x. the gestapo is everywhere

      Красное сукно на стенах, серые, отороченные серебром мундиры СС у каждого входа и жидкое золото в бокалах. Белизна фальшивых улыбок, роскошь соболиных манто и ровные круги с ожогами в форме свастики — в самом центре кинотеатра «Ле Гамар», что для предпоказа «Великой иллюзии» Хансена собрал под тенью каменных балюстрад все сливки общества.       Всполохи яркого света бродили вдоль зала, били по глазам и стухали только для того, чтобы вспыхнуть где-нибудь в другом месте. Но ярче начищеного хрусталя и отполированных медных плафонов сверкала звезда ближайшей премьерной недели: глаза цвета магеллановых облаков, платье, похожее на обёртку от конфеты, и крохотные перламутровые серьги в тон глазам. Добрая половина Германии, треть Европы и вся Франция целиком обожали Бриджит фон Хаммерсмарк. Пёстрая толпа окружила её вниманием, преувеличенные комплименты порхали в воздухе, как мотыльки. Бриджит, словно по контуру вырезанная из глянцевой обложки, глотала лесть большими порциями и не пережёвывая. Дитер ещё не видел её новый фильм, но уже знал, о чём он будет. Радио и кино подчинялись прямому контролю министерства пропаганды и народного образования, а значит то, что транслировалось с экранов, не оставляло пространства для фантазии и мало чем могло удивить. Геббельс, на правах покровителя немецкого кино, заявлял, что искусство свободно, но должно привыкнуть к определённым нормам, и эти нормы впоследствии превратили это искусство в один из главных рупоров партии.       Дитер любил кино, когда сам был ещё совсем мальчишкой, а угрюмое здание на Принц-Альбрехт-Штрассе, откуда через двадцать лет ему предстояло присматривать за всей Германией из-под козырька своей офицерской фуражки — только отелем средних размеров поблизости Ангальтского и Потсдамского вокзалов. Яркий грим, правильный свет и музыкальное сопровождение дали ему понимание того, как много в этом мире ненастоящего. Но прежде чем мир твёрдой рукой опустил заслонку в его детском разноцветном сознании, был июнь 1916-го, маленький кинотеатр около галантереи на Унтер-Ден-Линден и доктор Калигари [1].       Картинки пульсировали на экране и отпечатывались на обратной стороне век. Громко, как огромный майский жук, угодивший в выхлопную трубу, стрекотал проектор. Солнце вонзало горячие спицы в густую прохладу зала, нежно шелестела киноплёнка, а шестилетний Дитер самозабвенно наблюдал за тем, как Макс и его возлюбленная Джейн Олсен идут по следу преступлений, всколыхнувших спокойную жизнь в городе Хостенвилль.       Увиденное на экране до того потрясло Дитера, что ещё несколько недель после просмотра он ворочался в кровати и думал о Максе [2] и Джейн, об ошибках, которые они допустили в своём расследовании, о методах и средствах, что помогли бы расколоть оболочку лжи, как яичную скорлупу. Он думал о Чезаре и его убийствах, совершенных ним в бессознательном состоянии; боялся заболеть сомнамбулизмом, уснуть и проспать двадцать три года, в то время как чья-то рука направляет его действия. Но чаще всего он думал о докторе Калигари. Дитер видел его в каждом прохожем, тот прятался в каждой тени, выглядывал из-за каждого угла и каждую ночь стоял за занавесками в детской спальне. Дитер был уверен, что доктор Калигари однажды доберётся и до Берлина, и если никто не сможет ему помешать, столицу постигнет та же участь, что и городок на юго-западе Германии, который не просто задремал, а впал в летаргию. И Дитер, едва ему исполнилось семь лет, был полон решимости взять это дело в свои руки.       Для того, чтобы гарантировать миссии успех, ему нужен был верный соратник, опытный, целеустремлённый боевой товарищ. И никто другой не справился бы с этой ролью лучше его отца. Когда тот ненадолго вернулся домой с фронта, Дитер объявил ему, что собирается поехать в Хостенвилль — найти печально известного доктора Калигари и привлечь его к ответственности за преступления против Германии. Гельмут Хельштром от этого заявления пришёл в бешенство и сделал своей жене внушение насчёт того, чтобы не забивала парню голову всякой ерундой и не позволяла выдумке овладеть разумом их единственного сына настолько, чтобы в нём не осталось места для более важных вещей. Военная муштра и фокус на расовой теории были для Дитера частью дневного распорядка ещё задолго до появления гитлерюгенда.       Отцовский гнев не остудил пыл Дитера. В следующий раз он попытался понять, как чувствовал себя Макс, одетый в смирительную рубашку, и были ли у него шансы выбраться из неё. Он надел свитер, не продевая руки в рукава. Плотная ткань сковала его движения, дыхание закрылось, сердце застучало где-то в горле. Отец, застав эту сцену в самом разгаре, вспыхнул, как подожжённый фитиль. Он грубо стянул с Дитера свитер и отвесил ему жгучую пощёчину.       — Ты должен смотреть на мир трезвым взглядом, Дитрих! А не витать в облаках!       — Я хотел поставить себя на место Макса, чтобы понять, что он чувствовал. — Твёрдо произнёс он, глядя на отца исподлобья. Костяшки пальцев побелели от напряжения.       — Это всё глупые выдумки! Никакого Макса, Джейн и никакого Хостенвилля не существует!       — Я уже впутался в это! И если мы ничего не сделаем, доктор Калигари придёт за мной!       Но доктор Калигари пришёл не за ним, а за его отцом. Когда на Гельмута Хельштрома, пропущенного через мясорубку в Западной Фландрии, надели смирительную рубашку, Дитер уже не смог поставить себя на его место, чтобы понять, что он чувствует. Он смотрел на мир трезвым взглядом: его отец безумен, а безумцам не место в новой Германии. Тело его отца восстановилось от ожогов, но мозг был разрушен, и Дитер, уже поступив на службу в СС, закрыл за отцом дверь психиатрической больницы без сожаления.       