xii. thank you for the venom

«Ну что за вечеринка без небольшой трагедии, правда?

Давайте! Погромче! Выпивка в подарок!»

      Кэтрин Шефер, немка по «благостной воле всевышнего» и ирландка по «неутешительному стечению обстоятельств», весь вечер настаивала на том, чтобы её имя произносили на немецкий манер («Катерри́н» или «Катри́на», с обязательным ударением на «и»! Можно «Кэт» или «Кэй», но для вас, рейхсминистр, просто — ваша покорная слуга) и была живым воплощением контрастов. Одетая в персиковые шелка, как подарок, завёрнутый в упаковку и перевязанный бантом, она двигалась по залу с азартом хищницы, охочей до высоких чинов, и звенела пустыми разговорами, точно бокал, по которому постучали ложкой. Её шутки навевали скуку. Улыбки, оформленные острым оскалом, приветливо плевали в лица. А под мягкими шелками пряталась бомба, детонацию которой Дитер пытался оттянуть во времени уже больше часа. Ему не в первый раз приходилось оказываться в толпе хохочущих, подвыпивших дураков, нарезающих хороводы вокруг взрывного устройства, но в этот раз он хотя бы сам не был в их числе, а значит вероятность того, что сегодня пол содрогнётся, а большинство гостей покинут премьеру по частям, оптимистично стремилась к нулю. Хороший прогноз, учитывая, что теперь рядом не было Рихтера, который мог бы вовремя дёрнуть его за воротник.       Кэтрин распространяла своё радушие в умеренных дозах. Когда ей надоедал разговор, она переключалась на жалобный вой, и её густо припудренный носик морщился на тарталетку с икрой или количество пузырьков, населявших порцию шампанского. Официантам доставалось больше всех: закуски слишком жёсткие, в рыбе — много костей, апельсиновое мороженое горчит на языке, сыр для фондю воняет, как постели в мужской казарме, а паштет из утиной печени пресный, точно драмы Бирх-Пфейфер, без необходимой сливочной текстуры и сладости маринованного лука, совсем не schmilzt auf der Zungе как в «Кулинарии Святого Петра» в австрийском Зальцбурге, а вы как считаете, герр штурмшарфюрер, какой восхитительный провал для страны, где даже во время любовных утех говорят о еде!       Белый свет высветил её лицо до анемичного состояния. Скулы горели лихорадочным косметическим румянцем, как синяки, оставленные нерадивым любовником, что одинаково любил приложиться и к бутылке, и к чьей-то нежной щеке. Но Дитер знал, что настоящие синяки были чуть ниже, под дважды обернутым вокруг шеи шарфом — иногда Кэтрин незаметно поправляла эту удавку из китайского шёлка, чтобы та не раскрыла её кровавых секретов, ведь тогда бы пришлось придумывать этим синякам происхождение, а Кэтрин, по легенде, не имела мужа, какому могла бы изменять, и была дамой «свободного полёта, открытой для всех удовольствий, которые предлагает жизнь». В отличие от фрау Фельдман, удовольствиям которой не могли помешать ни синяки, ни наличие высокопоставленного супруга, ни даже лавина, если бы та вдруг решила обрушиться где-нибудь здесь, в самом центре Парижа, и размазать всё живое по бугристым обочинам ветхозаветной Рю де Эколь.       Как-то раз Дитер, заглянув в один из мюнхенских баров с инспекцией, застал компанию солдат за разглядыванием какой-то диковинной куклы, привезённой из СССР в качестве военного трофея. Солдаты сгрудились вокруг центрального стола и с сомнением наблюдали за тем, как один из них, коренастый, как дуб, штабс-вахмистр, крутит и ломает куклу напополам.       — Ты всё раздеребанил, Кранц, чёрт тебя дери, — выплюнул тощий, как скелет, гаупт-фельдфебель и затянулся сигаретой с такой горечью, будто его сердце треснуло вместе с этой деревяшкой. — Молодец.       — Да погоди ты, — отмахнулся Кранц и извлёк из «обломков» точно такую же куклу, только поменьше. — В этом весь финт, она и должна ломаться.       — Во дела, — присвиснул кто-то.       — Странная вещица, — полетело вдогонку.       — Хуйня какая-то. Нелегко, наверное, русским Иванам живётся с такими-то игрушками, — заключил Скелет.       — Так говоришь, будто у нас игрушки нормальные. Взять садовых гномов. У моих соседей в Брауншвейге была парочка таких, стояли прямо посреди яблоневого сада, — с умным видом прогнусавил унтер-офицер с фиолетовым, похожим на спелую сливу, носом. — Ублюдки ёбаные, страху не оберёшься.       — Жуть какая.       — Ты об этом не понаслышке знаешь, а, Оскар? — усмехнулся Скелет, даже не глянув на него. — Поди по молодняку яблоки у соседей по ночам поджирал.       — Вот после этого гнома и перестал, — фыркнул Оскар. — Чуть не обосрался, когда этот урод из темноты выглянул.       — Ставлю пфенниг, что таки обосрался.       — Да иди ты на хуй!       — Садовые гномы это не игрушки, а предмет декора.       — Срал я на такой декор, — обронил Оскар и сцепил зубы, когда понял, как неудачно выбрал фразу. Скелет снисходительно похлопал его по плечу.       — Говорят, русские расписывают их вручную. Матрёшки называются или хуй знает, — с достоинством провозгласил Кранц и провернул ту же махинацию несколько раз, пока разрисованные куклы не выстроились перед ним в шеренгу. В беседе участия он не принимал и понятия не имел, что такое эти садовые гномы, причём тут яблоневый сад и кто там где и когда обосрался. Он только вертел матрёшку в мозолистых ладонях, подставляя её бока под тусклый свет, и всё нахваливал, будто готовил на продажу. Купить бы это, конечно, никто не осмелился. Не только потому, что деньги у солдат не задерживались, а и потому, что матрёшка, тем более такая уродливая, была последним, что было нужно на войне. Ушла бы за два ещё тёплых окурка.       — М-м-м, — протянули несколько солдат, оглядываясь в поисках хорошенькой круглолицей официанточки. Кукла потеряла своё очарование уже после второй порции шнапса. Вскорости расписные половинки сгодились за стаканы и к полуночи, под тяжестью тяжёлых армейских сапог, пустившихся в пляс, превратились в гору красных и зелёных щепок. Дитер не стал разгонять хмельную компанию, позволив им насладиться парой часов гражданской жизни, и лишь изредка бросал в их сторону взгляды и наблюдал за дальнейшей судьбой русской куклы. Он и сам не знал, почему этот эпизод застрял в памяти. Возможно потому, что для большей части собравшихся в тот вечер в баре это был последний кутёж (например, для Кранца, который через неделю после этого попал под артиллерийский обстрел), а сентиментальности у Дитера сохранилось больше, чем могло бы уместиться в пределах гестаповской формы.       Но зато он точно знал, почему это сейчас вспомнилось. Матрёшка — вот на кого была похожа Кэтрин. Броская, расписанная широкими акриловыми мазками кукла с красными кругами на щеках. Красивая снаружи и звенящая маленькими копиями внутри. Сломай её напополам — выскочит новая, а потом ещё и ещё, и так до бесконечности, пока не удастся добраться до самого сердца. Но даже там, скорее всего, окажется пустота, густая и вязкая, способная вылепить из себя нового человека.       — Не выдумывайте себе слишком сложную биографию, в деталях легко запутаться, а именно на это обычно делают ставку, — объяснял он Тине лекторским тоном, будто наставлял курсанта перед его первым испытанием тела и духа. — И не затрагивайте детские годы, в них запутаться ещё легче.       Тина внимательно слушала, вперив пустой взгляд в лобовое стекло. Наверное, если бы всё вокруг стихло до той неподвижной тишины, в которой даже пыль была слишком шумной, ему удалось бы расслышать хрупкое царапанье перьевой ручки, ведущей конспект на поверхности коры головного мозга. Маленькие садовые гномы, населявшие её голову, принялись ткать новое полотно из лоскутов старого.       Накануне Тина снабдила его информацией о свойствах растворов на основе цианида и способах нейтрализации активного вещества, ужатых до небольшого клочка бумаги. Дитер прочёл несколько раз, текст устроился между уже знакомых сведений, как книга в полупустом библиотечном отделе, и сгорел от крохотного огонька на кончике сигареты. На деревянный мост доверия, сделанный из хлипких досок, легли несколько железных скоб. Это не сделало мост устойчивее, но так его, по крайней мере, не разрушит первым порывом ветра.       Их беседа на заднем сидении «Мерседеса» впервые прошла без взаимных оскорблений и поцелуев, что каким-то образом стали обязательной частью дневного распорядка. Тина выкладывала подробности личности Кэтрин фон Кнохен, а Дитер пытался делать несколько дел одновременно: слушать, кивать головой и думать о том, с какой целью Ланда пошёл на этот неоправданный риск. Мелькать в поле зрения Геббельса Тине было совсем необязательно. Более того — очень опасно. Смертельным был даже не лишний шаг, а один неосторожный вздох: покачнётся и не заметит, как угодила в самый очаг, а он, само собой, вместе с ней. Для того, чтобы понять мотивы Ланды, нужно было обладать точно таким же набором профессиональных качеств, вывихнутых под давлением его извращённых желаний, и Дитер, к счастью или к сожалению, такими похвастаться не мог. Всё, что у него было — свои собственные навыки, не вывихнутые, как у Ланды, но изогнутые под странным углом, где ютилось одно большое, чёрное и колючее желание мести. Навыки, месть и Тина. Бросив быстрый взгляд на её дрожащие руки в высоких шёлковых перчатках, Дитер понял, что она не только его инструмент, но и его ответственность. Во всяком случае, сегодня. И он принялся за работу.       