xi. show me your teeth

«Раньше я о вас не слышал.

Потом мне о вас рассказали и я подумал: «ну и что?»

Но затем вы меня поимели,

так что теперь я внимательно слушаю»

      К тому времени, как стрелка часов добралась до полудня, Дитер почти убедил себя в том, что события сегодняшней ночи ему приснились. Усталость, общая неопределенность положения, нестандартная форма допроса, что вынуждала строить из себя неуклюжего подростка-девственника, который один раз увидел женскую грудь без бюстгальтера и сохранил это зрелище в своих самых откровенных фантазиях, напряжённый разговор со старшим по званию и пара стопок шнапса могут оказывать на человека эффект, который плохо поддаётся диагностике. Человеку может казаться, что он видел за углом своих давно умерших родственников, пил на брудершафт с дьяволом, пересёк пустыню вплавь, удержал в руках солнечный луч или, например, трахнул британскую шпионку. Дважды.       — Где штопор?       — Какой штопор?       — Тина.       — Дитер.       — Где чёртов штопор?       — Отыщи сам, ты же следователь.       — Только попробуй что-нибудь выкинуть, я перегрызу тебе глотку.       Глотку перегрызать не пришлось. Пришлось только вытащить кинжал с выгравированной вдоль оси лезвия надписью Meine Ehre heißt Treue [1], разрезать чулок, который никак не поддавался вручную, и прижаться губами к внутренней стороне её бедра. Штопор показался всего на миг, блеснул сталью в спёртом воздухе и погас, врезавшись в стену.       Притвориться, что ничего не произошло, было безопасно не только для репутации, но и для внутреннего спокойствия, ведь тогда бы не пришлось признаваться самому себе в том, что то, что они разделили друг с другом, не оставило его равнодушным. Дитер не мог вспомнить, когда последний раз так погружался в процесс, позволял себя целовать, гладить, обнимать и делать хоть что-то, что он бы не мог контролировать. Наверное потому, что такого не бывало в принципе. Или бывало, но считанные разы, какие он предпочёл потерять в самых дальних закоулках памяти.       После того, как Тина кончила и запрокинула голову, упираясь затылком в подлокотник дивана, Дитер задал самый глупый вопрос на свете:       — Ты жива?       Несколько бесконечных секунд она не проявляла никаких признаков жизни, а потом издала короткий смешок:       — А ты что, можешь до смерти?       — И после смерти тоже.       — Я это учту.       И, будто в наказание за ночные приключения, сегодня днём всё было против него. Фрау Карстенс, пожилая экономка с бесстрастным взглядом, мелкой проседью в волосах и тошнотворной привычкой оставлять на дверной ручке свой фартук, пересолила завтрак до такой степени, что есть его было невозможно. От сильного порыва ветра окно в его кабинете распахнулось настежь и все бумаги, которые он оставил на столе, пропитались дождевой водой и превратились в кашу. По дороге на Рю Франсэз машина наскочила на гвоздь и остаток пути пришлось преодолеть пешком. А Клод Лафарг, двенадцатый подозреваемый в списке, растворился в воздухе, как след от аэрозоля. На полу осталось только дюжина крохотных капелек: мебель, ковры, карнизы и то не в полной комплектации. Линии слежавшейся пыли пролегли там, где раньше стояла то ли тумба, то ли торшер с квадратной подставкой. В кухне не было посуды, в одной из комнат отсутствовала люстра, в углу образовалась бетонная дыра, с которой содрали кусок обоев. Мародёры всегда работали чуть быстрее, чем гестапо.       Дитер стоял во дворе, окружённый парусами влажных, негнущихся от мороза простыней, что мёртвым грузом повисли на проволоке. Серый, голубой и грязно-белый. Пятна от кофе, пятна от менструальной крови, прорехи, торчащие нити и ржавые плывущие круги, каким не хотелось давать определения. Тина стояла рядом и злобно пыхтела сигаретой: обиженный ребёнок, которому не позволили начистить рожу зарвавшемуся гауптштурмфюреру.       Накануне она любезно попросила у Франца флягу, которую тот носил за собой, как фамильный оберег, и расставался с ней только в крайних случаях, которые всё никак не наступали. Франц, размазав по губам свою скользкую улыбку, отвесил ей очередную порцию сальных комплиментов с двойным дном, видимо, считая это символической платой за сделку. Точку он решил поставить весьма незатейливым образом и поцеловал Тине руку. Та скривилась, как от укола.       — Личико попроще, золотко, — покровительственным тоном произнёс он и потрепал её по щеке.       Дитер едва успел перехватить её занесённый для удара кулак.       — Буйная какая, — осклабился Франц и, не сводя с Тины глаз, подушечкой большого пальца провёл по своей оттопыренной нижней губе.       Люблю баб поживее и посговорчивее.       Тина, сама того не ведая, теперь основательно попала на радар Вебера. Когда она была неживой и молчаливой, у неё был шанс отделаться лёгким испугом. Но поцелуй в щёку и попытка замахнуться у неё этот шанс отобрали. Теперь он не отцепится.       — Ланда. — Предупредил его Дитер.       — Ланда, — с усталым вздохом согласился Франц и, прихрамывая на левую ногу, побрёл к Мерседесу.       