным, как Арчи Хиккокс, что слушал её вариант решения французского вопроса: в его красивой голове не укладывалась мысль, как кто-то мог такое ему предложить. Только если Арчи пугала перспектива повиснуть в петле, Дитер прежде подумал о том, какой удар примет на себя его репутация. Или его страна. В политике Рейха были огромные бреши, если для того, чтобы подмочить его репутацию, было достаточно раздеть одного законопослушного гражданина.       Но Дитер пообещал это обдумать, и, стало быть, обдумал.       Молодец.       — Жду вас внизу, — сообщил он, изящно водружая на голову фуражку.       — Подождите, — она остановила его на полпути. — Вы что, так собираетесь идти?       Дитер вопросительно вскинул бровь.       — Штурмбаннфюрер, не хочу показаться грубой, но если бы я, как человек, замешанный в чём-то подобном, увидела ваш сверкающий плащ хотя бы в соседнем квартале, я бы уже через минуту была в другой стране.       — И что вы предлагаете?       — Вы хорошо знаете французский?       — Допустим.       — Я подобрала для вас кое-что, загляните в шкаф.       Дитер брезгливо сдвинул несколько вешалок, стройные ряды костюмов качнулись под его рукой.       — Серый — ваш.       На его лице снова появилось это поражённое чужой наглостью выражение. Ну что за премилое зрелище — когда из строя выходят степенно работающие механизмы.       — Одежда очень многое говорит о человеке. Может напугать, а может и внушить особую степень доверия, — объяснила она. — И вы это прекрасно знаете, иначе выбрали бы для себя что-нибудь менее угрожающее.       — Вы хоть догадываетесь, что со мной будет, если кто-нибудь увидит меня при исполнении одетым не по форме?       — А вы натяните шляпу пониже, майор, и в целом сведите свою строевую подготовку к минимуму. Сегодня вы Морис Валлен-Деламот из Гренобля и сопровождаете свою молодую супругу Бернадетт из давнего благородного рода Ланге до ваших апартаментов на рю де ля Сурдьер.       Тина помолчала, намекая на желательное участие второго собеседника, но намек не был истолкован как следует. Дитер даже не моргнул.       — Там же, да? — переспросила она для уверенности.       — Мг.       — Так вот, Бернадетт добропорядочная немка, что вышла замуж за французского промышленника средней руки, — с этими словами она обсмотрела Дитера с ног до головы, прикидывая, будет ли его новая личина ему впору или придётся расшивать её в плечах. — Уже год как счастлива в браке. Ну, наверное.       — Как вы это выдумываете?       — Я много читаю, — соврала она, пожимая плечами. Последним, что она читала, была этикетка на бутылке, которую они распили с Арчи ещё в Бирмингеме.       — И как мы попадём в квартиру Лутреля?       — Захотим свести знакомство с новыми соседями. И вот тут ваше тайное знание будет очень кстати.       — Нет, — он решительно захлопнул шкаф, вешалки внутри отозвались печальным стуком. — Мы сделаем всё так, как положено по уставу.       — Забавно, — она удручённо щёлкнула языком. Откинулась на спинку кровати и, сложив руки на груди, попробовала поддеть его с другой стороны. — Я думала, вы здесь закон.       Глаза Дитера высекли пару злобных искорок.       — Штурмбаннфюрер, посудите сами: они не побоялись нарушить закон прямо у вас перед носом, и как только за ними пришли, готовы были даже пойти на смерть, чтобы ничего вам не рассказывать. Мы потеряли десять человек и если так и дальше пойдёт, придётся бегать по лесу и палить наугад.       Манипуляции его не брали, и Тина взвесила в руке инструмент, который никогда бы не подумала применить к кому-то из немецкого карательного цветника.       Она сказала:       — Пожалуйста.       — Мольбы обезоруживают только ваших соотечественников. Можете попробовать их за очередным чаепитием.       — Это обычная вежливость. Я не собираюсь вас дискредитировать. Более того, — она подняла указательный палец вверх, придавая своим словам большего веса, — я ни слова не понимаю по-французски, и позволяю вам отвести меня в обстановку, которую я смогу контролировать только с вашей помощью. В ответ я прошу лишь немного довериться мне, чтобы у нас всё получилось.       Финальный штрих:       — К тому же, если вам что-то не понравится, вы сможете подстрелить меня даже в этом костюме, — она сдобрила свою реплику невинной улыбкой.       — Морис Валлен-Деламот? — уточнил он.       Тина кивнула.       — На редкость отвратительное имя.       — Думала между ним и Иоанном Крестителем.       Дитер закатил глаза.       — Хотя, если вам интересно моё мнение, — добавила она, складывая пальцы домиком, — вашей аристократической форме черепа больше подошло бы какое-нибудь дворянское имя. Томас, я не знаю, Бардольф или, может, Адам Кромвель.       — Остановимся на Морисе.       — Как скажете. Ванная комната во-о-он там, — она указала на дверь, надёжно прижимая локтями одеяло.       Образ Бернадетт Валлен-Деламот, чью мягкую дипломатичную речь и исконно-немецкую склонность к порядку Тина продумала перед сном, дополнили маленькие серьги в виде звёзд. Но отражение в зеркале недвусмысленно намекнуло, что для наследницы давнего благородного рода Ланге та выглядела слишком целомудренной: тёмно-синее пальто с поясом, накинутое поверх простого льняного платья, делали её похожей на санитарку прифронтового госпиталя. И пусть Бернадетт не должна была стать женщиной, ради которой стоило убивать, её внешний вид нуждался в дополнении, во имя какого можно было хотя бы устроить драку.       Тина попыталась представить, какой в глазах французов должна быть добропорядочная этническая немка, и на ум ожидаемо пришла Бриджит фон Хаммерсмарк — ярчайший образец германской аутентичности. Роскошь златовласой кино-дивы здесь была явно лишней и даже подозрительной, а обложечный лоск, учитывая обстоятельства, сделал бы жену Мориса Валлен-Деламотта женщиной с дурным вкусом. Красная помада — вот, чего здесь не хватало. Красного у Бриджит всегда было в достатке. Её гримёры извращались на все лады, палитра насчитывала десятки оттенков в градации от клюквенного, бордового и малинового до рдяного, терракотового и цвета жертвенной крови Христа, искупляющей грехи человечества. И каждый раз героиня, что улыбалась с киноафиш, была роскошной по-разному.       Алый акцент на губах избавлял от необходимости улыбаться так, чтобы было видно дёсны, и она решила, что Бернадетт не будет широко и вульгарно распяливать рот, а вместо этого предпочтёт смотреть на мир с хитроватым прищуром — как Бриджит в «Триумфе воли». И с чего бы ей вообще было выходить замуж за неказистого французского промышленника? Видимо, желание насолить Дитеру, сделав из него — его жалкое подобие, взяло верх, и мизансцена, какую они планировали разыграть в доме Пьера Лутреля, могла обернуться провалом, если тот вдруг окажется чуть умнее пятилетнего ребёнка.       Покрыть лаком свежий, ещё незастывший образ добропорядочной немки не удалось: на месте флакона её любимых духов образовался пыльный контур, а сам флакон словно испарился. Тина нахмурилась, осматриваясь по сторонам, и в этот момент дверь распахнулась.       Из ванной комнаты вместо человека вышел карандашный набросок. Фигура Дитера пополнилась лишними контурами, ровные линии пролегли вдоль туловища и заострили плечи. Сущность офицера гестапо ужалась до незначительных размеров и твёрдой спайкой залегла где-то на уровне груди: туго затянутый узел галстука, идеально ровные, как под линейку, воротник рубашки и лацканы пиджака.       — Что-то не так?       «Вы как кентервилльское приведение», — чуть не вырвалось у неё, и Тина с силой сжала губы, чтобы подавить подступающий смех.       Серый цвет сделал его лицо ещё бледнее. Внутри тёмных, как синяки, кругов усталости поблёскивали внимательные глаза.       — Вы позволите? — не дожидаясь ответа, она расстегнула верхнюю пуговицу пиджака, поправила воротник, старательно избегая участков кожи. Дитер наблюдал за её движениями всё с той же вульгарной улыбочкой.       Ослабленный узел галстука и слегка примятый воротник придавали Хельштрому вид размякшего от томных ласк любовника. Не хватало только пары мазков красноты на щеках. Но в этой мертвенной, иссохшиейся бледности, с острыми, как лезвия, скулами, точно подрисованными углём, он, кажется, выглядел ещё привлекательнее. Тварь.       — Теперь нормально.       Ну, наверное.       — Могу ли я внести пару штрихов? — спросил он.       Тина едва успела закрыть рот, когда холодный палец уткнулся ей в уголок губ. Она дёрнула головой, и от этого гуттаперчевый рот Дитера растянулся ещё шире.       — У вас помада размазалась, — объяснил он снисходительно, с деланным усердием вытирая красный отпечаток на коже. За своей работой он не следил, смотрел Тине прямо в глаза. Провокации доставляли ему какое-то маниакальное удовольствие.       Он наконец отстранился, выражая готовность пуститься в дорогу. Тина кивком указала ему на огромный твидовый кусок ткани, что висел на крючке у двери. Поверх пальто торчал фетровый круг — шляпа скроет под собой этот идеальный пробор, по которому личность Дитера можно было считать, даже не напрягаясь.       — Надеюсь, вам пойдёт.       В половине десятого утра на рю де ля Сурдьер образовалось движение. Люди сновали мимо обшарпанного пятиэтажного дома, не обращая никакого внимания на новоиспечённую чету Валлен-Деламот: девушка в тёмно-синем пальто юркнула в сырую подъездную темноту, пока её кавалер, утонувший в слоях серого костюма, учтиво придерживал для неё дверь. Дверь раздосадовано скрипнула, и пара скрылась из виду.       На подступах к квартире Пьера Лутреля Тину нагнало чувство дежавю: Камиль Дюпонтель жил в точно таком же доме, у двери, ведущей в его апартаменты, был точно такой же круглый звонок. Даже влажные пятна на стенах были похожими — в таких домах серьёзные проблемы с канализацией, и вода, плещущаяся в подвалах где-то на уровне пояса, подчас подгрызала фундамент, как сахарный кубик. В прошлый раз всё закончилось плохо, от Дюпонтеля остался только кровавый нимб на полу, и Тина сделала над собой усилие, допуская мысль о том, что сегодня с ними не было ни Вебера, ни Рихтера, что могли бы всё испортить. Был только человек в нахлобученной на высокий лоб шляпе, и она повисла у него на плече, убеждая себя в том, что это — от начала и до конца прихоть Бернадетт Ланге.       Дитер постучал три раза. От этого стука, кажется, пошатнулся весь дом.       Дверь им открыл мужчина в свободных штанах и засаленной майке, свисавшей почти до коленей. Он обвёл гостей осоловевшим взглядом и что-то пробормотал по-французски.       Тина выжидательно уставилась на Дитера.       — Спрашивает, чем обязан, — процедил он сквозь зубы и добавил по-английски: — Скотина.       Её губы растянулись в приветливой улыбке. Изображать эмоции не было нужды: раздражение Дитера, вызванное грубостью Лутреля, веселило лучше любой шутки. Он так привык, что при виде его у людей от страха подрагивают колени, а из их раскрасневшихся ртов беспорядочно сыпятся извинения и оправдания, что вящее неудовольствие пьяного человека он воспринял как плевок в лицо всему Рейху.       — Дорогой, представь нас этому господину и объясни, что мы — его новые соседи снизу.       Дитер нацепил на себя любезность и всё перевёл.       — И? — выплюнул Лутрель. Это было понятно и без перевода.       — Мы только недавно переехали в Париж и совсем никого здесь не знаем, — продолжила она, безмятежно хлопая ресницами. — Мы бы очень хотели обзавестись знакомством с кем-нибудь из местных и что-то подтолкнуло нас постучать именно в вашу дверь. Дорогой?       Она погладила Дитера по плечу и для верности оставила там лёгкий поцелуй, чтобы его внезапное желание вцепиться Лутрелю в глотку не успело как следует окрепнуть. Обсмотрела рукав пальто, чтобы убедиться, что не испачкала его помадой. Мадам Мажимель за испорченный костюм её покойного мужа проклянёт Тину вместе с костями.       — Добавь, что нас очень беспокоят эти влажные пятна на стенах. Мы ждём ребёнка и хотим убедиться, что обстановка в квартире для него безопасна.       Лутрель пресытился любезностями и что-то затараторил, рьяно размахивая руками. Судя по тому, как дёрнулся Дитер, переводить французскую брань ему не хотелось — ему хотелось смахнуть с себя джентльменский налёт и хорошенько приложиться об это одутловатое лицо кулаком. Тина с трудом удержала его, поглаживания по плечу стали более уверенными. И вправду на цепного пса похож, отпусти его — всадит зубы до кости.       Конец перепалке положило румяное женское лицо, что очень кстати вынырнуло из-за плеча Пьера. Мадам Лутрель, рассыпаясь мелким бисером, оттолкнула мужа в сторону и живо принялась что-то объяснять. Они обменялись широкими улыбками, будто бы извиняясь за своих несдержанных супругов, и Тина перевела беспомощный взгляд на Дитера. От его яростного вида не осталось и следа, он поддался улыбчивым настроениям и оповестил о том, что пятна на стенах абсолютно безопасны, их проверяли много раз, но ничего такого, что могло бы повредить человеку или тем более малышу, в них нет.       — Мадам Лутрель приглашает нас выпить чаю, — прибавил он по-немецки, но английская ремарка не заставила себя ждать: — Я уж думал, придётся спустить этого скота с лестницы.       Тина едва сдержалась от того, чтобы наклонить полы его шляпы — лицо Дитера приняло свой привычный гестаповский вид, профессиональная брезгливость вынырнула из французской порядочности, но всего на один миг. Морис Валлен-Деламот повёл рукой в пригласительном жесте, пропуская Бернадетт вперёд.       — Морис, дорогой, только посмотри! — воскликнула она, осматриваясь в гостиной. — Планировка почти как у нас!       — Нам очень нравится наша квартира, — объяснила она, устраиваясь на подлокотнике кресла, в котором уже по-хозяйски разместился Дитер. Он приобнял Тину за талию, полностью растворяясь в образе заботливого супруга. — Но иногда в ней бывает, — она картинно поёжилась, — прохладно.       Мадам Лутрель попросила называть её Дианой и оставила на журнальном столике поднос с четырьмя чашками и чайником, почти незаметными за густой вуалью горячего пара. Она поддерживала оживлённый диалог с Дитером, рассказывая ему о тех самых злополучных пятнах, до которых никому из присутствующих не было дела, а он проявлял невиданное участие, вставлял осторожные вопросы и кивал головой, как китайский болванчик. Даже иногда забывал переводить. Чудеса твои, Господи.       Тина переглянулась с Пьером, что забился в самый угол комнаты и оттуда бросался в гостей форменным осуждением, которое можно было ощутить физически. Ей показалось, что только с ним ей и удастся найти общий язык. Он согласно икнул. Договорились, мол.       