Дитер нещадно перечеркнул сценарий, жирным почерком внося поверх свои правки. Фамилию нужно сменить, чтобы избежать отсылок к-тому-самому-Кнохену, а также — убрать приставку «фон», чтобы не провоцировать вопросы об аристократических привычках, в каких вы, мисс Аллердейл, при всех ваших талантах к сочинительству, не знаете ничего, кроме того, что пишут в изобличающей беллетристике. «Шефер» подойдёт. За объектами с такой фамилией репутации не водилось или, по крайней мере, я таких не знаю. Уберите головной убор и откройте лицо, чтобы не создавать впечатление, что вы что-то скрываете. «Двойное» происхождение — удачный ход, оправдает знание немецкого, выученного якобы под влиянием отца, и британский акцент, ставший проклятием матери. Линия поведения также выбрана правильно: будьте в центре внимания и начинайте диалог самостоятельно (недотроги, мнущиеся в углу, выглядят подозрительно), но не переусердствуйте с обаянием, не допускайте тех же ошибок, что и ваша подружка-актриса. Не будьте чересчур милой — у нас нет времени отбиваться от ваших поклонников. Но и не грубите, ведь бесконечно прощать ваше хамство никто, кроме меня, не станет. Делайте упор на знакомствах из Ирландии — так не удастся отследить ваши связи. И, ради бога, не пейте много и не ввязывайтесь в драку: вы, как человек, стремящийся отмыться от происхождения, должны сторониться стереотипов.       Так продолжалось до тех пор, пока снежная хмарь не очертила бегущую строку на фасаде «Le Gamaar», и водитель не ударил по тормозам. Дитер покинул темный туннель «Мерседеса» первым и открыл Тине дверь с другой стороны. Ведь только британские шпионы могут вываливаться на тротуар, как те самые ирландские забулдыги, что бьют стаканы об головы и берут друг друга на слабо. Утонченные леди, вроде Кэтрин, простите, Каттерин Шефер, что удостоились чести быть приглашенными на премьеру фильма Хансена, ступают на мощёную дорожку только с правой ноги и в сопровождении джентльмена.       Декабрьская метель вилась вокруг мягкой батистовой тюлью. Какая-то дама у входа, разодетая в бордовый и золотой, пищала в ухо своему кавалеру о том, что снег похож на сахарную пудру, какой до введения эрзацев и продуктовых карточек посыпали шоколадные круассаны в кафе на Рю Муфтар, а кавалер, тучный и обрюзгший офицер СС, на чьей форме шатались пуговицы, отвечал ей угловатым безразличием. На другой стороне улицы дети в тонких флисовых куртках ловили языками снежинки. Дитер готов был поспорить, что чувствовали они себя намного счастливее, чем те, у кого были деньги на тёплую зимнюю одежду и шоколад без сои. Тина просунула руку в сгиб его локтя и, пока они шли, тихо сказала:       — Вы только не бросайте меня насовсем. В многообразии красивых женщин легко потеряться.       — Не стоит беспокоиться, фройляйн Шефер, — Дитер прижал её руку поближе. — Обещаю, что буду смотреть только на вас.       Она усмехнулась и поцеловала его в щёку, обдав пудровым облаком:       — Спасибо, штурмбаннфюрер.       Внезапный нежный жест слегка пошатнул его равновесие, и Дитер скрыл это, бросив на Тину насмешливый взгляд:       — Вы всегда целуете туда же, куда и бьёте?       — Стараюсь держать баланс, — Тина пожала плечами.       Дитер мягко сбросил её руку и открыл перед ней дверь, наклоняясь достаточно, чтобы пощекотать ухо горячим намёком:       — В таком случае, жду от вас роскошный минет.       Обволакивая слова в шутливые обертона, добавил:       — В целях поддержания баланса, само собой. Обещаю, что не буду получать от этого удовольствия.       Хотелось пощекотать нервы об острые края, какие появлялись каждый раз, когда она смущалась и ощетинивалась, но смущение не было прописано в истории Каттерин Шефер. Тина опробовала на нём свою новую роль: оскалилась и игриво зарычала, — и это не просто пощекотало нервы, а запустило реакцию, которую Дитер тут же сглотнул.       — Сигнал? — сухо уточнил он.       — Помню, — она подмигнула и вошла в вестибюль, вульгарно виляя бёдрами и поправляя манто точно также, как и бордово-золотая дамочка на входе. Разноцветные воды сомкнулись за ней, и с тех пор Дитер держался на расстоянии, вслушиваясь в тиканье бомбы. Пока бомба не начнёт обратный отсчёт, приближаться он не собирался. Хватит и того, что их видели вместе на входе. Более тесный контакт породит волну слухов и шуточек о его статусе убеждённого холостяка.       