Тина с головой нырнула на глубину беспокойных мыслей. Остекленевший взгляд, воспалённые белки глаз, похмелье по образцу — Дитер засомневался, что вчера мог видеть в этих глазах тлеющий огонёк желания. От неё, казалось, осталась одна оболочка синего твида, для надёжности закреплённого со всех сторон: манжеты застёгнуты на все пуговицы, круглый воротник подоткнут булавками и галстуком, галстук — накрепко зафиксирован шпилькой. Манекен с Оксфорд-стрит. Белый и безжизненный, английская чопорность в каждом шрихе, сигарета и фляга — для антуража. Вы почувствуете себе настоящим лондонским денди, если оцените нашу новую коллекцию вычурного, аляповатого тряпья.       — Полегчало? — спросил он, отведя взгляд.       — Вы обещали, что никто меня не тронет, — плоско сказала она.       — Никто и не трогал, это был обычный джентльменский жест. Это вам везде мерещатся домогательства.       Тонкая линия её губ сделалась бесцветной от напряжения. Разве эти губы могли скользить вдоль его тела, расточая по коже тепло и красный пигмент помады?       — Ланда попросил передать, — оповестил Дитер, вынимая из кармана конверт.       Лицо манекена провалилось внутрь. Маска настороженного интереса покрыла острые черты.       — Только бы его самого тут не было, — Тина бегло осмотрелась по сторонам и подняла конверт к свету. — Что это?       — Приглашение на премьеру «Великой иллюзии» Хансена, — он улыбнулся. — На последний ряд.       — Когда?       — Завтра в восемь вечера.       — Могли бы сказать и раньше, я не успею подготовиться.       — Когда, по-вашему, я должен был это сделать? Вы второй день не выходите из международного запоя.       Фляга застыла в паре сантиметров от её губ — да, мол, и правда: вчера пила с французами, сегодня с немцами, а Франция многонациональная страна, тут можно найти собутыльника на любой вкус, цвет и день недели, было бы здоровье. Тина смерила флягу пренебрежительным взглядом, передумала пить и сунула в карман пальто. Дитер почему-то был уверен, что эту вещь она Веберу больше не вернёт.       — О том, что произошло, никто не должен узнать. Тем более, — Тина махнула конвертом, — он.       Дитер повёл плечами и поморщился. Осколок воротника потревожил синяк, что остался после поцелуя. Подумать только, на что способен этот запуганный крольчонок, Ланда бы сожрал свою трубку без специй и соуса, если бы узнал.       Хотя...       Ганс сам погрузил её, бесправную птичку, в эпицентр мужского интереса и не потрудился просчитать риски. Скорее всего, это было сделано из чувства мести: его заводная игрушка переняла управление на себя, а он такого не прощает. Даже в лагере над ней бы не поиздевались так, как здесь, где у неё есть иллюзия безопасности, за которую она хватается, как за последнюю соломинку.       Пропади он пропадом. Ланда был последним адресатом в списке рассылки интимных подробностей. Другое дело — Арчи Хиккокс. Дитер задумался, как дела у Бриджит фон Как-То-Там, и приведено ли в действие местное сарафанное радио.       — Я вас не понимаю, — протянул он, затягиваясь сигаретой. — Кривитесь от касаний, корчите из себя недотрогу, а сами полезли на этого парня.       — Может, я только от ваших касаний и кривлюсь, — буркнула Тина.       — Правда? — он отбросил докуренную до фильтра сигарету в сторону и приблизился.       Выбившаяся из причёски прядь так и напрашивалась, чтобы заправить её за ухо. Дитер не смог отказать себе в удовольствии.       — Не прикасайтесь ко мне, — она увернулась от его руки.       — Странно. Этой ночью вы просили о другом.       — Да, — с неохотой согласилась она. — Но второй раз я столько не выпью.       — Видимо, в эту ночь ваше британское целомудрие дало течь.       — Фу, какая неприятная метафора!       Дитер усмехнулся, нащупав её слабое место. Краснеет, как школьница.       — Штурмбаннфюрер, я пришла туда с определённой целью, — оправдывалась она, мотая головой в попытке уклониться от его пальцев. — И уже настроилась. Вы просто появились в подходящий момент. Не вы, так кто-то другой.       Дитер взял её за подбородок и развернул к себе.       — Не нарывайтесь, мисс Аллердейл. У всего есть пределы. И у вашего хамства, и у моего терпения, — проговорил он, настойчиво выделяя интонацией формальное обращение, которое всего за пару часов стало колючим и неловким. В моменте эйфории, когда перед глазами разрывались бомбы, не было места для таких длинных слов. С языка соскальзывало её имя, сокращённое до одной буквы, которым, как она сказала, её называли только самые близкие люди. А много ли у тебя близких людей, Ти? Особенно здесь, в новом Париже, покрытом грубой немецкой кожей, где для праздных удовольствий тебе приходится воровать деньги, напиваться до посинения и наряжаться, как шлюха?       — Оставьте. Меня. В покое.       — У вас рот хоть когда-нибудь закрывается? Или для этого нужно, чтобы он не пустовал? — он впился ей в губы, чаша весов в их динамике власти качнулась в его сторону.       — И благодарите своего не в меру великодушного бога за то, что это мой язык, а не член.       Целуя, сминая её губы, он старался не вспоминать о том, как прослеживал пальцами миллиметры мерцающей от пота кожи, ласкал языком каждую чувствительную точку и тихо скулил, уткнувшись ей в ключицу, пока Тина обнимала его за плечи и сладко сжимала его внутри.       Тогда её тело было податливым, как мягкая глина, сейчас же прошлое напряжение вернулось и окрепло. Вместо мышц — стальные канаты, вместо кожи — обледеневшее стекло. Каждое движение давалось с натужным скрипом, каждый сустав намертво зафиксирован шурупами.       