Тем временем Дитер разомкнул объятия и поднялся, чтобы изучить состояние стены за шкафом.       Дались тебе эти пятна, раздражённо подумала Тина. Она потеряла нить их французской болтовни, ни одно слово, повисшее в разреженном воздухе, не казалось хотя бы отдалённо знакомым, и всё, что ей оставалось — кивать и улыбаться по указке своего супруга. Она сползла на сидение — без поддержки крепкого гестаповского плеча удерживаться на подлокотнике было неудобно.       Дитер глянул на неё поверх головы Дианы Лутрель, точно убеждаясь, что она всё ещё здесь, и в груди шевельнулось какое-то гадкое, скользкое чувство. Что-то было не так.       Бросил как бы невзначай:       — Правда ведь, любовь моя?       До Тины не сразу дошло, кому адресован этот вопрос. Она опешила, оглядываясь по сторонам в поисках любви штурмбаннфюрера, а потом кивнула. Дитер улыбнулся как-то двусмысленно: вроде и добродушно, а вроде и нехорошо как-то, черты его лица нервно сдвинулись. Что-то точно было не так.       Только что?       На Морриса Валлен-Деламота её замешательство не произвело никакого эффекта. Он со знанием дела рассматривал мебель, пользуясь случаем, чтобы обыскать все углы, смешил Диану какими-то непонятными французскими шуточками и дарил ей улыбки, от которых та краснела, как маленькая девочка.       Его терпение, как и всегда, лопнуло неожиданно. Дитер бесцеремонно оттолкнул Диану с дороги и прошёлся своим чеканным шагом из одного угла комнаты в другой. Перехватил взгляд Тины и несколько раз постучал в стену.       На лестничной клетке загремели шаги. Дверь ударилась о стену, и в квартиру вошли двое громил в кожаных плащах и неизменных фуражках с гитлеровскими орлами. Пучки света в страхе отпрыгивали от серебряных значков и блестящих складок телячьей кожи. Не узнать Франца Вебера было трудно: его хамоватый оскал, шрамом рассекающий лицо надвое, отвлекал внимание от всего остального. Рядом с ним был ещё один мужчина, что, по всей видимости, пришёл на смену Рихтеру. Тина видела его впервые. Дитер жестом указал на чету Лутрелей, и те в доли секунду повисли в руках офицеров, как старые пальто на вешалках.       — Что происходит? — спросила Тина взволнованно.       — Видите ли, мисс Аллердейл, — начал Дитер по-английски, методично отмеряя шагами комнату. — Моя работа предполагает постоянное недоверие и вечные подозрения ко всему, что меня окружает. Профессиональная деформация, тут ничего не поделать, — он разочаровано всплеснул руками, — приходится мириться и идти у этого чувства на поводу.       — В чём дело? — попробовала она снова, уже настойчивее, но Дитер не собирался так просто выкладывать всё, что у него на уме. Провокации, вспомнила она, доставляли ему какое-то маниакальное удовольствие.       — Так вот, о чём я, — он нахмурился, а потом внезапно просиял, оттопыривая указательный палец. Интересно, как изменился бы его самодовольный прищур, узнай он, что Тину на этот жест вдохновил Арчи Хиккокс. — Подозрения. Одно дело когда приходится подозревать случайных прохожих, соседей, коллег и даже друзей. Это неприятно и очень усложняет жизнь, но в целом терпимо.       Он жонглировал эмоциями, как заправский актёр с Бродвея. На каждое предложение — отдельный маленький этюд.       — Но совсем другое дело, — он резко посерьёзнел, — когда приходится подозревать собственную жену.       Тина не могла пошевелиться. Переводила взгляд с Дитера, что с удовольствием разыгрывал свой спектакль, на Диану и Пьера: те испуганно сжались, обездвиженные хваткой двух офицеров.       — Я не могу пойти под венец с женщиной, которая меня дурачит.       — Штурмбаннфюрер...       Он приложил палец к губам.       — Тише, любовь моя, не называй меня так, — ехидно улыбнулся. — Мы ведь под прикрытием, помнишь?       А после добавил уже своим обычным тоном, подцепляя с полки фарфоровую статуэтку.       — Вы можете говорить всё, что захочется. Никто здесь, кроме нас с вами, не понимает английского. А что касается званий, то наши дорогие Пьер и Диана, думаю, и так уже обо всём догадались.       — Они подставные? — предположила Тина.       — Кто, они? — он поочерёдно ткнул статуэткой в каждого из Лутрелей. — Нет, они настоящие. Очень даже настоящие. Иначе потерялся бы весь смысл.       — Какой ещё смысл? Чего вы от меня хотите?       — Знаете, когда я понял, что вам бесполезно угрожать оружием?       Дитер медленно приблизился к креслу, с интересом рассматривая Тину сверху вниз.       — В доме Анри Лестьенна. Вы украли у гауптштурмфюрера часы, потому что он накануне обидел дочь Камиля Дюпонтеля, — с этими словами он обернулся и подмигнул Веберу. Тот никак не отреагировал: видно, и правда ничего по-английски не понимал. — То, что произошло между нами, думаю, не нуждается в напоминании и как бы часто в вашей голове что-то не терялось, я уверен, вы помните, зачем полезли ко мне целоваться: чтобы отвлечь моё внимание от дочери Лестьенна.       Он опустился на одно колено и взял Тину за руку. Она хотела оттолкнуть его, но Дитер был настойчив до тошноты: у него в голове вызрел план, от которого он не собирался отклоняться даже под страхом смерти, и хватка только усилилась.       — До этого момента я думал, что вседозволенность, какую подарил вам герр Ланда, доставляет вам удовольствие, как и идущая вместе с ней возможность меня взбесить. Нет, если честно, я до сих пор так думаю, но, — он плавно, почти гипнотически провёл языком по сухим губам, — но вы бы выбрали что-то более изощрённое, если бы просто хотели порисоваться. Я прав?       — Я прав, мисс Аллердейл? — голос стал громче.       — Вы мне мстите, да? — спросила Тина. — За то, что я увидела, как вы ноете, словно девчонка?       Дитер оставался удивительно спокоен. Сказал:       — Хорошо, что вы напомнили.       — Винсент Прево, типичный провинциальный алкоголик, приехал в Париж несколько лет назад в каком-то ржавом, провонявшем свиньями фургоне. Где-то здесь нашёл жену, может, для прикрытия, может, чтобы было в кого совать по ночам, а может для всего сразу, — он усмехнулся, влажно блеснул ряд идеально-ровных зубов. — Зачем вам ему помогать?       — А я вам отвечу зачем, — не дав Тине даже раскрыть рта, продолжил: — Потому что вам его стало жаль. Просто так, без мотивов и выгоды, ведь какую выгоду можно получить от такого, как он?       — Вы даже не представляете, как опускаетесь в моих глазах, штурмбаннфюрер.       — Милосердие и сострадание, сочувствие, эмпатия и жалость, всё это не имеет естественного происхождения. Искусственно созданные качества, что в теории должны делать человека лучше остальных. Думаете, ваше сочувствие делает вас лучше меня? — Дитер рассмеялся. — Не мне вас за это судить, но именно эта ваша черта привела вас сюда.       — Что вы имеете в виду?       — Не стройте из себя дурочку, мисс Аллердейл, я же вижу, что вы всё поняли ещё до того, как мои коллеги переступили порог.       — Вы собираетесь меня шантажировать?       — Собираюсь.       — Этими людьми?       — Жизнями, — поправил Дитер, — этих людей.       — Они нужны вам живыми.       — Я получил приказ убить каждого из списка, а не устраивать представление. Это вы попытались меня переубедить и заставить взять сверхурочные, чтобы я проводил обыски и допросы.       — И оказалась права.       — И именно поэтому вы ещё здесь, — заключил Дитер. — Я бы мог подстроить вашу смерть шестнадцатью разными способами, которые я обдумывал от скуки каждый раз, когда ехал к вам домой и ждал, пока вы разлепите свои сонные глазки и спуститесь вниз.       Он переплёл её пальцы со своими и, методично изучая шероховатую от мороза кожу на её руках, продолжил уже как-то задумчиво:       — Шальная пуля, прогнившая ступенька, машина, так некстати выехавшая из-за угла. Вас даже пару раз раздирали в клочья бешеные дворняги, в моём воображении, само собой, — уточнил Дитер. — Вы бы умерли и сами того не поняли. Штандартенфюрер, конечно, немного бы расстроился, пожурил меня за невнимательность, но разве вы не сами лезете, куда вас не просят? Разве у меня нет других дел, кроме вас? Не уследил, с кем не бывает. Я отвернулся, а вы упали в канаву и свернули себе шею, вот так неприятность, правда?       — Я бы избавился от вас в долю секунды и сбросил с себя, как ненужный балласт. Но я этого не сделал, потому что в ваших рассуждениях есть рациональное зерно.       Глядя на него, Тина подумала, что между ними с Гансом нет никакой разницы. Ланда был похож на заботливого отца, который одной рукой поправляет одеяло, а другой — подкладывает под подушку гремучую змею. Дитер нежно гладил её по руке, в то время как Франц Вебер вжимал дуло вальтера в грудь Пьера Лутреля.       Одинаковые.       От начала до конца.       Я буду к тебе добр, я буду с тобой нежен, учтив и лоялен, я буду целовать тебя в висок и следить, чтобы ты не замёрзла ночью, змея тебя не ужалит, Вебер не опустит спусковой крючок, но только если ты, в свою очередь, будешь подчиняться.       Будешь умницей.       Не выкинешь какой-нибудь фортель.       Не будешь издавать звуков, которые мне не понравятся.       Дитер внезапно перешёл на французский:       — Тебе нужно носить перчатки, любовь моя, — он прищурился, не отрывая взгляда от её руки. Переплетённых пальцев оказалось недостаточно, и Дитер столкнул их ладони друг с другом. — Твоя кожа совсем обветрилась.       Потом снова повёл свою речь на английском:       — Знаете, обычно я не позволяю подозреваемым задавать вопросы. А вы сегодня задали их слишком много.       — И вы ни на один не ответили.       — Помните ту игру в Луизиане? В нашу первую встречу.       — Помню.       — Сколько там было вопросов?       — Десять.       — Я насчитал девять, — голос Дитера был бесцветным и приглушённым, словно кто-то покрутил регуляторы громкости и уменьшил звук. Таким голосом можно было вещать о потерях на фронте, о чьей-то внезапной смерти или о крахе идей, символов и стремлений. Его так увлекала игра с её пальцами, что, казалось, формулировка и озвучивание мысли даётся ему с трудом.       Он наконец оторвался от своего занятия и поднял голову:       — Можете задать ещё один. Обдумайте его хорошенько, дальше будет моя очередь.       Тина спросила, не думая:       — Вы оставите их, — кивнула в сторону Пьера и Дианы, — в живых?       — Да.       — Но жизнь, — добавил он со значением, — это очень растяжимое понятие. Если вырвать им языки или отстрелить пальцы, они всё ещё останутся живы.       Дитер сомкнул пальцы у Тины на запястье и сказал:       — Если соврёте мне, я узнаю. Ваш участившийся пульс скажет мне об этом.       — Если мой пульс участится, — Тина злобно улыбнулась, — это я вру или не договариваю?       — В картотеке СД есть отдельная папка о ваших чисто английских преступлениях, — произнёс он так, будто не расслышал её вопроса. — Возможно, в записной книжке Агаты Кристи также хранятся газетные вырезки о том, что произошло в Кардиффе, Саутгемптоне и Тилбери, и однажды часть вашей биографии перекочует на полки книжных магазинов. Как думаете? Сможете стать героиней её истории?       — Сомневаюсь.       — Если честно, я тоже, — он улыбнулся почти ласково. — Для этого вам придётся перейти на более тихие и камерные убийства. Пистолеты, яды, небольшие надрезы в нужных местах. Тротил — это уже не сексуально. И совсем не по-английски.       — Я хочу знать, почему на вас были потреблены такие ресурсы, — мечтательный тон влюблённого мальчишки резко огрубел. — Почему и до, и во время войны СД, имея и без того массу первостепенных задач, проводило разведывательную работу относительно обыкновенной британской девчонки?       — Штурмбаннфюрер, я не отвечаю за СД, ресурсы и вашу разведку. Этот вопрос лучше задавать вашему начальству, — сказала она как можно спокойнее.       Дитер медленно закивал головой.       — Гауптштурмфюрер, — обратился он по-немецки. — Я думаю, мы начнём с нижних конечностей.       Вебер, не мешкая, выстрелил Лутрелю в стопу. Тот заорал от адской боли, кровь мазнула углы, и только мёртвая хватка Франца удерживала его от падения.       — Вы чудовище! — взвыла Тина.       — Не я, — поправил её Дитер. — А вы. У меня нет к нему никаких претензий, это вы не даёте мне увести его в отделение.       — Штурмбаннфюрер...       — Я поставлю вопрос иначе. Что вас связывает с Гансом Ландой?       — Ни-че-го, — ответила она, выделяя каждый слог.       — Вебер?       Следующая пуля, вылетевшая из люгера, разодрала Лутрелю икру. Ткань растянутых штанов превратилась в окровавленные лоскуты. Его снова удержали от падения и велели орать потише.       — Господи, — Тина зажмурилась и помотала головой, словно хотела пробудиться от ночного кошмара.       — Знаете, впервые за время нашего знакомства я чувствую с вами какое-то внутреннее родство, — Дитера снова отвлекла её кожа, и он взялся водить большим пальцем по её руке.       Устало вздохнул и продолжил:       — У вас есть тайна, которую вы обязались хранить, и цель, которую вы, по всей видимости, собираетесь преследовать. Неужели какой-то лягушатник может вам помешать?       — Оставьте их, я умоляю вас!       — Есть вещи куда более важные, чем пара-тройка чужих жизней, что будут прожиты напрасно. Я бы тоже ничего не сказал ради этого жалкого француза и его беременной шлюхи.       — Что? Она?...       — Да-да, представляете? — он наклонился поближе и начал шептать так, будто ему было невтерпёж поделиться самыми свежими сплетнями. — От этого провонявшего перегаром бурдюка с дешёвым пойлом внутри. Она на третьем месяце. Как и вы, полагаю? Или ваша ложь зашла не так далеко, и вы не успели продумать детали?       — Штурмбаннфюрер...       — Что вас связывает с Гансом Ландой?       Она замешкалась всего на секунду, поднимая глаза на орущего благим матом Пьера и рыдающую Диану, но терпение Дитера не выдержало и этого.       Вебер снова получил приказ.       Лутрель тяжело рухнул на пол, когда пуля разнесла в щепу его колено.       — Что вас связывает с Гансом Ландой? — Дитер с силой тряхнул её, вглядываясь в обезумевшие глаза.       — Ничего!       — Он ваш бывший любовник? Я слышал, сейчас девушкам нравятся мужчины постарше.       — Нет!       — Вы познакомились в Берлине, да? Тогда, в 1931 году?       — Это не ваше дело!       — Да ладно, я всё понимаю, — не унимался Дитер. — Вы из бедной набожной семьи, отец зарабатывал тяжёлым физическим трудом, мать....       — Прекратите это, — прошипела она, попытавшись вырваться.       — ... обычная домохозяйка. На них обоих очень повлияла война, бедная Розамунд лишилась части своего рассудка, а Джон, повидавший всякого, вскоре после войны обратился к богу. Тяжело было расти в такой обстановке?       Она не ответила.       — И вот, что мы имеем, — подрезюмировал Дитер. — Вы молодая девушка с определёнными планами на жизнь, но с весьма ограниченными возможностями, чтобы воплотить их. Герр Ланда — богатый и уважаемый человек, да и для своего возраста довольно хорош собой, никто не осудит вас за интерес к такому мужчине, даже если на тот момент вы были обручены с Картрайтом.       — Холодно, — произнесла она бесцветно. — Очень, очень и очень холодно.       — Если гауптштурмфюрер прострелит этому скоту бедренную артерию, он истечёт кровью буквально за десять минут, — предупредил Дитер.       Пьер тихо поскуливал от боли, Вебер уткнулся носком сапога в его раненое колено.       — Это был очень беспокойный год, мисс Аллердейл, особенно для Берлина. Вы отыскали утешение в его постели?       — Блядь...       — До встречи с ним в вашей биографии не было ни одной попытки нарушить закон. Это странно. Я думал, вы родились, — он неоднозначно щёлкнул языком, — такой.       Тина никак не отреагировала.       — Вебер? — позвал он, не оборачиваясь.       — Да, штурмбаннфюрер?       — Лутрель что, умер?       — Никак нет.       — Что-то тихо.       — Понял, штурмбаннфюрер.       Носок сапога боднул разбитое колено. Пьер снова заорал что-то по-французски. Диана затараторила что-то нечленораздельное.       — Ганс Ланда, — напомнил Дитер, наблюдая за гримасой боли, что исказила лицо Тины.       — Что Ганс Ланда? — процедила она сквозь зубы.       — Мисс Аллердейл, мы можем так хоть до вечера. Если мсье и мадам Лутрель, конечно, не умрут раньше.       Она попыталась освободить руку ещё раз, но Дитер опять оказался сильнее.       — Ланда вышвырнул вас из-за вашей политической позиции или потому, что вы ему надоели?       — Штурмбаннфюрер?       — Да?       Она наклонилась к нему и прошептала по-немецки прямо в лицо:       — Какой же вы, оказывается, тупой.       Уголок его рта дрогнул. На лице заходили желваки.       — Ламмерман? — резко бросил он кому-то, кто пришёл на смену Рихтеру. — Женщину!       — Да он насиловал меня! — заорала Тина, и Дитер тотчас же вскинул руку, давая Ламмерману знак остановиться. Ещё холодный люгер застыл в паре сантиметров от коленной чашечки Дианы.       Тина обессиленно откинулась на спинку кресла и посмотрела на Дитера из-под полуприкрытых век. Сглотнула и несколько раз выдохнула.       — В 1931 году мы с Эндрю поехали в Берлин, — начала она монотонно. — Он очень любил Германию и её культуру, весь светился от радости, ведь такие возможности выпадают всего один раз в жизни.       — Мне нахрен не нужна была ваша страна, — призналась она, вытирая пот со лба. — Но я любила его, и это он подговорил меня заполнить заявку на участие в программе обучения по обмену. О языке он сказал не беспокоиться: немецкий Эндрю знал хорошо и подчас вставлял немецкие слова, идиомы или целые предложения в свою обычную речь. Чаще всего после секса.       Улыбку, что исторгло её лицо, сложно было назвать дружелюбной.       — Сначала всё было просто замечательно. Днём мы учились, по вечерам много гуляли. А потом он начал пропадать. Не появлялся на занятиях, отменял встречи, заявлялся домой под утро. И говорил, что ходит по собеседованиям, чтобы найти работу и зацепиться в Германии.       — Уже потом я узнала, что он связался с какими-то немцами. Если среди них был Ганс, скорее всего, они сошлись по политическим мотивам, я до сих пор не знаю, что между ними произошло, но это не так важно. Важно то, что мы вернулись в Бирмингем раньше назначенного срока. Эндрю был чем-то взволновал, последнюю неделю в Берлине не находил себе места и дёргался от каждого звука. По возвращении домой он немного успокоился, но ненадолго: вскоре он снова начал пропадать, а когда появлялся, — она невесело рассмеялась. — то это был уже не он. Он орал благим матом, любая мелочь могла вывести его из равновесия. Бил посуду, мебель, срывался по каждому пустяку.       — А потом на пороге появились копы. И сказали, что Эндрю сбила машина на Ломбард-стрит. Вот так человек, который вышел на десять минут за продуктами и на прощание поцеловал в лоб, умер под колёсами какого-то случайного кэба.       — Но этим всё не закончилось, — она наклонилась к Дитеру, и её заговорщический шёпот чуть не заставил его отпрянуть. — На похоронах я впервые почувствовала себя в опасности, будто кто-то следит за мной. Мне казалось, что это Эндрю, его неупокоившаяся душа, ходит вокруг дома, наблюдает, то ли хочет о чём-то попросить напоследок, то ли защитить от чего-то. Я думала, что схожу с ума.       — И примерно где-то через неделю я очнулась в Берлине, будто никуда и не уезжала. Помню только, как в Бирмингеме меня ударили по голове, а в остальном, — она беспомощно развела руками, — пустота. Думаю, это был первый случай, когда у меня в голове что-то потерялось. Неделя жизни.       — Они говорили по-немецки, и я, пусть и бегло знала язык, не понимала, чего они хотят. Они спрашивали, где Эндрю, оскорбляли, угрожали. Били и издевались, морили голодом.       — А после появился он, — Тина поджала губы. — Такой галантный и учтивый, полная их противоположность. Он сказал...       — Это милое дитя ничего не знает, — сказал Ганс, поглаживая Тину по щеке, и она непроизвольно потянулась на эти касания, потёрлась об его ладонь, блаженно прикрывая глаза. Как побитая псина, подхватывающая крупицы ласки. — Разве можно её в чём-то винить?       — А знаете, когда я поняла, что он не тот, кем кажется?       — Мисс Аллердейл, я думаю, этого достаточно.       — Ну уж нет, нихрена подобного, — огрызнулась Тина, — слушайте дальше.       И он слушал. Слушал о том, как Ганс вытащил её из подвала, распорядился, чтобы её осмотрели врачи, и заботился, как о ком-то родном. Дитер слушал о том, как человек, которого он знал как штандартенфюрера СС, побеспокоился, чтобы у девушки, чей покойный жених обманул его доверие, было всё, что ей нужно. Эндрю Картрайт взял на себя слишком много, позволил себе лишнего, и он бы всё равно был убит, если бы не попал под машину раньше. А это милое дитя ничего не знает, повторял Ганс, разве можно её в чём-то винить.       Дитер смотрел Тине в глаза и слушал о том, как Ганс позвал её на прогулку, как предложил бокал холодного шампанского, как привёл в свой кабинет под предлогом разговора о грязных делах Картрайта и как силой взял её прямо на столе в первый раз. И о том, как велел отволочь её обратно в подвал, потому что она слишком громко вопит: его коллеги бог знает что могут подумать.       Потом Ланда спускался к ней каждую ночь и уже ничто не могло помешать его животным порывам: ни протесты, ни вопли, ни просьбы. И даже коллеги, осуждения которых он почему-то опасался, оказались где-то там, за толстыми стенами воспалённого сыростью погреба и вне зоны распространения осуждающих перешёптываний.       Под конец Тина заключила:       — В ту ночь он пришёл снова и я уже решила, что это закончится. Как-нибудь, да закончится.       Господь велит подставлять другую щёку, но у меня на теле уже не осталось живого места, которое можно было бы подставить, мне нечего было предложить ему, а он всё брал и брал, выжимал до капли, вся моя жизнь отпечатывалась на его лице сытой, довольной улыбкой, и я подумала, что он бы мог быть прожорливым языческим божеством, если бы язычники вырезали своих идолов изо льда.       