Геббельса Тина прошла довольно быстро — её представил приземистый и неуклюжий штурмшарфюрер Тофффель с фуражкой, съехавшей набекрень, — и с тех пор они обходили друг друга по очень широкой дуге. Рейхсминистр не нашёл в Кэтрин ничего ни интересного, ни подозрительного. Получив отведённую ему порцию лизоблюдства, Йозеф с сытым удовольствием облизнул губы и ушёл собирать дань с других гостей. Тина затесалась в небольшой круг офицеров и, когда к ней обращались, с умным видом качала головой. Представление двинулось по отлаженной траектории: разговор, преувеличенный смех, россыпь двусмысленных взглядов, пара глотков игристого и «даже мой любимый дядя Густав, упокой господь его грешную душу, перед смертью выглядел свежее, чем эта зелень!».       — Ах, да, эта вялая зелень... — вторил ей штурмшарфюрер с лёгкой усмешкой, разглядывая свою тарелку. Он, видимо, так крепко попался на шеферовский крючок, что отыскал бы там даже каких-нибудь мадагаскарских муравьёв, если бы она их упомянула. — Такое впечатление, что её собирали ещё до войны.       Разговор свернул на удобную тропу, поэтому Дитеру даже не приходилось напрягать слух. Еврейский вопрос всегда обсуждали громко и беззастенчиво. Один из мужчин, группенфюрер Кюртен, чьё широкое загорелое лицо почти слилось с коричневым одностроем, ухмыльнулся и наклонился к Тине:       — Ну что вы хотите от этой зелени, фройляйн? Наверняка евреи везли её до Парижа и растянули свой путь как могли, чтобы взять двойную плату за доставку.       Его слова вызвали смешки в их тесном кругу, но смех был неестественным. Кто-то смеялся просто из вежливости.       — Или, может, они её сначала сами пожевали, чтобы нам не пришлось напрягать челюсть! — добавил он с самодовольной ухмылкой.       Тина деланно рассмеялась, широко распяливая рот, и стала похожей на ворону:       — Как это благородно с их стороны!       Она стоически выдержала около пятнадцати минут этой шарады. Ни один мускул на её анемичном лице не выдавал праведной злости человека, что посвятил несколько лет жизни противостоянию антисемитской политике сэра Освальда Мосли. Поддакивания и смех сменились гримасами, которые веселили офицеров. Тина стала кривляющимся украшением, которое уже не потягивало игристое, а опустошало бокалы быстрее, чем их успевали обновлять.       Тиканье бомбы стало громче и пронзило виски. Дитер отставил свой бокал в сторону и в долю секунды оказался рядом с ней, по-хозяйски обняв её за талию и распластав пальцы на её бедре.       — Фройляйн Шефер, мне только что доложили печальную весть. Боюсь, ваша сестра...       — О Боже правый! Моя дорогая Лили! — воскликнула она слишком живо. Это, похоже, было ему назло. Дитер едва удержался от предупредительного щипка, чтобы заткнулась.       Он развернул Тину спиной к офицерам и, бросив им пару околичностей, повёл её к уединённому столику в углу. Нежный шёлк платья мешал закрепить захват.       — Вы сегодня превзошли саму себя, мисс Аллердейл, — прошептал он с натиском. — Но последний экзерсис явно был лишним.       — Вас повысили до критика в моё отсутствие? — съязвила Тина, вальяжно подцепляя с подноса бокал.       — Скорее, меня понизили до рядового охранника в вашем присутствии.       — Меня не нужно охранять, штурмбаннфюрер.       — А я охраняю не вас, а других — от вас, — с раздражением сказал он и отобрал у неё бокал. — И приведите себя в порядок. У нас нет времени...       — Я помню. У нас ни на что нет времени, кроме оскорблений и ненависти, — огрызнулась Тина, вырывая у него из рук свой бокал.       Дитер наклонился и влил ей в уши медоточивый шёпот:       — Не можете выдержать лёгкий натиск противоположных идеалов? Я был о вас лучшего мнения, мисс Аллердейл. Что за шпион с таким нежным сердцем?       Она зыркнула на него и перешла в наступление:       — Может это вы не так хорош, как думаете?       — Меня обучали дисциплине и навыкам оперативной работы, а не танцам с бубном.       — Что за оперативник с таким твёрдым лбом? — она игриво надула губы и покачала головой.       — В вашем послужном списке есть хоть одно дело, которое вы не провалили?       — А в вашем?       — Предостаточно. Но только в тех, где я работал один.       — Ошибаетесь. Только что мы с вами провернули одно очень важное дело. Вместе.       — О чём вы...       — Сыграли натуральную сцену ревности, — Тина обернулась и бросила извиняющийся взгляд в сторону своих бывших собеседников. С таким же лицом она приветствовала Диану Лутрель, когда изображала из себя супругу французского промышленника средней руки — простите, мол, великодушно, он не злой, а просто немного капризный. Кюртен улыбнулся и кивнул. Тофффель пожал плечами.       — Вы... — зал, переполненный людьми, пошёл красными пятнами. Дитер зажмурился, сцепил зубы и рывком втянул воздух. Досчитал до пяти, медленно выдохнул и распахнул глаза. — Маленькая дрянь.       Он обменялся с Тиной бокалами, всучив ей в руки пустой, и отрешённо сказал:       — Хватит пить. Примерно через двадцать минут позовут на просмотр, а сейчас стойте рядом и молчите.       — Это будет подозрительно, не думаете, штурмбаннфюрер? — шепнула она ему на ухо. — Мой ревнивый любовник ворует моё внимание у этих уважаемых людей, а потом молчит, как сыч. Штурмшарфюрер уже забыл обо мне, а вот оберфюрер возможно, заподозрит, что вы обдумываете девятнадцатый способ моего убийства.       — Двадцать первый, — поправил её Дитер. — И он не оберфюрер, а группенфюрер, — он перехватил её взгляд и подмигнул: — Прямо как Фельдман. Забыли?       Тина закатила глаза и улыбнулась:       — Вы что, будете попрекать меня этим всю жизнь?       Он ухмыльнулся и кивнул:       — Конечно буду.       — Я подслушала это звание в очереди. Понятия не имею, как их всех различать.       — Если уж выдумываете себе мужей из СС, потрудитесь изучить знаки различия.       — Как раз хотела заняться этим сегодня, но, как видите, нашлись дела поважнее, — её слегка повело вбок, и Тина оперлась на Дитера, двумя обхватив его предплечье для надёжности. — Раз уж у нас у нас есть двадцать минут свободного времени и нам нужно создать видимость диалога...       — Предлагаете сыграть в учителя и ученицу, фройляйн Шефер?       — В переводе на ваш язык: да, предлагаю. Это ведь безопасная тема?       — С вами ничего не может быть безопасным, — вздохнул он и зацепился взглядом за зеркальную мозаику, украшавшую стену справа.       Силуэты гостей двоились в прямоугольных плитках. Интерьер дробили жёсткие линии. Немногим выше, там, где широкая лестница переходила в балкон, очерченный узкой балюстрадой, сновали официанты с бесстрастными восковыми лицами и предлагали гостям жидкое золото со вкусом карамели и имбиря. На стенах алели флаги. В центре балюстрады зиял массивными формами золотой орёл, распятый на кровавых гардинах. И во всём этом Зазеркалье, расколотом на чёрно-белые и красно-золотые секции, стоял, как вбитый клин, выглаженный по швам и вытянутый по струнке человек, втиснутый в форму цвета фельдграу. Ланда, изящно зажав между пальцев ножку бокала, обозревал толпу с высоты.       Дитер заскрипел зубами.       — Не смотрите наверх, — проговорил он в сторону и почувствовал, как хватка Тины на его предплечье усилилась.       — Это он, да?       — Блестит, как новая копейка. Старается быть в вашем вкусе.       — Он не был в моём вкусе даже тогда, когда был без седины и с двумя глазами.       Дитер сжал губы, чтобы не засмеяться, но всё же чем-то выдал себя, потому что Тина тут же сказала:       — Вы сейчас похожи на нашкодившего мальчишку, который нисколько не раскаивается в своих проступках.       И добавила заговорщическим шёпотом:       — Мне очень нравится.       Он почувствовал, как вспыхнули его щёки, и огляделся, чтобы убедиться, что никто этого не услышал. Прочистив горло, сказал будто в продолжение диалога:       — Для начала, фройляйн Шефер, вам нужно запомнить, что все звания СС можно условно поделить на три состава: рядовой, офицерский и генеральский. Герр Тоффель застрял где-то на пересчении первых и вторых: штурмшарфюреры обычно выполняют офицерские обязанности, но по каким-либо причинам не могут получить чин. Группенфюрер же Кюртен целиком и полностью принадлежит третьей категории. Вы уже во второй раз замахнулись на генерала. Говоря откровенно, меньшего я от вас и не ждал.       Они начали медленно двигаться по залу, прокладывая себе дорогу через цветной водоворот, чтобы не выглядеть так, будто находятся в сговоре или выясняют друг с другом отношения. Дитер наводил невидимую указку на встречных офицеров, что хватались за животы от громоподобного хохота, и вполголоса объяснял, что в контексте знаков различия офицерский состав отличается от рядового серебристым кантом, каким оторочены петлицы, а генеральский от офицерского — золотистым сутажным шнуром, сплетённым в замысловатый рисунок по всей поверхности погонов.       — Этот рисунок принято называть «гусеницей», — объяснил Дитер и дёрнул плечом, на котором сверкал точно такой же узор, только серебристый.       — А у этих молний тоже есть название? — она провела подушечкой большого пальца по его правой петлице.       — Это руны Совило. Мы называем их «зиг», то бишь «победа».       — Отсюда и «Зиг Хайль»?       — Совершенно верно.       — Прости, Господи, мою душу грешную, — вздохнула Тина и отвела взгляд. Её неудовольствие впечаталось в лицо поверх косметического румянца. — Давайте дальше. Вон тот.       