Дитер тряхнул головой, воспоминания разбрелись по углам. Нужно было сосредоточиться на деле. С самого утра ему не давала покоя фигура Арчи Хиккокса — было непохоже, чтобы тогда, в «Луизиане», тот и вправду оставил Тину разгребать всё дерьмо самостоятельно. Весь вечер Арчи проявлял осторожные знаки заботы: искоса поглядывал на неё, чтобы не взболтнула лишнего, менялся в лице, когда она задавала вопросы, и предпринял несколько попыток отодвинуть от неё стакан с алкоголем. А когда Тина поднялась со стула, пролепетав что-то про мужа, ребёнка и необходимость удалиться, даже попытался отвести от неё подозрения. Поездка во Францию однозначно была его идеей — Тина не смогла бы пересечь границу одна. И выглядела она на удивление спокойной, вряд ли человек, оставшийся один на один с вражеской ордой, мог бы так хорошо обосноваться в городе. По приезде в Париж, Дитер и сам цеплялся за знакомые лица: Вебер, Рихтер, Ланда чёрт его дери, — поэтому в то, что Арчи оборвал с Тиной все связи, он не верил. А это значит, что эта задача теперь стоит перед ним. У Тины не должно было остаться путей к отступлению и если уж она хочет сотрудничать, то она будет делать это по образцу.       Дитер, если бы мог, вышел на Арчи более безопасным способом, но тот как сквозь землю провалился: в «Луизиане» никто о нём не слышал, в самом Париже никого, подходящего под описание, местные жители не встречали. Тину об этом спрашивать было бы бесполезно — из шаткого моста доверия, который они установили накануне, выпало бы ещё пару прутьев. Единственным свидетелем той встречи в баре и, по счастливой случайности, единственной зацепкой, ведущей к Арчи Хиккоксу, была Бриджит фон Хаммерсмарк — роскошная, талантливая и, надеялся Дитер, легко внушаемая. Как и все женщины.       Актёры имели высокое положение в обществе, но это не значит, что они не могли быть под подозрением. Ланда отдал приказ сосредоточить все усилия на Тине и не размениваться на мелких сошек вроде тех, кто сопровождал её в тот вечер в баре, и отклониться от намеченного курса в этот раз было не только необходимо, но и чертовски приятно. Для актрисы такого полёта администрация кинотеатра выделила помещение, замаскированное под гримёрную, где Бриджит могла бы поправить макияж, сменить наряд, отдохнуть от хищных взглядов и дать другим отдохнуть от неё самой. Дитер предложил ей уединиться для беседы именно там, и Бриджит, как бы того внутренне не хотела, не смогла отказаться.       В импровизированной гримёрной пахло эфирными маслами, пудрой и дешёвым портвейном — богемная жизнь с изнанки.       — Тина Аллердейл передаёт вам поздравления в связи с громкой премьерой, — начал он без лишних предисловий и протянул свой портсигар. — И приносит искренние извинения за то, что не смогла сказать вам этого лично.       — Пока что это предпоказ, — осторожно ответила Бриджит, выбирая сигарету. Третью справа. — Премьера будет завтра, сегодня мы просто убеждаемся, что всё пройдёт как надо.       — В любом случае зрители будут слишком очарованы вашей несомненной красотой, чтобы заметить мелкие технические неполадки.       — Вы очень любезны, герр майор.       — Фройляйн фон Хаммерсмарк, позвольте мне прояснить ситуацию и заверить вас, что для тревоги нет никаких причин. Я здесь лишь для того, чтобы передать вам послание от нашей общей знакомой. И ещё кое для чего.       — Я вас внимательно слушаю, герр майор, — Бриджит поднесла кончик сигареты к его любезно протянутой зажигалке, и в её обеспокоенных глазах заплясали крохотные язычки пламени.       — Вопрос, по которому я хотел к вам обратиться, достаточно деликатный, — показательно стушевался Дитер, опуская глаза в пол. — Скажите, я могу вам доверять?       — Конечно! — вмиг оживилась она, проглатывая наживку вместе с крючком.       Ему, в отличие от Тины и Бриджит, не нужна была сменная одежда для того, чтобы притвориться кем-то другим. Его внешняя оболочка его полностью устраивала. Чёрная выглаженная до каждой отдельной нитки форма имела свойство меняться в зависимости от обстоятельств и позволяла ему быть незаметным там, где он хотел, и видимым на всеобщее обозрение там, где это было нужно. Сейчас все увидели, как офицер СС увёл очаровательную Бриджит фон Хаммерсмарк в тёмный закуток, чтобы, наверное, выразить ей свою признательность без лишних ушей. Но то, что будет происходить в тени, останется лишь между ними двумя.       Дитер скрылся в тени в буквальном смысле — он встал в углу, где свет маленькой круглой лампы с разным абажуром не мог до него добраться, и положил свой обычный образ в карман вместе с зажигалкой. Его расслабленную позу сковало притворным смущением.       — Дело в том, что, — он прочертил носком сапога неуверенную линию, — за это время я проникся к мисс Аллердейл особой признательностью. Вы понимаете, к чему я веду?       — Пока не очень, но если вы объясните...       — Она очаровательная молодая девушка, умна, добра и ангельски красива. Конечно, не настолько, чтобы затмить вас, но, — он смущённо рассмеялся, хлопая ресницами, — игнорировать её шарм выше моих возможностей.       — Конечно, — добавил он с притворной досадой в голосе, — вам может показаться, что такой человек, как я, не может испытывать нежные чувства, тем более к...       — Нет, что вы! — Бриджит поспешила успокоить его, непроизвольно наклоняясь вперёд. Увлеченная, как кошка, поймавшая блестящий лучик света. Ну и дура, подумал Дитер. — Чем я могу помочь?       — Может, вы, я не знаю, в курсе, какие мужчины ей нравятся, — он неоднозначно повёл рукой в воздухе и отвёл взгляд, изображая расстерянность. — Женщины часто обсуждают такие вещи между собой, полагаю.       — Герр майор, я не так хорошо знаю мисс Аллердейл, но смею предположить, что девушка в её положении в первую очередь хотела бы чувствовать себя под защитой. А вы, в связи с занимаемой вами должностью, если вас это, конечно, не обидит, — она застенчиво дёрнула плечами, — можете внушать ей определённый страх.       — Да, она очень пугливая, — невесело рассмеялся Дитер и, заговорщически подмигнув, добавил: — И больно бьётся.       Бриджит залилась смехом:       — Простите ей эти эмоции! Тем более, я уверена, что если бы она знала о ваших искренних намерениях, то была бы с вами намного нежнее.       — Не могу не согласиться, фройляйн фон Хаммерсмарк, — его голос понизился до шёпота, пришло время для следующего актёрского этюда. — В постели, когда ей кристально понятны мои намерения, она бывает нежной. Но потом, — он раздосадовано развёл руками, — снова ощетинивается.       Картонная улыбка Бриджит дрогнула. По её лицу пробежала тень, но она быстро взяла себя в руки и пожурила его, насмешливо пригрозив пальцем:       — Вы не посвятили меня во все подробности, герр майор!       — Не хотел вас смущать, фройляйн фон Хаммерсмарк, — Дитер сыграл пристыженного школьника. — Полагаю, вам нечасто приходится вести разговоры о...       — Вздор!       Он раздраженно выдохнул. Ещё раз перебьёшь меня, шлюха с серебристого экрана, подумал он, и премьера фильма Хансена превратится в твои похороны. Он взял себя в руки и встретился с ней взглядом:       — К тому же, мы с вами оказались примерно в одной ситуации.       — Что вы имеете в виду?       — Вашу связь с британцами.       Дитер считал, что хороший актёр должен уметь выдерживать паузу, и он смолк, наблюдая за тем, как с лица Бриджит стекает краска. Побледнели, кажется, даже её густо напомаженные картонные губы.       — Простите, профессиональная привычка! — он хлопнул рукой по бедру. — Ещё каких-то пару недель назад я осудил бы ваш интерес к обворожительному гауптштурмфюреру британского происхождения, но сейчас и сам потерял голову от его соотечественницы.       — Боюсь, я не понимаю, о чём вы говорите, герр майор, — она крепко затянулась сигаретой, чтобы скрыть, как задрожали её губы.       — Фройляйн фон Хаммерсмарк, я был с вами предельно честен. Можно сказать, открыл вам душу, учитывая, что если вы вдруг проболтаетесь кому-нибудь о том, что я трахаю врага Рейха, мне... как там у них говорят? Не сносить головы.       — Можете мне поверить, я никому не скажу.       — Не сомневаюсь, фройляйн, — Дитер подкурил новую сигарету от тлеющего окурка. — Так что насчёт уроженца древнейшей в мире монархии, с которым вы переглядывались тогда, в «Луизиане»?       — До войны он был кинокритиком, и мы встретились для того, чтобы обсудить предстоящий фильм. Он выступил в качестве пропагандистского консультанта. Великобритания ведёт счёт в текущем положении дел на фронте, и кто, как не британцы, знают слабые места в отечественной политике, — пропела она с очаровательной улыбкой и добавила с натиском: — Как мне сказали.       — Кто сказал, если не секрет?       — Герр полковник Ланда. Он очень заинтересован в том, чтобы рейхсминистр остался доволен предстоящей премьерой.       Дитер усмехнулся. Тебя предупредили, что в случае провала всё стоит валить на Ланду. Он приютил одну британку, что ему стоит взять под своё всеобъемлющее крыло ещё одного.       — Настолько заинтересован, что внедрил британцев?       — Герр майор, я просто служу своей стране. Задавать вопросы мне не позволено.       — Ваша самоотдача не может не вызывать восхищения. Но, насколько мне известно, мисс Аллердейл не имеет никакого отношения к киноиндустрии, тем более — к киноиндустрии Рейха. И что же это получается, фройляйн фон Хаммерсмарк, мисс Аллердейл и мистер Хиккокс преследуют разные цели в этой войне?       — Герр майор...       — Извините мне мою дотошность. Я не очень вас утомил?       — Нет, что вы. Всё в порядке, — ответила она со значительно меньшим энтузиазмом. В уголках её глаз собрались слёзы.       Дитер кивнул, медленно выпуская дым через нос.       — Я просто подумал, может, вам известны куда более неочевидные предпочтения британцев. Кроме их нарочитой вежливости, изысканного вкуса в одежде и неоспоримого мастерства заваривать потрясающий чай с молоком.       — Например?       — Например, какая литература им по душе, музыка, как они любят коротать холодные вечера. Зима на носу, и я бы хотел создать для своей возлюбленной тёплую атмосферу.       — Я знаю не больше, чем вы, герр майор, — осторожно заметила Бриджит, — им нравится заниматься садоводством, заботиться о животных и...       — И носить офицерскую форму, — вставил он с явным намёком на Арчи, который в тот вечер в баре красовался погонами, которые ему не принадлежали.       Бриджит замерла. Как же плохо они тебя подготовили.       — Мисс Аллердейл питает особый интерес к моему кителю, — он любовно смахнул с рукава несуществующую пыль. — Иногда надевает его и часами крутится у зеркала. Абсолютно голая.       Воображение нарисовало соблазнительную картинку: длинные ноги, плавный изгиб бедра, бледная, почти прозрачная кожа с проступающими под ней линиями вен, светлые локоны, что рассыпались по плечам. Хорошо, что она хотя бы стоит к нему спиной. Дитер сжал переносицу двумя пальцами.       — Я не возражаю. Так на неё открывается более интересный обзор, — добавил он примирительным тоном, как будто на фоне этого заявления между ним и Бриджит разгорелся конфликт. — Кто бы мог подумать, что Британии так пойдут руны СС. Я нахожу это символичным. А вы?       — Как знать, герр майор.       — Для вас, возможно, это просто игра в переодевания, но для других — знак покорности.       Он задержал взгляд на её перламутровых серьгах, и вчерашнее сомнение дало о себе знать.       — Я только лишь хотел узнать, куда делись ваши прекрасные золотые серьги.       — Я смыла их в унитаз.       Набравшийся уверенности голос Бриджит вторгся в его мысли.       — Что ж, мне остаётся лишь надеяться, что мисс Аллердейл также оценит этот символизм.       — Если она поймёт, фройляйн фон Хаммерсмарк, — прошептал он, наклоняясь вперёд, будто хотел посвятить её в важную тайну о сотворении мира, — я уверен, она больше никогда не захочет носить ничего другого.       Бриджит рвано кивнула, как механическая кукла, у которой заржавели шарниры.       — Прошу меня простить. Боюсь, я больше не могу уклоняться от своих обязанностей, — она собрала крупицы уверенности вместе с подолом своего конфетного платья и поднялась со стула. — Меня ждут в зале.       — Конечно, фройляйн фон Хаммерсмарк, — он подыграл и наклонил голову в легком поклоне. — Я не буду больше вас задерживать. Удачной премьерной недели.       Вместе они разыграли короткометражный этюд, как будто бы их диалог несколько раз до этого не обнажал двойное дно. Дитер надел фуражку и, щёлкнув каблуками сапог, вышел из гримёрной.       Где-то на периферии замаячил неприветливый землисто-серый мундир. Таких здесь были десятки, а учитывая, как сложно невооружённому глазу отличать тонкие оттенки, может, даже сотни, но этот человек, казалось, смог бы выделяться даже в загаженной смирительной рубашке в толпе людей, одетых точно также. Дитер подавил желание закатить глаза и направился к выходу, надеясь прошмыгнуть мимо, пока из этого гуттаперчевого рта не выпрыгнул предлог для светской беседы. Но человек был настроен на разговор и для этой цели достал бы Дитера хоть из-под земли, даже если бы накануне сам туда и закопал и для надёжности прибил почву своим сапогом.       — Штурмбаннфюрер Хельштром! — обрадовался Ганс Ланда и отсалютовал ему полупустым бокалом жидкого золота. Эмоцию радости, впившуюся в его лицо, можно было назвать искренней, если бы пятнадцать секунд назад боковым зрением Дитер не уловил, как настороженно Ганс его изучал.       Дитер отдал ему честь, рука взмыла вверх. Жирная чёрная линия перечеркнула праздничную мишуру. Каблуки щёлкнули снова. И предлог для беседы, само собой, нашёлся тоже.       — Герр штурмбаннфюрер, не могли бы вы оказать мне любезность...       И разделить со мной скромную трапезу, угадал Дитер. Ланда всегда и всех склонял к чревоугодию.       — ... и разделить со мной скромную трапезу. В холле этого кинотеатра есть небольшой кафетерий и, если память мне не изменяет, там подают отличный...       Яблочный штрудель, мысленно закончил за него Дитер.       — ... яблочный штрудель! — просиял Ланда.       Нет. Нет, нет, нет и ещё раз...       — Сочту за честь, герр штандартенфюрер.       Они обустроились за центральным столиком. Здесь тоже всё было белым: скатерти, салфетки, фартуки официантов, — как в весеннем саду, утопающем в яблоневом цвету. Или как на чьих-то похоронах, погружённых в стеклянный аромат хризантем. Деревянные столы, словно полированные гробы, бесстрастные официанты — платные плакальщики.       — Очень жаль вашего коллегу, — произнёс Ланда с досадой в голосе. — Рихтер, кажется, его звали?       Дитер кивнул.       — Будьте так любезны, напомните мне обстоятельства, при которых он погиб.       — Один из подозреваемых ударил его крышкой от консервной банки. Аккурат в сонную артерию.       — Какая неприятность, — произнёс Ганс, протыкая вилкой столбик слоёного теста.       Потом он внезапно посерьёзнел:       — Это она, да?       — Нет. Это Винсент Прево, — Дитер прикинулся дураком.       — А раньше подобные случаи имели место?       — Никак нет.       — Забавное совпадение. Как и тот факт, что Прево, имея при себе револьвер, решил сделать оружие из подручных средств. Поразительная скорость ума.       — Откуда вы знаете, что у Прево был револьвер?       — Действительно, — Ганс нахмурился. — Кажется, этого не было в вашем отчёте.       Он перехватил взгляд Дитера, на какое-то бесконечное мгновение все фоновые звуки стихли.       — Будь я чуть меньше с вами знаком, подумал бы, что вы что-то от меня скрываете, — смягчился Ланда и перегнулся через стол, чтобы по-дружески похлопать Дитера по плечу. — Вылетело из головы, да?       Тот промолчал в знак согласия. Как много Тина ему докладывает?       — Со всеми случается. Большой объём работы сказывается, полагаю. Трудно удержать всё в голове даже с вашими-то выдающимися навыками. Что уж требовать от остальных?       Ответа он не ждал. Нож и вилка вновь завертелись в его тонких узловатых пальцах, кусочек штруделя отделился от общей конструкции с чудовищным скрежетом. Дитеру показалось, что от такого усердия расколется тарелка.       — Как продвигается расследование? — между делом поинтересовался Ланда,       — Расследование? — переспросил Дитер, второй раз за эту беседу притворившись дураком. — Насколько я помню, вы настаивали на том, чтобы ликвидировать информаторов.       — Разве? — удивился Ланда и на секунду перестал жевать. Потом просиял: — Ах да, герр штурмбаннфюрер, простите мне мою забывчивость. Девочка так запудрила мне мозги, что я совсем забыл поставить вас в известность, что наш план претерпел некоторые изменения.       — Так вот, зачем вы мне её подсунули. Мозги пудрить.       — Я уверен, вашей компетенции достаточно, чтобы справиться с крохотной британской неурядицей.       — И как теперь прикажете действовать?       — Так, как говорит этот запуганный крольчонок, — он пожал плечами, — У меня есть свои рычаги влияния и, в связи с этим, нет причин ей не доверять.       — Не поделитесь знанием?       — Как вы считаете, герр майор, почему в нашем нелёгком деле так мало особей прекрасного пола?       — Чтобы не смещать фокус внимания, — безразлично ответил Дитер, постукивая по столу сигаретой. Говори уже что хочешь, только побыстрее.       — И это тоже верно! — Ланда торжествующе махнул вилкой. — Но не только поэтому. Женщины весьма сентиментальны и чувственны, они производят нас на свет, воспитывают и жертвуют собой во имя нашего блага. Они почти все — ярые противницы военных конфликтов, потому что знают, как тяжело рождаются дети, и мысль о том, чтобы бросить их в жернова войны, приводит их в ужас. Женщинам чужды идеи, смыслы и символы, ими руководит сердце. Они созданы не для войны, а для семьи и праздных удовольствий.       — Вы хотите сказать, что у неё есть ребёнок?       — Это было бы куда более мощной мотивацией, побуждающей её к действию, — понуро произнёс Ганс, потупив взгляд в содержимое своей тарелки. Сожалел. Потом тумблер переключился, и сожаление сменилось беззаботностью. — Но даже мне не могло так повезти! Детей у неё нет, но есть тот, от кого она хотела бы их иметь.       — И что же ей помешало родить ещё одного маленького короля?       — Я могу только предполагать, что такой, как она, было бы сложно совмещать счастливый брак и свою опасную работу. Вы ведь в курсе, да?       — Насчёт чего?       — Она подрывница. Довольно-таки хорошая, — признал Ланда с неохотой.       — Правда? — Дитер изобразил недоумение. Нельзя было даже намёком выдать то, что он читал её пополнившееся досье. — Никогда бы не подумал.       — Штурмбаннфюрер, позвольте полюбопытствовать, чем вы там занимаетесь?       — Ведём расследование, — он сделал акцент на последнем слове. — А что, с этим какие-то проблемы?       — Всего на секунду мне показалось, что вы... Как вы там сказали? — с притворным любопытством осведомился Ганс. — Сместили фокус внимания.       Дитер усмехнулся.       — На Аллердейл? За кого вы меня принимаете?       Флакон духов в его кармане внезапно отяжелел.       Ганс же продолжал возиться со столовыми приборами, полностью поглощённый разделкой штруделя. В разреженный воздух вплелись яблочные и кофейные нити. Всё было спокойно.       — Штандартенфюрер, где вы её такую нашли?       Тот рассказал ему совершенно нелепую историю, в которой противоречий было больше, чем британских линкоров в Атлантическом океане, и Дитер слушал его вполуха. Всё у него было слишком гладко и логично, как в сказке. Ему бы книги писать. Из каждого угла Ланда выходил победителем: там у него были свои люди, здесь у него были свои люди, в Британии у него связной, в Париже — группа захвата, в Берлине — каблук в заднице у самого фюрера. Так не бывает. Где-то всегда есть хоть небольшая, но проволочка, даже с маленьким нахальным шпионом из Бирмингема. Но по рассказам Ланды складывалось впечатление, что он вырастил её в пробирке по строго выверенной технологии, какая контролировала каждый её шаг в прошлом, будущем и настоящем. Эндрю Картрайтом в его истории и не пахло.       Но озвучил Дитер только одну догадку:       — Можно было найти кого-нибудь менее проблемного.       — Может быть, штурмбаннфюрер, может быть, — согласился Ганс. — Но в нашем с вами положении иногда бывает полезна маленькая капелька сопротивления. Для поддержания себя в полной боевой готовности.       — К тому же, должен вам признаться, — продолжил он, слегка наклоняясь вперёд. Его голос понизился до шёпота. — Я питаю некоторую страсть к британцам. Эта их чопорность, интеллигентность, граничащая с жеманством, и... — он отбросил каталогизацию британцев в целом и снова вернулся к Тине: — А как она говорит «пожалуйста»! Просто музыка для моих ушей!       Он облокотился на спинку стула, с восторгом изучая потолок из дорогой лепнины, и спросил:       — Она когда-нибудь вас умоляла?       — Пару раз.       — И как вам? Нравится?       — Я едва сдерживаю эмоции, герр штандартенфюрер.       Дитер задержал взгляд на молочно-белой плёнке, какой оброс слепой глаз. Ганс даже не трудился скрывать свою травму и носил её с достоинством, рассказывая всем вокруг, что лишился зрения в ходе наступления Нивёля в 1917 году, попав под огневой вал английской пехоты. Раскрыть этот обман было проще, чем откупорить бутылку: кроме раненого глазного яблока других шрамов на его лице не было. Какое-то совершенно уникальное ведение огня у его вымышленных британцев, раз они не только так филигранно повредили сетчатку его глаза, но и нашли его на захудалой метеорологической станции, где он всю войну протирал штаны и прятался за спинами настоящих мужчин. Таких, как Гельмут Хельштром.       Но в каком-то смысле он и вправду попал под британский прицел, который навели с помощью хрупкого женского пальца. И как же ему, должно быть, тошно смотреть на себя в зеркало. Дитер улыбнулся.       — Я разве сказал что-то смешное?       — Просто вспомнилась старая шутка.       — Какая же?       — Про семерых ирландцев и шестнадцать тонн алебастрового угля.       — Да, действительно забавная шутка, — недоверчиво ответил Ганс, не сводя с Дитера глаз.       В этот раз тумблер немного заел. Для того, чтобы вернуть беседе прежнее направление, Гансу потребовалось около половины минуты.       — В этом их слабость, — наконец продолжил он и сложил столовые приборы в подобие креста. Только такого символа этой похоронной церемонии и не доставало. — В потребности убеждать, просить, идти на компромиссы. Мы с вами привыкли брать всё, что хотим и что нам положено по праву рождения, не размениваясь на дежурные любезности. Стальная немецкая уверенность против сопливого британского «пожалуйста».       — Вы совершенно правы, герр штандартенфюрер, — с натянутой, как струна, улыбкой ответил Дитер.       Ланда извлёк из внутреннего кармана небольшой крафтовый конверт.       — Не сочтите за труд, передайте это нашей бирмингемской птичке. Пусть развеется на выходных.       Дитер воспользовался возможностью закончить этот диалог и, отдав честь, вышел на воздух.       Ноябрь был похож на войну. Туман разлился по окрестностям, белый и мягкий, как пуховая перина. Голые ветви деревьев, точно гибкие шомполы, держали небо — оно, казалось, так и норовило рухнуть вниз и сравнять город с землёй. Птицы стаями накатывали тренировочные часы, как эскадрильи вражеских самолётов. Париж застыл в тревожном ожидании — будет или взрыв, или снегопад, или всё вместе.       Мерседес лениво покатил по прямой, прокладывая себе дорогу сквозь густую дымку. Недавний разговор вгрызся в подкорку. Ланда всегда был скользким, но в этот раз он превзошёл самого себя. Сначала вручил список предателей и отдал приказ. Потом приказ отозвал и велел доставить Тину. А затем выписал ей полномочия оперативника, и механизмы, кряхтя и плюясь бензином, завертелись вновь. Дитер почти чувствовал, как Ганс вскрывает его черепную коробку, откладывает кусок плотной кости в сторону и запускает пальцы в мозг. Он путал его мысли и перенастраивал импульсы, точно провода в радиоприёмнике. Стоило Дитеру допустить мысль, Ганс тут же перехватывал её и подключал в другое гнездо. Мысль набредала на тупик и билась об него до тех пор, пока не загнивала без света и воздуха. Дитер пробовал новый путь, но Ганс снова оказывался быстрее, и в конце концов ровные нити проводов превращались в запутанный клубок, который легче было срезать, чем распутать.       И где-то в дальнем углу искрил оголённый провод. На экране по кругу показывали одну и ту же картинку, как Тина примеряет на себя его погоны и ордена. Белая кожа, черный габардин, озорной взгляд, который он перехватил в отражении.       — Сука, уйди из моей головы, а, — пробубнил себе под нос Дитер и с силой сжал виски.       Но образ Тины никуда не ушёл — в его фантазиях ей было также хорошо, как и в его кителе.       — Штурмбаннфюрер? — обратился водитель.       — На бульвар Клиши, рядовой, — приказал он, откидываясь на сидении.       — Понял, штурмбаннфюрер.       Что-то я туда зачастил, подумал Дитер с раздражением. Из-за этих гормональных всплесков рабочий график летел к чертям, теперь придётся вставить встречу или допрос вместо обеда или двух часов сна. Манипуляция чувствами — это опасное производство. Франц Вебер, будь его воля, только на таком бы и работал.       Переступив порог борделя, Дитер направился к бару, проталкиваясь сквозь толпу дам, разодетых в муслиновые комбинации и болеро в крупную сетку. Он заказал шнапс и, облокотившись о стойку, обернулся, оглядывая театр действий.       Натуральная жуть. Надравшийся офицер приставал к маленькой блондинке, желая выяснить, как перевести на французский фразу «голландский штурвал»; другой расхристанный тип шарил между ногами подружки, свободной рукой пытаясь вытащить то ли люгер, то ли свой член, — и, кажется, не мог выбрать между ширинкой и кобурой. В самом центре крутился чёрно-золотой вихрь: светлые локоны, чёрные кожаный плащ и кружевные чулки, тяжёлые на вид туфли, покрытые чёрным лаком и увенчанные золотыми пряжками. Наручные часы отбрасывали огоньки. Бутылка в руках девушки тоже не выбивалась из контекста — кусок смолы, увитый лианами золотых цветов. Дитер даже отсюда мог рассмотреть название на этикетке: «Mas de Daumas Gassac». Мягкие ноты красных фруктов, минералов и душистых трав. Неплохое вино.       Со всех углов к танцующей девушке сползались взгляды, от которых на полу оставались мокрые следы. Офицеры, поглаживая своих спутниц, неприкрыто пялились на этот бурлеск и облизывали губы. Кто-то предложил ей зажигалку. У кого-то появилось желание размять ноги на танцполе. Графит и золото. Кожа, кружево, дерзкий глянец. Дитер был уверен, что уже где-то видел этот плащ. И эти часы. Часы Франца Вебера.       И стоило Дитеру подумать, что сегодняшние разговоры сыграли с ним злую шутку, Тина обернулась, сверкая широкой улыбкой в блестяще-красной оправе. Кто бы мог подумать, что Британии так пойдёт образ роскошной французской бляди.       Она закружилась на месте, поднимая вверх руку, в какой держала бутылку, и отбивая ногой ритм, который чувствовала только она. Дитер слышал что-то о Бирмингеме: говорят, какие-то районы заполнены промышленным испарениями настолько, что на расстоянии трёх метров уже ничего не видно, — и густо прокуренное помещение борделя имело с ним какое-то сходство. Наверное, поэтому оно ей так понравилось. Она двигалась в рассинхроне с музыкой: музыка в одну сторону, Тина — в другую, но вся обстановка, казалось, подстраивалась под неё. Тина правила свой собственный бал. Дитер почувствовал, как по бёдрам прокатилась первая волна электрических разрядов.       