Она всё же ответила на поцелуй. Не так охотливо, как обычно, скорее, чтобы проявить хоть какое-то участие. Тина оттянула его нижнюю губу, посасывая и аккуратно прикусывая, и как только Дитер поддался, она с силой вонзила зубы. Воспользовавшись его секундным замешательством, ударила в плечи и оттолкнула.       — Да отвали!       Он ждал укуса каждый раз, но не сегодня. И Тина будто считала эту погрешность в полотне его расширенных зрачков.       Он преодолел расстояние за два размашистых шага, с удвоенной решимостью возвращая её вопиющий жест. Тина отлетела к стене, Дитер навалился сверху, не оставив возможности отскочить в сторону. Перехватил её запястья, пригвождая к стене.       — Не смейте мной командовать, — прошипел он в опасной близости от её лица и губами провёл кровавую линию вдоль скулы.       — Вы многократно преувеличиваете свою значимость, мисс Я-Любимая-Игрушка Ганса Ланды. Ваши привилегии призрачны, ваш статус сомнителен, ваши попытки утвердить власть смехотворны. Вы обычная островная обезьяна, [2] которая возомнила себя человеком с правами, — прошептал он, без натиска обхватив зубами её подбородок.       Ткань натянулась вокруг напряжённой эрекции. Дитер коленом раздвинул ей ноги, прижимаясь ближе, и Тина протяжно застонала в ответ. Так-то лучше.       — Когда штандартенфюрер закончит с вами, всё, что от вас останется — это горстка пепла, которую он прикажет развеять над Сеной, — свирепым огнём он прослеживал линию её челюсти, кровавый пунктир тянулся вслед за ожогами. — И если при жизни вы будете достаточно покладисты, как вам и полагается быть, я обещаю, что в ваш последний миг я прошепчу «Боже, храни короля».       Последняя фраза проскользнула под круглый воротник.       Потираясь об её бедро с возрастающей интенсивностью, он снова пережил фрагмент прошлой ночи, смытой галлонами табачного дыма, похоти и какой-то странной, непреходящей нежности, какую ни он, ни она не применяли друг к другу раньше. Шарики света покачиваются внутри красных абажуров, смоляные силуэты теней смыкаются вокруг, пыль в воздухе, бардак на полу, Тина, некрепко оперевшись на край тумбочки, дрожащими руками надевает туфли. Разрезанные по шву чулки пришли в негодность и её кожа покрылась мурашками. Дитер уже привёл себя в относительный порядок и присел на корточки, подцепляя с пола ремень, чтобы застегнуть свои внутренние порывы, свою неосмотрительность, свою беспечность, оградить себя, защитить, забыть обо всём, что произошло, залатать дыры в броне, нарастить ещё один слой для надёжности и вновь занять место на черно-белой доске для очередной шахматной партии. Взгляд, огибая разбросанные вещи, подкрался к сводам её ступней, икрам, коленям и выше, под кожаный подол плаща, под плиссированную юбку платья, туда, где раньше чернели подвязки чулок. Руки последовали за ним. Дрожь её удовольствия перепрыгнула на его ладони.       — Почему ты не носишь платья? Тебе идут.       — Только такие. Но платья подобной длины вызовут скандал в приличном обществе.       — Плевать на приличия, — огрызнулся он. — У тебя красивые ноги.       Медленными, исследующими движениями Дитер подобрался к поясу её белья и потянул вниз. Он подхватил Тину на руки как раз в тот миг, когда её колени подогнулись. Под его руководством она взмыла в воздух, ноги, разнеженные прикосновениями, обвились вокруг его талии, будто им там самое место. За спиной стукнулись каблуки.       — Я держу тебя, — поклялся он, поправляя захват, и прижал её спиной к стене. Оторвал руку от её бедра только для того, чтобы снова расстегнуть молнию на брюках и одним отработанным движением опустить её на свой окрепший член. Их тела горят сквозь одежду. Стоны, крики, невнятная трель наслаждения перебивают поцелуи. Из-под полуприкрытых век видно, как взрываются мириады звёзд, и их осколки сладкой болью щекочут каждый нерв.       Из эфемерных воспоминаний его вытолкнуло вполне реальное ощущение её колена, протолкнувшегося к паху. Когда Тина повела бедрами навстречу, Дитер не смог сдержать вздох. Напряжение у основания позвоночника нарастало до критической отметки. Он уже лихорадочно обдумывал возможности: подъезд, запустелая квартира Лафарга (кажется, там осталась кровать на хлипких ножках, хотя подошёл бы даже обеденный стол), заднее сиденье автомобиля.       — Видите, мисс Аллердейл, — выдохнул он, погружаясь носом в углубление между её кожей и круглым воротником, — можете ведь, когда захотите.       Он вдохнул знакомую эссенцию из пылающего флакона, который вернул Тине накануне, когда привёз её домой.       Всё её тело била мелкая дрожь, вспотевшие запястья инстинктивно крутились в его захвате, и Дитер даже не думал её отпускать, разве что для того, чтобы заставить её поработать рукой. Разум сузился до одной точки — хотелось кончить в этих спартанских условиях любой ценой.       Но Тина быстро дала заднюю.       — Я не хочу, оставьте меня... — заскулила она, с силой зажмуриваясь.       — А где волшебное слово?       А как она говорит «пожалуйста»! Просто музыка для моих ушей.       Нет. Нет, нет, нет...       Да он насиловал меня!       Чёрт побери!       Он тоже так говорил.       А я не он.       Дитер сцепил зубы до хруста.       