Она кивнула на худосочного гауптштурмфюрера, что задумчиво изучал выбор закусок через плечо миниатюрной фройляйн. Вокруг её ушей вились золотые лианы, увенчанный тяжёлыми гроздьями бриллиантов.       — С ним всё просто. Три звезды на петлице, то же плетение сутажного шнура на погонах. Гауптштурмфюрер.       — Как Вебер?       — Как трезвый Вебер, — хмыкнул Дитер и искоса засмотрелся на то, как Тина, сдерживая смех, коснулась губ кончиками пальцев.       Продолжил:       — На петлицах офицеров в основном встречаются именно звёзды. У унтерштурмфюреров их две, у гауптштурмфюреров — три, а у...       — А у вас четыре. То есть вы аккурат на порядок выше Вебера, — выпалила Тина, её глаза триумфально блеснули.       — Не торопитесь недооценивать его, — добродушно улыбнулся Дитер. — Будь он сослан в Вермахт, мог бы командовать внушительной стрелковой ротой или артиллерийской батареей из... — он прищурился, пытаясь вспомнить точную цифру, — трёх или четырёх, я точно не помню, орудий и около двух сотен солдат.       — А кем в Вермахте могли бы командовать вы, штурмбаннфюрер?       — Кем-то чуть более существенным, это же логично, — уклончиво ответил он.       Теперь они оба выглядели как нашкодившие школьники, вытесняющие короткие смешки через плотно сжатые губы, и Дитер заметил, что слегка наклоняется к Тине, чтобы получше расслышать очередное «а зачем?», «а почему?», «а почему бы не...» и наградить её снисходительной улыбкой. Его ладонь скользила по изгибу её талии. Пальцы погружались в мягкий соболиный мех, обвивающий её плечи и спину.       — А это ещё что за хрен с горы? — спросила Тина шёпотом, сладким от шампанского в её дыхании.       Дитер проследил за её взглядом и напоролся на пухлое мальчишеское лицо с мелкими, как оливки, поросячьими глазками, которые скоро будут наблюдать за прохожими с каждой киноафиши в городе. Фредерик Цоллер семенил за Геббельсом, куда бы тот ни пошёл, и с жадностью вдыхал каждое обещание о том, что на премьеру «Гордости нации» соберётся на порядок больше уважаемых гостей, чем на сегодняшнюю «Великую иллюзию». О железный крест, прибитый к его груди, преломлялся свет. Фредерик будто специально выпирал грудь вперёд, чтобы все с расстояния могли увидеть, какой он молодец.       — Наша новая кинозвезда, — Дитер пожал плечами. — И, по совместительству, герой войны. По мотивам его подвига недавно сняли фильм с ним же в главной роли.       — Что за подвиг?       — Застрелил трёхсот американских солдат.       — Что, сам?       — Дайте мне удобную позицию и неограниченный запас патронов, я и тысячу смог бы застрелить.       — И на экране смотрелись бы куда лучше, — Тина деловито смахнула с его плеча пылинку. — И я дала бы вам не только патроны, но и своё сердце.       — Завязывали бы вы пить, а то так скоро в любви мне признаетесь, — Дитер усмехнулся и слегка толкнул её бедром. — Не отвлекайтесь на сплетни, фройляйн Шефер. Обратите внимание на погоны.       — Они... пустые?       — Они не пустые, они чисто чёрные. И кант не серебристый, а белый. Рядовой.       И как только она прищурилась, чтобы рассмотреть, сзади раздался восторженный возглас:       — Штурмбаннфюрер Хельштром! Прошу меня извинить, принял вас и вашу спутницу за чету Мейерхольдов. Уж больно похожи со спины. Бывают же совпадения!       Они отпрыгнули друг от друга, будто их застали за чем-то неприличным. Дитер отдал честь и мысленно проклял себя за то, что не заметил того момента, когда Ланда подобрался к ним вплотную. «Чета Мейерхольдов», герр Йенс и фрау Клаудия, скандально известные своим пристрастием к шибари — японскому искусству ограничения подвижности во время секса. Клаудия неоднократно выступала в суде, в красках описывая, как Йенс подвешивал её под потолком головой вниз, но шрамы от верёвок почему-то обнаружии не у неё, а у него. Ланда явно выбрал это сравнение не просто потому, что оно первым пришло ему на ум. Скотина.       — Не представите меня очаровательной фройляйн? — он чуть наклонился вперёд.       — Каттерин Шефер, штандартенфюрер, — нехотя процедила Тина, её рот изогнулся презрительной дугой.       — Ох, фройляйн Шефер, как я мог! — затараторил Ганс, перемещая мускулы на своём лице в эмоцию чистого раскаяния. — Ваша новая причёска, округлившая ваше прекрасное личико, совсем сбила меня с толку и позволила мне неосторожность принять вас за другую персону!       — За кого вы меня только не приняли, штандартенфюрер, — Тина заправила за ухо локон и протянула руку, будто подношение уличному бродяге, но он проигнорировал этот жест и сделал шаг вперёд, чтобы расцеловать её в знак приветствия. Тина несколько раз поцеловала воздух с двух сторон от головы Ганса и сразу же отступила назад, словно её отбросило, как прокажённую от святого распятия. Она вскинула подбородок и дёрнула за невидимые ниточки, растягивая губы в улыбке.       — Надо же, как быстро течёт время, — сказал Ганс, вздыхая, чтобы протолкнуть вниз по горлу фальшивую ностальгию. — Я как сейчас помню как на этом же месте стояла ваша тётушка...       Он беспомощно щёлкнул пальцами, и Тина добавила:       — Ингрид.       — Да, точно! — просиял он. — Ингрид. Роскошная молодая женщина с умом острым, как лезвие бритвы. Когда я бывал на её званых ужинах, она всегда готовила свой фирменный... — Ганс наклонился и приоткрыл рот, поощряя Тину врать дальше.       — Шварцвальдский торт, штандартенфюрер.       — Ох, она та ещё сладкоежка! Как она себя чувствует?       — Скончалась от сахарного диабета, — Тина улыбнулась шире и безмятежно захлопала ресницами.       — Право, какая жалость, — процедил он, не прекращая скалиться.       Разговор продолжался, нить выдумки разматывалась всё дальше, и Ганс как терпеливый наставник, следил за тем, чтобы та не сбилась в узлы.       Ланда с его оголтелым весельем, мелодичным перезвоном интонаций и чересчур активной жестикуляцией походил на насильника примерно так же, как швардсвальдский торт покойной тётушки Ингрид — на паштет из утиной печени из «Кулинарии Святого Петра». Но Дитер был уверен, что хотя бы в этом Тина не соврала — достаточно было беглого анализа её досье. Кроме Картрайта там не было упоминаний о других мужчинах, по крайней мере в контексте романтических связей. Мужчин там, по правде, было предостаточно, но возле каждого имени были пометки о статусе. «Союзник», «противник», «связной», «организатор», «пособник» и так далее — приблизительно так Дитер расшифровал странные символы, которыми Ланда вдоль и поперёк расчертил бумаги. Многие из упомянутых там лиц не имели к Тине прямого отношения и были связаны с бандой «Острые козырьки», куда она затесалась где-то между 1933 и 1934 годами. За десять лет после Картрайта ни одной подтверждённой продолжительной связи с мужчинами или женщинами. Недостаток улик? Увлечение случайными контактами? Травма, препятствующая установке более тесных отношений?       Информаторы Ланды были опытными, раз умудрились снабдить его таким количеством деталей, поэтому едва ли смогли бы упустить из внимания какие-либо намеки на то, что Тина взаимодействовала с кем-то достаточно долго, чтобы это натолкнуло на мысли.       Случайные контакты — более жизнеспособная версия, учитывая её образ жизни и род деятельности. Но судя по тому, что даже в обыкновенном борделе она не доверяла купленному мальчишке настолько, чтобы лечь с ним в постель без оружия, такие отношения были ей тоже не очень удобны.       Вероятность полного отсутствия личной жизни Дитер не рассматривал. Тина не равнодушна к проявлениям близости, что было видно и по её реакциям, и по её словам.       Сэр Освальд Мосли — молодой, энергичный патриот, ладный оратор, довольно хорош собой.       Его зовут Вильгельм. Он, кстати, самый красивый из здешних. А как он танцует...       Да, точно он! Только вы, штурмбаннфюрер, гораздо симпатичнее.       Остаётся последнее. Травма. Травма, которая пришлась как раз на стыке первой смерти Картрайта и её знакомства с Ландой. Та, что вынуждала её мышцы натягиваться, как тетива, и тонко звенеть каждый раз, когда до неё дотрагиваются. Та, что запускала защитные механизмы в момент вторжения в её личное пространство. Дитер видел многих женщин, защищающих себя от навязчивых ухаживаний, они плакали, кричали, умоляли или потворствовали, чтобы это побыстрее закончилось. Но мало кто из них лез в драку с нацистами или превращался в камень с острыми краями, об какие можно было распороть даже мышечное волокно.       Ганс, наконец напитавшись враньём, как огромный подкожный клещ, кивнул и двинулся дальше. Всего несколько минут его присутствия отравили всё, над чем они работали весь вечер. Дитер придавил свой дискомфорт глотком шампанского и стало ещё хуже. Тина уже не искала опоры на его предплечье. Взгляд прояснился и отяжелел.       — Вы будто протрезвели, — едко заметил он.       — Я не так много выпила, — ответила она, заглядывая внутрь пустого бокала. Её голос звучал пусто и незаинтересованно; куда и подевалась та живость и любознательность.       — Или слишком хорошо играете. Скажите, в борделе вы тоже притворялись?       — Нет. Иначе не затащила бы вас в постель. Или затащила, но штопор бы не выбросила.       