Он хотел схватить её за шиворот и выбросить отсюда прямо на мостовую — так сильно она резонировала с окружающей обстановкой, что аж в глазах мутилось. Но к ней уже прилип какой-то смазливый парнишка, обхватил за талию и засунул свой блядский язык ей в рот. Он был долговязым, примерно головы на две выше, чем Тина, и, вкручивая в неё поцелуи, он свернулся чуть ли не в три погибели. На широких плечах болталась призывно расстёгнутая рубашка. Бледный, темноволосый, весь в чёрном. Чем-то похож на Картрайта.       И на Дитера самого.       Дитер подозвал к себе администратора и, опрокидывая в себя стакан шнапса, кивнул на звёздную парочку:       — Новенькая, что ли?       Администратор сделался белым, как полотно.       — Помилуйте, штурмбаннфюрер, — чуть было не взмолился тот. — Это жена группенфюрера Фельдмана. Мы держим пару парней на случай, если достопочтенные фрау захотят поразвлечься. Всё это строго конфиденциально.       Дитер чуть не подавился возмущением.       — Кто такой группенфюрер Фельдман? — выплюнул он, но кроме расстерянного моргания в ответ ничего не получил.       — Лизоблюдство и чинопочитание вас не красят, Хельштром.       Французы, распятые на тевтонских крестах, рассыпались мелким бисером каждый раз, когда в их присутствии упоминали имя какого-то высокого чина. Проверить информацию им не хватало либо ума, либо смелости. Очень соблазнительная возможность обеспечить себе безопасность и почтительное отношение.       — Пошёл вон.       Администратор словно растворился в воздухе.       Тем временем чернорубашечник толкнул Тину к барной стойке в другом углу зала. Изгиб её поясницы пришёлся деревянному выступу, как фрагмент пазла. Отодвинув полу кожаного плаща, он поднял её ногу и сжал бедро чуть выше подвязки чулка. Тина перехватила его мягко, но уверенно, не дав ему продвинуться дальше. Запястье чернорубашечника лопнуло с громким хрустом и ссыпалось на пол: Дитер перевёл взгляд на раздавленный ним стакан и немедленно потребовал другой.       Чернорубашечник решительным маршем прорвал оборону, нахальные пальцы поползли выше, простукивая контур ягодиц. Тина хлопнула его по руке. Умница.       Парень пытался ей угодить. Видно, был рад наконец потрогать молодое, свежее тело и хоть ненадолго отвлечься от обслуживания престарелых фрау, осевших в Париже по принуждению своих высокопоставленных супругов. Таких, как несуществующий обергруппенфюрер Фельдман. К руке подъехал новый стакан, и Дитер осушил его одним глотком. Соединять точки, наблюдая за этим зрелищем, становилось всё труднее. Позвоночник охватило пламенем. В брюках стало тесно.       За барной стойкой занялся переполох: бармен, мальчишка лет восемнадцати, дрожащим шёпотом докладывал, что из бара пропал единственный на весь бордель штопор, запасные заржавели в мешке в подвале, а унтерштурмфюрер Герхард требует свой алкоголь и грозится бросить всех в тюрьму, если ему прямо сейчас не дадут промочить горло. Дитер ухмыльнулся. Деньги, статус, теперь ещё и похищенный штопор, которым можно было не только вытащить пробку из бутылки, но и распороть чьё-нибудь горло, ухо или сердце — Тина пьяна, но не безрассудна. Она хорошо подготовилась.       Парень подхватил её на руки, и они оба исчезли из зоны видимости, направляясь в одну из комнату для уединения. Дитер выждал несколько минут, обдумывая свой следующий ход, кубики льда звонко стукнулись в пределах стакана.       Грета Мюллер, поэтесса в свободном поиске, чей муж обращается с ребёнком, как с химическим оружием. Фрау Хельштром, разгуливающая по отделению гестапо в кожаном плаще и офицерской фуражке, точно они были сшиты для неё самим Робером Пиге [3]. Фрау Фельдман, неверная жена или возможно вдова, убитая горем. И, наконец, Бернадетт Ланге, супруга французского промышленника средней руки, у которой от платья фрау Фельдман случился бы сердечный приступ. Тина сбрасывает шкуру, как змея, и в доли секунды обрастает новой. И если предыдущие перевоплощения можно было хоть как-то оправдать, супруга группенфюрера этого оправдания не заслужила. Что на неё нашло?       Он пересёк главный зал борделя и, не церемонясь, распахнул дверь. Ему навстречу, спиной вперёд, выплыл парень. Тот пока не заметил внезапной преграды и весело бросил:       — На два пальца, да?       На глаза опустилась красная пелена, и Дитер не сразу понял, что за красные пятна вспыхнули на груди и животе парня, когда тот обернулся. Яркие оттиски красной помады выглядели, как печать гестапо. Он вытащил парня из комнаты и прижал к стене. Горячей рукой обхватил горло.       — Штурмбаннфюрер Дитер Хельштром, гестапо. Предъявите свои документы.       В расширенных от страха значках отразились розовые треугольники и очертания концлагеря Дахау [4].       — Г-г-гер штурмбаннфюрер, в чём дело? Я... я давно работаю здесь, можете спросить у Луи, он подтвердит, что всё чисто. Я обслуживаю только женщин...       — Имя.       — Вильгельм Лорье.       — Так что там на два пальца, мсье Лорье?       — Ви-ви-виски. Ну, знаете, как говорят, — он сложил большой и указательный пальцы вместе, показывая уровень жидкости в стакане, — на два пальца, то есть, мало совсем, ну, чуть-чуть...       — Чем вы там занимались?       — Я... ну, работал. Если бы я знал, что за этой девкой придут из гестапо...       — Выбирайте выражения.       — И-и-извините.       — Мсье Лорье, я даю вам ровно пятнадцать секунд на то, чтобы вы стали моим воспоминанием.       Как только захват на его горле ослаб, Вильгельм рванул к выходу. Расстерянно обернулся:       — Так а что насчёт виски?       