Хорошее настроение владело ним, похоже, с самого утра: закрыв за собой дверь, он снял пальто и, усевшись на свободный стул, поделился фрагментами своего дня, что уже опустился за горизонт. Расставил акценты на важных событиях, отметил погоду за окном — солнечная, но не жаркая, на улице пахнет, как в райском саду, дорогая, и жаль, что ты не можешь убедиться в этом лично, — и сказал, что всё идёт своим чередом.       А затем похлопал себя по бедру.       И его приторная улыбка, от которой трескались и кровоточили уголки губ, стала ещё противнее, когда Тина устроилась у него на коленях, широко разведя ноги. Она гладила Ганса по лицу и по волосам, пока его беспокойные руки бродили вдоль её бёдер. Он поднял юбку её платья почти до пояса: пёстрая атласная тряпка, которую он выбрал для Тины на сегодняшний вечер, ещё утром приносила удовольствие, а сейчас только раздражала. Скользкая ткань мешала касаниям, и Ганс решил, что в следующий раз Тина обойдётся без одежды.       Но Тина решила, что следующего раза не будет.       Ганс опустил голову к её груди, по коже пролегла дорожка мокрых поцелуев, от которых знобило даже в сгустившейся в этих стенах жары.       — Я была неправа, — тихие стоны облепили это признание со всех сторон. — Мне нравится.       — Умница.       Тина заставила Ганса поднять голову, увлекая его в поцелуй. Узоры, выходившие из-под её руки, ласкали его лицо. Ровно до тех пор, пока её палец не коснулся века.       — Я выдавила ему глаз, — подвела она черту. — Вот этим вот пальцем. Схватила его пальто, где были ключи, и сбежала, пока он корчился от боли и пытался вставить свой глаз на место.       — Он та-а-ак вопил, — произнесла она нараспев, — гораздо громче, чем я. И всё произошло так, как он и хотел: никто не услышал.       — Мне казалось, что хуже быть не может, ровно до того момента, как Эндрю неожиданно воскрес и стал угрожать, что наведёт на меня прицел СС, если я, выражаясь образным языком, не возьму его в долю.       Она вывернула руку из хватки Дитера так, что теперь сама держала его запястье в кольце. Потянула на себя.       — Скажите мне, вру я или нет?       — Что штандартенфюреру нужно от вас сейчас? — по его лицу пробежала тень, но он сделал над собой усилие, чтобы его голос звучал ровно и беспристрастно.       — Видимо, его расстроило то, что я не умерла в какой-то подворотне, а смогла найти себе применение. И как только я снова попала к нему в руки, он решил этим воспользоваться в своих целях       — Конкретнее, — потребовал Дитер.       Хватит с тебя правды, подумала Тина. И следом выдала ему заранее подготовленную ложь, которой Ланда обеспечил её в тот день, когда вытащил на прогулку вокруг госпиталя:       — Он послал меня следить за тем, чтобы вы не нашли ублюдков раньше него и не забрали лавры себе. Если бы вы догадались, что список не фальшивка, и эти люди, — она кивнула в сторону Лутрелей, — действительно связаны с ополчением, то существенно продвинулись бы по службе и возможно поравнялись бы с ним. А не догадались бы, Ланда обвинил бы вас в превышении должностных полномочий, ведь никто не знает, что он вам приказал делать. Он бы утверждал, что распорядился допросить этих людей, а вы просто камня на камне от них не оставили и провалили дело. Что так, что эдак, он герой. А вы — дурак.       — Следите за языком.       — Это не мои слова, а его.       — Для чего это всё? Вы ведь можете выйти на них по своим каналам, если немного на вас надавить?       — Нет, не могу, — сокрушённо произнесла она. — Я потеряла с ними контакт после того, как вы вторглись в мою жизнь. Даже самый близкий друг, которому я обязана пребыванием здесь, не хочет поддерживать связь с человеком, который работает на гестапо.       — Вы не работаете на гестапо.       — Но со стороны-то этого не видно. Вы рассекаете по Парижу, вламываетесь в дома и расстреливаете людей на месте. А я плетусь рядом с вами и совсем не возражаю.       — Это вы называете «не возражаю»?       — Со стороны-то этого не видно, — повторила она. — Погибло десять человек, семьдесят процентов списка.       Хельштром замолчал.       — Всё, штурмбаннфюрер? — спросила она спустя некоторое время. — Теперь вы от меня отъебётесь?       — Теперь да, — он выдал вымученную улыбку и отстранился, картинно отряхивая своё пальто.

* * *

      Дитер раздал распоряжения. Ламмерман, этот крепкий, как Замковая скала, и равнодушный, как нетронутые белые ландшафты исландских ледников, мужчина с руками душителя и глазами цвета стоячей воды, совсем не был похож на Рихтера. Если в тонкой паутине капилляров, что расползлась по белкам его глаз, и пряталось безумие, то оно не шло ни в какое сравнение с безумием обер-лейтенанта. Рихтер был опасен и непредсказуем, травма превратила его в спесивого монстра, не поддающегося дрессировке, и Хельштром поймал себя на мысли, что скучает по нему. Ламмерман отпустил содрогающееся от рыданий тело Дианы Лутрель. Она, на удивление, оправилась очень быстро и, не дожидаясь очередной перемены настроений в этой комнате, рванула в ванную, плотно прикрыв за собой дверь. Вебер поволок за собой Пьера Лутреля, и жирный кровавый росчерк впечатался в пол намертво.       — Мне нужно умыться, — объявила Тина, когда удостоверилась, что Хельштром сдержал своё слово. Оба Лутреля, так или иначе, остались живы.       Она дважды постучала в дверь и, не встретив сопротивления, зашла в ванную комнату. Когда она снова появилась в гостиной, Дитер, облокотившись на дверной косяк, курил сигарету. Он мечтал об этом ещё с тех пор, как первый раз назвал Лутреля скотиной, и сейчас неприкрыто наслаждался тем, как тонкие струйки дыма щекочут рецепторы.       Дитер зажал сигарету в зубах и протянул Тине сложенную вчетверо бумагу.       — Нашлась в переплёте «Приключений Тома Сойера», — он указал на высокий книжный стеллаж у окна. — Удивительно, что он умеет читать.       Она развернула карту, текущая дислокация немецких войск была выделена красным цветом. Кивнула и вернула назад.       — Вы быстро учитесь, штурмбаннфюрер.       Дитер перевёл взгляд на её руку, где зияло густое красное пятно.       — Это помада, — сказала она бесстрастно.       — У Вебера в машине есть свободное место.       — Дойду пешком.       — Мисс Аллердейл? — окликнул он Тину как раз в тот момент, когда она взялась за поручень, чтобы спуститься вниз.       — Что-нибудь ещё? Вытащите из постели очередного француза, чтобы что-то у меня выпытать?       — Вовсе нет. Я только хотел спросить, — он подкурил ещё одну сигарету. — Куда подевались ваши прекрасные золотые серьги?       Она шумно выдохнула.       — Я смыла их в унитаз.       И, не оборачиваясь, начала спускаться по ступенькам.       Дитер не стал её останавливать. Бежать ей в любом случае было некуда — Ланда посадил её на длинную цепь, что создавала впечатление свободы лишь до определённой поры. Один неверный шаг и цепь натянется, и Ланда дёрнет за неё со всей силы, и Тина рухнет на колени. Немного подёргается, чуть-чуть поскалится, но в конечном итоге покорно откроет рот и скажет: «да, герр штандартенфюрер» и «конечно, герр штандартенфюрер».       