Всякий раз, приближаясь к психиатрической больнице в Брангбо, он испытывал одно и то же физическое ощущение: горчичный газ, иприт, обжигающий ноздри запах чеснока, горчицы и горелой плоти. Он чувствовал запах смерти, проникающий сквозь резину противогаза и кожу сапог, просачивающийся под гимнастерки и шинели; кислый газ растекался по траншеям 1914–1918 годов и убивал его отца.       — Из его палаты несёт сыростью и испражнениями, а он талдычит о том, что слышит запах горчичного газа.       — Ольфакторная галлюцинация, — спокойно ответила санитарка, подписывая какой-то бланк.       — Как с этим бороться?       — Она безвредна. Для его состояния особенно.       — И всё-таки? — не унимался Дитер.       — У нас нет таких средств, больница давно не финансируется должным образом, мы потребляем...       Дальше он не слушал. Плевать на отца, на его несвязные бредни, на его манию преследования и несгибаемую убеждённость в том, что сквозь обшивку отопительных труб царапаются острые когти иприта. Почему, почему, почему это происходит со мной? Почему запахи вызывают такие отвратительно яркие и живые картины, от которых раскалывается голова?       Надо было разбить этот флакон к чёртовой матери, опустить осколки на несколько футов под землю и обнести это место высоким забором. Ночь в борделе бы не состоялась, если бы от Тины несло этим ёбаным концентратом фимиама, амбры и кедрового дерева, где по тысяче грехов на каждую ноту, а в самом сердце — Польша 1939-го, съеденная огнём синагога Дейхеса и Макс Редлихт, чьи последние слова несколько лет рефреном отдавались в ушах.       — Ти, я...       Я сделал многое. Но такого не сделаю.       Тина не дала ему договорить. Острое колено, что обеспечивало восхитительное трение, опустилось вниз только для того, чтобы в следующую секунду со всей силы врезаться в пах. Из глаз посыпались искры. Тело пронзило раскалённой иглой. Тина отскочила в сторону.       — Больная сука! — вспылил Дитер и ударил кулаком в стену. По костяшкам пальцев разлилась огненная лава, кожа лопнула и залилась кровью. Он сжал бёдра, чтобы унять бьющую набатом боль.       Она всегда поразительно податлива перед тем, как что-нибудь выкинуть. Сначала смех, потом нож. Сперва язык, за ним — зубы. Можно было уже привыкнуть и догадаться, что за изысканной стимуляцией последует предательский удар. Кобра перед броском всегда немного отползает в сторону.       Но боль заземляла. Метастазы воспоминаний остановили наступление. Казимеж рассыпался в труху. Слава... богу?       Дитер оглянулся.       Тина оперлась о перила, сложилась пополам и зажмурилась. Частое дыхание и какой-то странный, мучительный скрип вместо крика, будто напор иприта скользит по трубам. Тина подняла голову, прижимая к ушибленному месту ладонь, а потом замерла. Минута, две, две с половиной. Обернулась и сделала жест рукой, намекая на то, чтобы Дитер подошёл.       — Сделаете так, как я прошу? — спросила она, не глядя на него.       Дитер заметил кровь на её волосах. Удар о стену, содранная кожа, возможно небольшое сотрясение.       — У вас кровь.       — Сделаете?       — Ну?       — У входа в подъезд, между сливной трубой и водопроводным люком, есть слепая зона. Весь периметр затянут этими простынями, сам вход на углу, что закрывает угол обзора справа, а из окон левого крыла здания его не разглядеть. Я побегу туда, вы за мной. Потом вы дадите мне попасть внутрь, но сами останетесь там, где я сказала. Я выйду примерно через пятнадцать минут.       — Что вы задумали?       — Если всё получится, я обязательно расскажу.       — Мисс Аллердейл, дайте я посмотрю, — он потянулся к её кровоточащей ране.       — Штурмбаннфюрер, пожалуйста! — Тина вскрикнула и резко обернулась, перехватывая его запястья. Потом добавила почти шёпотом: — Сделайте, как я прошу.       А после того, как он слабо кивнул, потребовала:       — И верните себе свой строгий гестаповский вид. Это очень важно.       Спустя несколько секунд, тумблер переключился, и лицо Тины исказилось в гримасе страшной боли. В уголках глаз проступили слёзы, а изо рта, как из рога изобилия, посыпалась какая-то бессмыслица:       — Штурмбаннфюрер, я умоляю вас, — взмолилась она, выкручиваясь всем телом, — отпустите меня! Я правда, я... Я ничего не знаю, он обманул меня!       — Кто вас обманул? — злобно прошептал он, наскоро оглядываясь по сторонам.       Плаксивая физиономия не дрогнула, Тина взмолилась ещё пуще прежнего:       — Он обманул, обманул! Я не знаю... Я просто... Он говорил!       Дитеру казалось, что её психика рассыпается прямо на глазах. Как жилые кварталы во время бомбардировок.       Тина тараторила без умолку и предпринимала какие-то вялые попытки освободиться, скорее, больше прижимаясь, чем наоборот. Потом резко прильнула к Дитеру, вешаясь ему на шею, и сразу же отпрыгнула назад. Её голос взлетел на октаву:       — Я не буду с вами спать! Если у меня нет никаких прав в этой стране, это не значит, что вы можете использовать меня в качестве удобной подстилки!       От звона пощёчины тишина разбилась вдребезги. По коже будто прошёлся хлыст. Тина помчалась в сторону условленного места, ловко перепрыгивая через зеркала дождевой воды.       Он нагнал её уже тогда, когда она, стеная, барабанила в чью-то дверь.       — Пожалуйста, — она понизила голос, точно за ней действительно увязалась погоня и любой лишний звук мог выдать её, — помогите мне. Эта тварь из гестапо убьёт меня, Господи.       Дитер сжал губы в тонкую линию. Не пациентка в дурдоме, а актриса погорелого театра.       Тем временем Тина продолжала увещевать кого-то, кто приоткрыл дверь и, стало быть, внимательно её слушал:       — Меня обманули. Я... Я... П-п-простите, пожалуйста. Умоляю, спрячьте меня, он... Он домогается меня. Говорит, если я не скажу, где Клод, то убьёт меня, а я не знаю, где Клод, я видела его всего пару раз, а он обещал мне, он так обещал!       Дитер слабо улыбнулся, подкуривая сигарету. Быстро сообразила.       Дверь в квартиру приоткрылась немного больше, Тина юркнула внутрь и под сенью прохудившегося потолка второго дома на Рю Франсез наконец объявили антракт. Желаемая передышка на грани катастрофы. Он курил и думал о её ране, об очередной зарубке на её теле.       Когда Тина сняла платье, Дитеру открылась карта её жизни.       Бледное полотно кожи, натянутое на хрупкие кости, нещадно рвалось по краям. Шрамы от ножевых и огнестрельных ранений, выцветшие от времени и вспухшие от интенсивности, криво сросшееся ребро, свежая, грязно-фиолетовая с чёрными червоточинами гематома в области таза и мелкие рдяные трещинки от ногтей и зубов.       — Откуда это? — спросил Дитер, целуя глубокий след от ножа на запястье. Шрам был грубый, весь в рубцах. Тоже самое, если бы в холст всадили лезвие.       — Один очень хитрый итальянец раскрыл моё прикрытие. Хотел попасть в лицо, но я вовремя подставила руку.       — Надеюсь, он мёртв.       — Живёт и здравствует. Тебе... противно?       — Глупости. Тебя это ничуть не портит.       Через тринадцать минут Тина появилась на углу правого крыла, поправляя пальто и вытирая лицо от слёз. Как она там оказалась? Из окна, что ли, выпрыгнула? От её прежней неловкости и смятения не осталось и следа. Тумблер, регулирующий эмоции. Громоотвод, направляющий реакции. Как у Ланды. Хорошо, что в этот раз без улыбки.       — Развлекаетесь? — поинтересовался Дитер, придавив сапогом окурок.       — Начинаю, — согласилась она, громко шмыгнув носом. — Когда вы уже научитесь мне доверять, штурмбаннфюрер?       — Когда перестанете мне врать, — беспечно ответил он. — На       Бродвее никогда не выступали?       — Спасибо за комплимент, но это просто моё хобби.       — Узнали что-нибудь?       — Обижаете. Расскажу в машине.       Он коротко кивнул, пересекая двор по прямой, и бросил через плечо:       — На завтрашней премьере будет присутствовать сам Геббельс.       — Кто? — как-то недовольно спросила Тина, а потом спохватилась: — Ах, этот.       — Этот, — надавил Дитер, — министр пропаганды и народного образования.       — У вас это не вызывает диссонанса?       — Разве что совсем немного, — он с силой стиснул зубы, чтобы сохранить хотя бы какое-то подобие самообладания, которое Тина умудрялась выбивать из него, как табуретку из-под ног висельника. — Поработайте над легендой тщательно и без дилетантства. Его не так-то легко обмануть.       — Звучит так, будто вы уже пытались.       Вышагивая вдоль тротуара, Дитер уже искал взглядом удобную стену, куда можно было ударить кулаком, и в этот момент что-то наскочило на мысок его сапога. Котёнок, обнюхивающий его с усердием, которому бы позавидовала целая свора полицейских ищеек, стал последней каплей. Дитер грубо мотнул ногой, отбрасывая котёнка в сторону.       — Блядь. Пошёл вон.       — Вы чудовище! — воскликнула Тина из-за спины. На какое-то блаженное мгновение удалось забыть о её присутствии. Он обернулся, с раздражением наблюдая за тем, как она опустилась на корточки у водосточной трубы и поманила котёнка пальцем.       — Мисс Аллердейл, вы же не всерьёз собираетесь...       — Ого, да их тут много! — с искренним детским восторгом объявила она, купая свою руку в мурчащем водовороте ушей и хвостов.       — Не трогайте их. У этих тварей может быть лишай или ещё что похуже.       Тина выстрелила в него яростным взглядом. Мать Тереза бирмингемская.       — Жду вас в машине. Постарайтесь не притащить туда какую-нибудь заразу, — оповестил Дитер, не желая больше лицезреть эту уличную благотворительность.       Он почти ждал, что она выплюнет что-то вроде «это будет сложно, ведь там уже есть вы», но она смолчала, полностью увлечённая сюсюканьем с облезлыми переносчиками болезней. Настроение её значительно улучшилось. Устраиваясь в салоне автомобиля, Дитер невольно размышлял, что это был за очередной порыв милосердия и связан ли он с её прошлым, когда в 1932-м году ей пришлось какое-то время бродяжничать на улице. Видит ли Тина в этих котятах какой-то переносной образ на саму себя в юности или ей просто очень нравится ему перечить. Когда она прошмыгнула на заднее сиденье и захлопнула дверцу с торжествующим видом и возобновлённым желанием его бесить, Дитер решил: всё вместе.       — У вас хороший удар левой, — он показательно повёл челюстью из стороны в сторону, будто пытался вправить суставы.       — Штурмбаннфюрер, хотите секрет?       — Я в нетерпении.       — Пощёчина была необязательной, — Тина беззаботно пожала плечами. — Это не часть легенды, это моё личное желание.       — Не смогли отказать себе в удовольствии?       — Вы не единственный, кто получает наслаждение от этой работы.       Тина разместилась по левую сторону, запрокидывая голову и как-то странно обнимая себя одной рукой. Она поморщилась и закусила губу, отчего её болезненный вздох стал похож на змеиное шипение.       — Будьте сегодня дома, я пришлю вам врача.       — Зачем?       Он указал на её голову:       — Ваш маленький умненький мозг мне ещё пригодится.       — Значит, относитесь бережнее.       — Всенепременно.       — Мне не нужен никакой врач, штурмбаннфюрер.       — Мисс Аллердейл, этой ночью было весело, но это не значит, что меня интересует ваше мнение, — тоном, не терпящим возражений, парировал он. — Будете отбрыкиваться, я прикажу водителю отвезти вас в больницу прямо сейчас.       Она пробубнила себе под что-то по-английски с чудовищным брумми-акцентом [3], который усложнял Дитеру понимание во время допроса в квартире Лутреля. Тина изо всех сил подавляла акцент, выговаривая букву «о» с натужным скрипом, но сколько бы она ни старалась, слова «порог», «пустота» и «отъебись» выплёвывались из её рта как кровавые сгустки. На этот раз Дитер воспринял её брумми-возмущения за знак капитуляции.       — Выкладывайте, что вы узнали насчёт Лафарга.       — Соседка давно его не видела, но знает, что он всю жизнь работал уборщиком в местных питейных заведениях. Иногда воровал спиртное для её мужа, пока тот не скончался от проводящей язвы, — отчиталась Тина и встретилась с ним взглядом.       — И?       — И! — передразнила она. — Человек ушёл из жизни в страшных мучениях, кровь текла изо всех отверстий. Что нужно сделать?       — Меньше пить.       — Что вам нужно сделать?       Дитер удивлённо вскинул бровь.       — Мне? Сухой закон установить?       — Проявить уважение и отнестись к человеку как к человеку, а не как к цифре в годовом отчёте гестапо. Вот будь вы человеком, как бы вы отреагировали на чужую смерть?       Дитер вздохнул.       — Это... досадно, — проскрипел он. — Достаточно уважения?       — На первый раз хватит. Вы заслужили поощрительный приз: в её квартире осталось несколько пустых бутылок, как она говорит, в память о муже. Очень сентиментальный жест.       Тина выжидательно уставилась на него.       — Что? Опять нужно уважение? — возмутился Дитер.       — Не помешало бы.       — Очень трогательно. Дальше.       — Вокруг горлышка бутылок обёрнута клейкая лента с эмблемой одного легко узнаваемого бара. Бара «Луизиана».       — И где гарантия, что он до сих пор там работает?       — Бутылки всё ещё сильно пахнут алкоголем, на донышках осталось пару свежих глотков. Если бы они стояли там со времён смерти её мужа...       — Получается, Лафарг воровал не только для несчастного усопшего, но и для его сентиментальной вдовы.       — Совсем не сентиментальный жест, обычный бардак и измена.       — Вы расстроены, мисс Аллердейл?       — Чуть-чуть. Лафарг, по всей видимости, ещё и настоящий кобель. Его соседка совсем не удивилась, когда я начала разыгрывать влюблённость.       — Наверное, стоило вас предупредить, что он недавно разменял шестой десяток. Хотя я вас не осуждаю.       Тина засмеялась.       — Что ж, мы наведаемся в «Луизиану» сразу же после того, как разберёмся с Геббельсом и «Великой иллюзией», — заключил Дитер и авторитетно зашелестел подолом плаща.       За запотевшим окном пролетал городской пейзаж, слипшийся в серый влажный ком.       — Так вот как они добывают информацию, — завороженно протянула Тина.       Дитер по долгу службы сталкивался с таким не в первый раз — в толпу разнузданных зевак часто погружали средства сбора информации в виде людей или механизмов. Такие методы были и у гестапо, взять хотя бы «Салон Китти» — любимое из личных изобретений Гейдриха. Комфортабельный отель для избранной клиентуры, набитый микрофонами сверху донизу. Хороший способ собрать разведданные с ничего не подозревающих пьяных офицеров, которые считали, что девушка слушает их по обязанности и такие саморазоблачения не будут иметь никаких последствий. Чем «Луизиана» хуже «Салона Китти»?       Наводка его не удивила. Но захотелось послушать, как вращаются шестерёнки в этой беспокойной светловолосой голове. Принять выпускной экзамен.       — И как же?       — Штурмбаннфюрер, можно я скажу кое-что, что вас может разозлить? — осторожно спросила Тина.       — Впервые спрашиваете, — Дитер облизнул губы. — Я вам что-то в голове пережал?       Она не оценила этот жест. Дитер добавил примирительным тоном:       — Вам всё можно. К сожалению.       — Ваши коллеги — идиоты.       — Я-то думал, вы скажете что-нибудь новенькое. Почему вы так решили, мисс Аллердейл?       — Информаторы «Ублюдков» проникают в высшие круги под видом простых рабочих: бармены, уборщики, механики, — и подслушивают информацию, которой ваши коллеги делятся друг с другом, не оглядываясь на тех, кто может находиться рядом.       Он мысленно поставил ей короткий ряд плюсов: быстрый, живой ум, навыки работы под прикрытием, умение абстрагироваться от подавляющих факторов. Даже её воровским талантам при желании можно задать правильный курс.       — Офицерам не к лицу присматриваться к каждому представителю низшего класса, — спокойно объяснил Дитер. — Мы заняты более важными вещами.       — Мы, представители низшего класса, — она выделила эти слова интонацией, — бываем нечисты на руку. Глупо с нами не считаться.       — И вы не устаёте подтверждать этот факт своим возмутительным поведением.       — Может, ваш водитель тоже не так прост, как кажется на первый взгляд, — она прищурилась, закусила губу и стала похожа на кошку, высматривающую добычу. — Может, он двойной агент?       — Вы ещё скажите, что он ваш соотечественник.       Она бросила водителю несколько случайных фраз на английском, глотая согласные и растягивая гласные под таким неестественным углом, что Дитеру пришлось напрячь слух, чтобы разобрать. Того их разговор не интересовали совершенно: он смотрел прямо перед собой, на его глазах разворачивалась лента пыльной дороги, и единственное, что его заботило — выполненить приказ в установленные сроки и в соответствии с инструкциями.       — Не старайтесь, мисс Аллердейл, он вам не ответит.       — Нужно, чтобы ответил.       Тина пнула ногой спинку водительского сидения. Тот от неожиданности чуть не выпустил руль, Мерседес качнуло вбок.       — Вы что, совсем идиотка? — Дитер схватил её за галстук и рывком притянул к себе. Их лица застыли в считанных миллиметрах друг от друга.       — Не люблю, когда мне отказывают, штурмбаннфюрер. Как и вы, полагаю, — Тина наклонила голову и провела языком по свежей ранке на его губах. Воспалённую плоть кольнуло сладкой болью, и Дитер никогда бы не признался в том, что всю дорогу цеплял место укуса зубами. Даже самому себе.       Механизмы памяти, подживлямые церковной амброзией, заработали вновь. В этот раз Дитер им не противился. Он целовал Тину с жадностью, граничащей с отчаянием, вдыхал полной грудью, в то время как перед глазами в ускоренной съёмке проплывали картины прошлого — будто кто-то остервенело крутил ручку проектора и от трения плёнка рвалась, воспламенялась и плавилась. Он вновь возвышался над процессией в синагоге Дейхеса, солнечный свет всё также бил ему в спину горячей волной, а бессчётное множество напуганных евреев по очереди плевали на брошенный на пол свиток Торы, пока тот не стал прозрачным. Среди согнанных в одну процессию, никогда раньше не стоявших бок о бок людей, ортодоксальные евреи были куда более рациональны, чем все прочие: агностики, либералы, самопровозглашённые европейцы. Во время подготовки эсэсовцам говорили, что либеральный фасад всего лишь тонкая оболочка на еврейской сущности. И когда согнанные в синагогу обладатели коротких причесок и современных одеяний вернутся к вере отцов, отказавшись совершить святотатство, это и будет доказано.       Но все они оплевали свиток — все, кроме Макса Редлиха, преступника, которого никто и никогда не пригласил и не пустил бы в Святую Божницу, если бы только его туда не привёл эсэсовский конвой. Человек, внешний вид которого позволял предполагать, что он без колебаний плюнет на свиток, ведь для него он, с интеллектуальной точки зрения, представлял собой бессмысленный пережиток древних верований, — в этом человеке вскипела кровь и сказала ему, что перед ним лежит священная реликвия его народа [4].       — Я сделал многое, — отчеканил Редлихт, уверенно глядя Дитеру в глаза. — Но такого не сделаю.       Его застрелили первым. За ним по цепочке падали тела всех остальных. С гортанным рёвом фасад синагоги оплавился и стёк вниз, как свеча, догоревшая до фитиля. Стрельчатые окна лопались наружу, из обугленных дыр хлестали водопады живого огня.       Дитер погряз в зыбучих польских песках, чувствуя, как реальность просеивается сквозь пальцы. Он застонал в поцелуй, но этот стон не имел ничего общего с наслаждением. Вцепившись в лацкан из тонкой шерсти, он потянул Тину за собой, и тогда под её пальто что-то брыкнулось и взвизгнуло. Из-под воротника вылезла маленькая ушастая голова и с простестующим мяуканьем всадила когти Дитеру в руку.       — Твою мать! — Дитер отшатнулся, позвонки проехались по выемкам в дверце автомобиля.       Тина рассмеялась, подхватывая котёнка на руки, и поцеловала его в бархатный нос.       — Какого чёрта вы подобрали эту тварь? — выплюнул он, осматривая свою рану.       — Хоть кто-то же должен меня защищать. Вы не доверяете мне настоящее оружие, я нашла кое-что получше.       — Я бы не доверил вам даже водяного пистолетика, — фыркнул Дитер, — потому что вы способны зарядить его серной кислотой.       — Спасибо, штурмбаннфюрер.       — Это был не комплимент.       — Нет, был.       — Ладно, пусть так, — отмахнулся Дитер. — Я предупреждаю вас, мисс Аллердейл, если этот кот испачкает салон автомобиля, я заставлю вас его вылизать.       — Кота или автомобиль?       — Закройте рот.       Он тяжело откинулся на спинку сиденья, пытаясь отдышаться. Боль заземляла. За окном всё также стоял Париж, серый и нечёткий, как копия, снятая с потёртого снимка.       Тина правильно оценила обстановку и поняла, что сейчас самое время заткнуться. Какое-то время ехали молча.       — Расскажите мне, как умер Лутрель, — вдруг переключилась она, усаживая котёнка на колени. Салон заполнило довольное мурлыканье.       Дитер сглотнул. В голове уже выстраивалась череда событий.       