Дитер метнул в него уничтожающий взгляд.       — Понял, — Вильгельм примирительно поднял руки вверх и скрылся.       Тина развалилась на диване под стеной, одна нога согнута в колене, другая — вытянута на подлокотнике. Волосы сбиты в комок, щёки взялись румянцем, губы растянулись в сытой улыбке. Белоснежное горло запятнали синяки: красный, фиолетовый, где-то, где нажим был меньше, слабо пробивалась желтизна. Терновый венец из боли. Дитер даже смог бы повторить расположение своих пальцев, если бы захотел, провести царапинами линии, соединяя точки в созвездия.       Он остановился около дивана, нависая над ней тяжёлой тучей.       — Что вы здесь делаете? — прогремел Дитер.       Тина дёрнулась, её остекленевший от алкоголя и возбуждения взгляд не сразу остановился на нём. Но даже сквозь нечёткое сознание она быстро нашлась, что ответить, и отразила атаку:       — А вы?       — Наблюдаю за тем, как вы изменяете группенфюреру Фельдману.       — Вы этот, что ли? Вее... вие... Виолончелист?       — Вуайерист?       — Да! — она радостно щёлкнула пальцами в знак согласия.       — Нет.       Дитер был не уверен, что она понимает, с кем разговаривает. Ёрничала она, скорее, по инерции, алкоголь развязал ей язык, который и так не особо был завязан. Наглая, самоуверенная и самодовольная. Ланда избаловал её ролью маленькой девочки, привыкшей, что родители беспрекословно терпят её выходки и требуют того же снисхождения и от окружающих. Но было непохоже, чтобы её эта роль как-то стесняла. Остроты выстреливали, как автоматная очередь — не всегда в цель, но всегда с молниеносной скоростью и по несколько штук за раз. Дитеру так и хотелось опустошить этот патронник и ударить её по лицу, но россыпь синяков на горле как-то странно на него действовала. Как предостерегающий фактор.       — Нет, — отозвалась она эхом, — Нет-нет-нет, вы как тот злодей из немецкой сказки. Ну тот, чьё имя надо было произнести вслух, чтобы он появился, — Тина нетерпеливо дёргала рукой, подзывая к себе воспоминание, как дворовую собаку.       — Вы произносили моё имя, лёжа под этим парнем?       — Господи, как его? Не помните? Ру...       — Румпельштильцхен, — подсказал Дитер, переводя фокус внимания на сигарету и огонёк, смявший её кончик с третьей попытки. Даже зажигалка в этой обстановке сработала не сразу. — Но поверьте, исполнять ваши три желания у меня нет настроения. Придётся вам превратиться в жабу.       Она расхохоталась:       — Да-да, точно он. Только вы гораздо симпатичнее.       — Вне всяких сомнений. С вами всё в порядке? — зачем-то спросил он, тщательно рассматривая её сквозь сизый дым. Юбка платья задралась кверху, один чулок сполз до колена, но в остальном одежда плотно прилегала к её телу, на ней не было сомнительных пятен, прорех, она даже не помялась. Парнишка был бережным и поэтому сегодня он не умрёт.       — Всё в порядке, штрум.. шторм... с-с-сука. Майор, — ответила она, кривя губы. — Вы всё испортили.       А потом, будто оправдываясь, добавила:       — Ничего не было. Он просто целовал.       — О таких вещах можете мне не докладывать, — отрезал Дитер и едва удержался от того, чтобы махнуть рукой. — Мне наплевать.       — Он, кстати, самый красивый из здешних, — с достоинством отрекомендовала она Вильгельма, будто его присутствие рядом с ней было её личной заслугой, а не следствием пары хрустких рейхсмарок, которые она засунула за пояс его трусов. — Как Хамфри Богарт в «Касабланке» [5]. А как он танцует... — Тина мечтательно улыбнулась, слегка качнув бёдрами, от чего её платье собралось гармошкой где-то на уровне талии. Крохотная золотистая пряжка, регулирующая длину подвязки чулка, подмигнула Дитеру, и он сделал длинную затяжку.       Потом она поморщилась:       — Кстати, а где он?       Она раздражённо огляделась по сторонам, приподнимая подушки, как будто этот долговязый парень, который наклонял голову, прежде чем пройти через дверной проём, мог спрятаться под одной из них.       — Думаю, мсье Лорье нашёл вариант получше.       — Правда? Пусть тогда деньги вернёт.       — Вставайте, я отвезу вас домой, — приказал он и сразу же решил, что это было лишним. Сидеть с Тиной рядом на заднем сидении в момент, когда все здравые мысли вымыло из головы, было плохой идеей, тем более когда она так выглядит, тем более — когда так часто и рвано дышит. Лучше всего было оставить всё как есть, отпустить её и дальше тереться об этого Вильгельма, позволить ему взять для неё виски на два пальца, потом ввести в неё эти два пальца, а самому схватить за талию первую встречную, что выскочит из-за угла, и навести порядок в голове. Но ноги сами принесли его сюда.       Дитер потянулся к ней, чтобы взять за руку, но она опередила его и скользнула пальцами по рукаву его кителя. Она коснулась каждого ордена и медали, обвела кресты, постучала по кобуре, и наконец остановилась на пряжке его ремня.       — Иди сюда, — позвала Тина и немного потянула ремень.       Заметив его замешательство, добавила:       — Когда я приду в себя, я не решусь предложить.       — Ты уверена?       — Боишься, что если прикоснёшься ко мне, то я развалюсь на части?       — Я боюсь, что развалюсь на части я, — ответил он, с трудом выдавив из себя эти слова.       Тина опустила руку ниже и провела пальцем по молнии его брюк.       Игнорировать возбуждение, что камнем засело в паху и с каждым движением её пальца становилось всё более болезненным, уже не было сил. Он мягко отнял её руку и наклонился. Оставил на блестяще-красных губах лёгкий поцелуй и прошептал:       — Раздевайся.