Он заглянул к ней домой, чтобы забрать свою форму, пока она не сожгла её с целым кварталом впридачу, и там его встретили только пустота и едва ощутимое напряжение, тонкой металлической струной натянутое от стен к потолку и от потолка — до пола. Тина всё это время бродила по Парижу, лишь наполовину смыв с себя образ Бернадетт Валлен-Деламот — об этом Дитеру сказали разбросанные по всей комнате вещи, что с самого утра не сдвинулись ни на микрон. Даже пыль была на месте.       Он отправился на Рю Лористон, поплотнее запахнувшись в свой кожаный плащ и вернув себе свою личность до мельчайших деталей: вплоть до перчаток, наручных часов и скучающего выражения лица. Опустившись на стул в своём кабинете, Дитер повесил китель на спинку и погрузился в рабочую рутину, ни на секунду не вспоминая о Тине Аллердейл.       Закончив работу раньше обычного, он имел твёрдое намерение поскорее добраться до дома и заснуть раньше, чем его лицо коснётся подушки. Но откинувшись на спинку сидения своего служебного мерседеса, он в самый последний момент изменил планы и приказал водителю проделать уже известный маршрут.       Поздним вечером небо, вспухшее тучами, как нарывающая рана, наконец лопнуло, и с брусчатки на улице Святой Анны, вытоптанной сотнями тяжёлых сапог, смыло засохшую грязь. Дождь исхлестал Дитера холодными плетьми до озноба, но он только повыше поднял воротник и нырнул в затянутый мороком подъезд.       Тина, похоже, ждала его. Дверь была немного открыта. Темнота в нескольких местах разошлась по швам, из образовавшихся дыр выглядывало синеватое свечение луны. На стул опустилась плотная тень, и тень, вздёрнув подбородок кверху, смотрела в окно. Тина уже избавилась от осколков личности Бернадетт Валлен-Деламот, сковырнула с себя её напомаженный лоск и, наверное, помыла пол её одеждой. В своих прямых брюках и лёгкой рубашке, расстёгнутой до груди и подвёрнутой до локтей, она была самой собой.       — Как видите, меня не разорвала свора диких собак, — сказала тень.       — Вы же не привели их с собой? — Дитер остановился у неё за спиной.       Она запрокинула голову, встречаясь с ним взглядом, слабо улыбнулась и произнесла:       — Нет.       — Что вы хотели? — опять уставилась в окно, точно пейзаж, стекающий по стеклу, внезапно мог её удивить.       — Поскольку обер-лейтенант погиб, — Дитер сглотнул, — думаю, в моём сердце появилась вакансия для вас.       — Зима была долгой [1].       — Что?       — Ничего.       — Вы хорошо проявили себя в доме Пьера Лутреля, и это даёт мне основания доверить вам нечто большее, чем пару разрисованных бумажек.       — Появилась одна маленькая проблема, штурмбаннфюрер.       — Какая же?       — Теперь я, — она проговорила это с натиском, — вам не доверяю.       — Доверие, — Дитер попробовал это слово на вкус. — Я включу его в список ваших услуг.       Но в чём-то она была права: их ещё не зародившееся сотрудничество нуждалось в гарантиях, в маленьком жесте доброй воли, что уравнял бы их роли, как жидкость в сообщающихся сосудах. Хельштром прошёл в кухню, оценил крепость фундамента башни из немытых тарелок и не спеша вытащил из раковины нож для нарезки овощей. Прощупал рукой стену, подковырнул штукатурку. Из образовавшейся дыры вынырнул маленький микрофон, и Дитер одним движением обрезал провод.       — И тот, что под кроватью, — потребовала она.       С прослушкой, что плотно засела между прикроватной тумбочкой и деревянной ножкой кровати, он проделал ту же процедуру.       Тина с интересом покрутила в руках и обсмотрела каждый микрофон.       — Вы бы мне ещё их в лифчик засунули, штурмбаннфюрер.       Дитер сжал губы в тонкую полоску.       Тина подняла на него глаза.       Пронырливая язва, подумал он и подошёл к комоду. Несколько дней назад, стоя на том же месте и со знанием дела перебирая её кружевное бельё, он преследовал цель куда большую, чем её набожное смущение. Возвратившись в свой кабинет на Рю Лористон, Дитер прослушал всё, что смог записать микрофон, ввинченный в плинтус около комода, и убедился, что тот работает хорошо: звук был чистым и без помех.       Когда архипелаг маленьких чёрных шариков на её ладони пополнился третьим, она кивнула.       — И да, майор, — Тина поднялась со стула и, прошаркав до комода, опустила горстку микрофонов в верхний ящик, — кто-то из ваших людей увёл мои любимые духи.       — Что сделал? — не понял Дитер.       — Украл, — Тина закатила глаза. — Кто-то из ваших людей украл у меня духи.       — Как только я узнаю, кто этот наглый вор, выпишу ему премию. Эта вонь выедала мне глаза.       — Если бы знала раньше, использовала бы их в гораздо большем количестве.       — Раз уж мы теперь работаем сообща, у меня будет к вам одно требование, и я настоятельно рекомендую отнестись к нему с особой степенью серьёзности.       — Я вся — внимание.       Дитер, сложив руки за спиной, подошёл вплотную и ожидал, что Тина отшатнётся. Но она стояла ровно на том же месте, даже не попыталась сделать шаг назад, и только слегка подняла голову вверх, чтобы не упираться носом ему в воротник.       — Слушайте меня внимательно. Не смейте разносить свою дешёвую вражескую пропаганду и дальше. Даже здесь, в своей квартире. За первые полчаса нашего знакомства вы уже наговорили достаточно, чтобы поставить вас у стенки и пустить пулю в лоб, и мне бы очень не хотелось, чтобы нашему сотрудничеству помешали ваше безрассудство и ваш длинный язык.       — Я не такая уж идиотка, штурмбаннфюрер. Тогда я просто хотела вас взбесить.       — Я догадался.       — Почему же вы меня не расстреляли?       — Я не получал такого приказа. И как бы вы не отторгали свою связь со штандартенфюрером Ландой, его покровительство не раз спасало вам жизнь.       — Получается, иногда вы всё же готовы поступиться своими принципами.       — Только в частных случаях.       — Пожалуйста, заканчивайте свою тираду, у меня уже затылок болит смотреть на вас снизу вверх.       — Если проблема только в этом…       Одним движением он смахнул батарею каких-то легковесных безделушек и, подхватив Тину на руки, усадил на комод.       — Вы слишком много язвите, как для человека, которого так просто закинуть на плечо.       Она не успела свести ноги или чем-то отгородиться, и положение, в котором она оказалась не по своей воле, внушало ей почти что животный ужас. Колени, подрагивая, касались его талии и всё, что Тине оставалось, чтобы сохранить дистанцию — выставить руки вперёд и с силой надавить Дитеру на плечи.       — Это лишнее, — сказал он примирительным тоном и перехватил её запястья. — Я вас не трону, — а после, немного взвесив подступающую к горлу фразу, добавил: — И никто не тронет.             — Он тоже так говорил.       — А я не он. — Дитер сделал над собой усилие, чтобы провести черту между уверенностью и угрозой. Сравнения с Гансом Ландой и его приверженностью идеям в офицерских кругах расценивались как комплимент высшего образца. Ганс был хорош в своём деле. Даже подозрительно хорош. И фанфаронство, с каким он подходил к исполнению своих обязанностей, свидетельствовало о том, что он об этом прекрасно знал. Дитер и сам был бы не против отринуть личную неприязнь и сравнять счёт со штандартенфюрером, но контекст, который в это противостояние чинов и заслуг перед родиной внесла Тина, перевернул всё с ног на голову. Изнасилование девятнадцатилетней девушки не имело ничего общего с идеями и целями национал-социализма, Ланда был моральным уродом до вступления в партию, и не было никаких причин думать, что борьба за германское превосходство что-то в нём изменило.       