До Рю Лористон Пьер Лутрель так и не доехал. Он вскрыл наручники крохотной английской булавкой, что пряталась внутри пояса его безразмерных штанов, и раскусил заранее приготовленную ампулу, проглотив её содержимое вместе с битым стеклом. Поразительная ловкость для окосевшего пьянчуги. Франц от этого чуть на дерьмо не изошёл и заставил рядовых трижды перемывать салон мерседеса, который Лутрель забрызгал кровавой рвотой, и даже когда кожаные сиденья скрипели от чистоты, он всё равно остался недоволен. Угрожал сжечь Мерседес вместе с водителем.       — Это тайна следствия.       — Мне показалось, что я прошла обряд посвящения в эту тайну.       — Вам показалось.       — Нас двое против вас одного, штурмбаннфюрер, — она помахала ему лапкой котёнка. — И мы будем допрашивать вас с особым пристрастием.       Дитер представил, как выбивает ногой дверь автомобиля и выбрасывает Тину на обочину прямо на ходу.       — Семнадцать способов, — процедил он.       — Что?       — Я бы убил вас семнадцатью способами.       — К концу недели добьём до двадцати, — улыбнулась Тина и, взяв котёнка за обе лапки, пропищала: — Пьер Лутрель.       Невольная улыбка приподняла уголки его губ.       — Что вы хотите знать?       — Как он умер?       — Отравился какой-то дрянью.       — Я имею в виду клинические проявления.       — Спросите об этом у гауптштурмфюрера. В салоне его автомобиля даже можно получить пару биологических образцов.       — А если без ругательств? — спросила Тина, видимо, уже хорошо изучившая повадки Вебера. Отчёт он предоставил в самых живописных красках.       Бросив на неё оценивающий взгляд, он наконец сдался:       — Ладно, хорошо. Одышка, судороги, скорее всего — сильная боль. В самый последний момент он, видимо, испугался и попытался самостоятельно вызвать рвоту, но его это не спасло. Если бы он просто выпил содержимое ампулы, у него был бы шанс, но он буквально разгрыз её и осколки, попав в пищевод, просто рассекли его изнутри.       Тина поёжилась. Котёнок недовольно мяукнул — видимо, она случайно что-то ему пережала.       — Есть возможность провести вскрытие?       — Зачем?       — Если мы узнаем, что это за вещество и как его синтезировать, то так же сможем узнать, где его можно достать.       — И вы предлагаете так выйти на «Ублюдков»?       — Попробовать стоит. Я не думаю, что много кто во Франции носит с собой ампулу на случай внештатных ситуаций. Это крайняя мера, а значит и спрос на это вещество небольшой. Что значительно сужает круг.       — А если это вещество закупается в других странах? Или передаётся контрабандой? Или они с самого начала привезли его с собой. Что тогда?       — Тогда это тупик. Но пока что это возможность.       Подумав, она снова спросила:       — Его можно было спасти?       — Понятия не имею, я не врач.       — Вы смогли бы его реанимировать?       — Нет.       — Нет, не смогли бы, или нет, не захотели бы?       — Второе.       — Штурмбаннфюрер, вы смогли бы оказать первую помощь при отравлении?       — В теории, — наконец сдался он. — К чему вы клоните?       — У Прево и Лутреля было средство для самоустранения: револьвер с одной пулей и ампула с ядом, — которые не так-то просто достать обычному гражданскому. Значит, это почерк «Ублюдков». Против выстрела ничего не попишешь, но...       — Но против яда есть шанс, — Дитер смягчился, перехватывая её взгляд. — Вы умница, не так ли?       Конец мысли — о том, что эти французы мрут, как мухи, в самое неподходящее для этого время, — он не озвучил.       Тина смущённо засмеялась и спросила:       — Здесь поблизости есть библиотека?       Дитер ответил без запинки:       — Две. Библиотека Форни в самом конце улицы Понта Мари, какую мы уже проехали, и библиотека Франсуа Миттерана, что через мост Симоны де Бовуар. Что вам там надо?       — Хочу восполнить пробелы в своих знаниях о ядах.       — У меня нет времени, чтобы сопровождать вас.       — Я уверена, что управлюсь и сама. У вас есть хоть какие-то зацепки насчёт того, что это может быть за вещество?       — Это не подпадает под юрисдикцию нашего ведомства.       — Ч-чего?       — Это не наша забота.       — А-а-а, — она кивнула и пробормотала себе под нос: — Почему бы сразу так не сказать.       — Отчёт судмедэксперта, в который мне посчастливилось заглянуть краем глаза, постановил, что это был цианид. Не чистый, а раствор. Совсем как у Агаты Кристи. Будь Вебер чуть умнее, он бы отличил запах горького миндаля. Разузнайте всё, что получится, мисс Аллердейл. И что не получится, тоже разузнайте, — сказал Дитер деловым тоном, а потом обратился к водителю: — Сверни к мосту Симоны де Бовуар.       Когда Мерседес прибыл к месту назначения и водитель оповестил об этом учтивым кивком головы, Дитер снял с рук перчатки и бросил их Тине на колени. Котёнок подскочил и зашипел.       — На улице мороз, фройляйн.       Тина надела перчатки, спрятала котёнка под пальто, убеждаясь, что ему удобно, и придвинулась к Дитеру. Уперлась ему в бок.       — Благодарю, штурмбаннфюрер. Ах да, совсем забыла сказать... — прошептала она, в паузах между словами прихватывая губами мочку его уха. — Ещё раз тронете меня без разрешения, я подрежу тормоза в вашей консервной банке.       И, чмокнув его в щёку, выскочила из машины на тротуар, громко хлопнув дверью.       Дитер утробно рассмеялся.       Осмелела, охамела, угрожает офицеру. И даже в стрессовом состоянии способна оценить риски и разработать план. Она подходит.