Дитер немного опустил голову, чтобы проследить за тем, как Тина переместила руку на узел его галстука и пальцем обвела булавку в виде черепа. Другая рука по прежнему упиралась в плечо.       — Только попробуйте украсть, — предупредил он.       — Разве что тогда, когда вы потеряете бдительность.       Рука, сдерживающая натиск, медленно сползла по рукаву — Тина обхватила его запястье, немного отвернула манжету и царапнула ремешок часов. Касание было лёгким, почти невесомым, но она в любую минуту могла впиться ногтями и разодрать ему руку до кости, если вдруг почувствует угрозу.       В темноте, куда бесстыдно подсматривала луна, он почти наугад нашёл уже знакомые губы, обветренные и немного колючие: кожа потрескалась от мороза, в нескольких местах зажила и затянулась гладкой плёнкой. Дитер запустил руку в её волосы, пальцем поглаживая царапину на щеке, будто убеждаясь, что та всё ещё на месте. Тина оставила галстук в покое и теперь сдерживала уже обе его руки. Фаланги заныли от напряжения.       Дитер разорвал поцелуй и провёл губами по скуле. Холодной, как стекло. Горячее дыхание отражалось от её кожи и брызгало ему в лицо. Тина моргнула, ресницы игриво пощекотали по щеке.       — Ну и как вам верить после этого? — прошептала она ему на ухо.       Он дал вопросу повиснуть в воздухе и продолжил изучать её с точностью врача, что приподнимает больному веки и проверяет, как зрачки реагируют на свет. Но Дитер был родом из мира, где каждый случайный прохожий — потенциальный подозреваемый и скрытый враг Рейха, где лица и имена людям заменяли цифры, а их внутренняя борьба, иррациональные страхи и здравые опасения не имели никакого значения, и как бы ему не хотелось отметить ощутимые подвижки, записав в её историю болезни «пациент идёт на поправку», получилось только: «№345, угрозы не обнаружено».       — Если вы хотите, чтобы из нашего вынужденного сотрудничества что-то да получилось, вам предстоит упрочить образ добропорядочной немки, верой и правдой служащей на благо германского народа.       Он чувствовал, как она гладила его по запястью, другой рукой обводила кисть, чертила какие-то только ей понятные узоры, надавливала на костяшки пальцев. Дитер опустился немного ниже и поцеловал Тину в шею. Её мышцы вмиг одеревенели, челюсть сжалась, но поглаживания по рукам стали более уверенными.       — И личина Бернадетт Ланге должна сесть на вас, как вторая кожа. Так, чтобы я, — на этом слове он сделал ударение, выдохнув очередную порцию горячего воздуха, — вам поверил.       Дитер сдабривал каждое слово поцелуями, стирая грань между грудной клеткой и ключицами. И спустя мгновение очерчивал их контуры вновь.       Веки отяжелели и нагрелись. Ладони увлажнились. В ушах оглушительно стучала кровь.       «Она выдавила Ланде глаз голыми руками», — напомнил он себе.       «Пропади он пропадом», — подумал он вслед и высвободился от предостерегающих поглаживаний.       Руки сами поползли ниже, очертили изгибы бёдер, какие он до сих пор не мог рассмотреть под слоями костюмов и тяжёлых пальто. Он сжал пальцы посильнее и рывком притянул Тину к себе.       Прошептал в её полуоткрытые от удивления губы:       — Отвечайте.       В её арсенале было достаточно оружия, с помощью которого можно было защититься от этого наглого вмешательства. Удар, укус, плевок в лицо, ядовитая фраза, попытка начать драку, вдавленное внутрь глазное яблоко, в конце концов. Но она выбрала самое неожиданное и впилась в его губы, перехватывая инициативу и не отпуская до тех пор, пока Дитер сам этого не предпринял.       Сегодня только он решал, когда оборвётся их контакт, и мысленно сделал пометку где-то в уголке сознания: «Дитер Хельштром — злостный нарушитель романтики».       — На вопрос, — уточнил с улыбкой.       Она зажмурилась и немного помотала головой, точно все буквы алфавита перемешались в мозге и ей никак не удавалось собрать из них слово.       — Хорошо, — сказала она наконец.       Дитер прильнул щекой к её щеке и подтвердил:       — Хорошо, — и затем аккуратно прикусил мочку уха.       Тина дёрнулась, колени, что едва касались его тела, дрогнули. Это движение высекло искру, какая бывает, когда два камня бьются друг о друга, и искра, описав круг, осела у Дитера в паху. Вздох вырвался сам по себе.       Он отстранился и поправил галстук. Булавка не сдвинулась ни на микрон — №345, угрозы не обнаружено.       — Я же сказал, не трону.       — Штурмбаннфюрер? — спросила Тина как-то взволнованно.       — В чём дело?       — Можно я выберу другое имя? — в её руках блеснул металл зажигалки, а на губах заиграла лукавая улыбочка. Он так увлёкся, что не заметил, когда она залезла во внутренний карман.       Дитер рассмеялся. Зажигалка, сделав в воздухе незатейливый пируэт, приземлилась к нему на ладонь. Он надел фуражку и, наклонившись, стукнул лаковым козырьком Тину в лоб.       — Какая же вы всё-таки сучка.       — Кстати, мисс Аллердейл, — он остановился в дверях, и как только Тина обернулась, коснулся козырька, стараясь не думать, сколько английского было в этом жесте. — С днём рождения.       Покинув размытые темнотой пределы улицы Святой Анны, Дитер свернул в сторону бульвара Клиши. Элитный дом свиданий встретил его ликованием и безосновательным торжеством — пиром, какой бывает во время чумы.       — Как тебя зовут? — спросил он у молодой девушки, что стояла напротив и нервно одёргивала полупрозрачный кружевной халат.       — Тильда, — тихо ответила она, не поднимая глаз.       — Хорошее имя, — он ласково провёл пальцем по её дрожащим губам, очертил линию челюсти, спустился вниз и стёр каплю пота, выступившую на ложбинке между грудей. — Ти.       Какое интересное совпадение, подумал он, зная наперёд, что никаким совпадением это не было. Стоило ему переступить порог публичного дома, Дитер подозвал к себе администратора и затребовал письменную характеристику на каждую девушку, что там работала. Тщательно перебрав список имён, он выбрал подходящее. Непонятно, кому была адресована эта странная любезность: Тильде, Тине или самому себе. Однажды одна из француженок, приближаясь к кульминации, назвала его Эмилем, и Дитер в сердцах влепил ей пощёчину. Ревнивый идиот.       Тонкое кружево соскользнуло с покатых плеч и расплылось у ног Тильды. Дитер развернул её к себе спиной, костяшкой указательного пальца обвёл лопатки. Порывшись в кармане своего плаща, вытащил маленький красный флакончик, что горел на свету, как огромный рубиновый камень. Два касания, дюжина крошечных брызг и волосы Тильды схватились смесью кедровых ветвей, тёплой амбры и фимиама. Дитер вдохнул этот ансамбль полной грудью и позволил ему себя одурманить. Вернул флакон обратно в карман и, слегка надавив Тильде на плечи, заставил её наклониться.

* * *

      В это же время, когда в доме, выросшем в самом центре улицы Святой Анны, уже не горел свет, Тина развела ноги в стороны и несмело оттянула резинку нижнего белья.       Наутро она поставила себе задачу отыскать радиста Германа в одном из фешенебельных кафетериев, где тот предпочитал неспеша потягивать свой первый за этот день кофе со сливками. И когда его угловатая фигура замаячила в толпе ещё не оправившихся от сонной неги посетителей, Тина передала через него записку для Ганса, в которой значилось всего два слова: «Ваша взяла».