Дитер ухмыльнулся:       — Когда в следующий раз я захочу вас трахнуть, я вас свяжу. Так что хоть арсенал с собой возьмите — не поможет.       Хренов Ланда, хреновы Мейерхольды. Теперь только и мыслей было, что об этих вёрёвках и бандажах.       Тина резко повернула голову. Дитера стегануло ярко-зелёным кнутом, что с треском распорол полотно воздуха. Он много раз смотрел ей в глаза, но только сейчас понял, какого они были цвета — зелёные, с редкими жёлтыми пятнышками по краям радужки, как сочная июньская зелень, позолоченная солнечной пылью.       — Какой же вы подонок, штурмбаннфюрер.       Бокал прокрутился между её пальцев, будто кинжал, обнажённый для драки, и громко приземлился на бронзовый поднос. На ум пришёл нож, угодивший в плечо в тот первый вечер в «Луизиане» — тогда Тина не крутила лезвие между пальцами, не имея достаточно ресурса для такого трюка, но трюк точно был оттуда, из бирмингемских трущоб, где разменной монетой служили ловкость рук и быстрые решения.       Тина нервно поправила манто и чеканным шагом направилась к воронке, образовавшейся в центре разноцветных вод.       Цветной водоворот втянул и его — рано или поздно это должно было случиться. Сегодня и так удалось поставить рекорд: полтора часа, проведенные за герметичными стеклянными стенками, об которые знакомые незнакомцы бились головами, кулаками и другими конечностями, царапали ногтями, обжигали пунктиром взглядов, пока те, наконец, не поддались.       Тина стояла около пирамиды из бокалов шампанского прямая, как спица, и бесстрастная, как надгробный памятник. Язвительная приветливость Каттерин Шефер облетела с неё, словно шелуха. Платье повисло, скрыв под собой любой намёк на женскую фигуру. Минута, две, три и к ней прибилась широкая улыбка с кровоточащими от натуги уголками губ. Ланда настиг её снова. Дитер хотел отвернуться, но не мог заставить себя не смотреть.       Они уже не лебезили. Нить лжи лопнула и была отброшена за ненадобностью, как те самые чёрные чулки с позолоченными пряжками и кружевной окантовкой. Ганс, пусть и не терял своего напускного очарования, был сосредоточен и спрашивал, по всей видимости, о чём-то, что занимало его голову ещё с октября, когда он отдал первый приказ. Что на этот раз ему надо? Для чего весь этот фарс? Почему он, чёрт возьми, так близко?       Слишком близко.       — Скучаете, Дитер? — длинные прозрачные ноготки побарабанили по одному из его погонов. В нос ударил аромат фиалкового мыла и бренди.       — Совсем нет, — ответит он, не оборачиваясь. — Добрый вечер, фрау Бонштенгель.       Сюзанна вышла из-за его спины, и он понял, что в довесок к фиалковому мылу сегодня шли лиловое платье с воланами, туфли на венских каблуках и щедро выкрашенные в розовый губы Моны Лизы, хранящие в себе намёк на улыбку даже тогда, когда она была чем-то недовольна. С каждым днём она всё меньше была похожа на убитую горем вдову бригадафюрера Бонштенгеля. Положение в обществе и восхищение толпы пришли к ней вместе с состоянием покойного мужа. Для удачного погружения в сегодняшнюю обстановку Тине стоило бы взять Сюзанну за образец.       — Я часто думаю, что об этом балагане мог бы сказать Карл.       — И что же?       — Он бы оценил треску с черносливом, вино и ноги вашей дамы, — скорбно протянула Сюзанна, обгладывая треску со шпажки. Она была почти ровесницей Тины, но Бонштенгеля это бы действительно не остановило. Ему всегда и всего было мало и своей молодой женой он пресытился через месяц после свадьбы.       Дитер кивнул и закурил. Тина что-то сказала Гансу и изменила позу. Шёлковые волны всколыхнулись, обнажив тонкую ногу до колена. Пряжка на ремешке, обёрнутом вокруг лодыжки, вспыхнула, как маленькая бомба.       — Сюзанна, я уверен, что Карл, будь он жив, обнимал бы только вас.       — Обнимал бы меня, а смотрел бы на неё, — мрачно хохотнула она. — Или на кого-нибудь ещё.       Ланда передал Тине свой бокал и облил её оценивающим взглядом, от которого рука Дитера непроизвольно сжалась в кулак.       — Они выглядят как старые друзья, — заметила Сюзанна с подтекстом, какой Дитеру мог и послышаться. Но он уже привык к её подозрительному отношению к мужчинам и лишь пожал плечами, заведомо зная, что ни друзьями, ни любовниками Тина и Ганс быть не могли. И не только потому, что Тина шарахалась от него, как чёрт от ладана, а ещё потому, что все свои скользкие намерения Ганс приберегал не для неё. И не для женщин вообще.       Элеонора Хельштром была единственным человеком, которого Дитеру не удавалось обмануть, сколько бы он ни пытался. Мать всегда помнила, сколько конфет оставалось в вазочке после ужина. Могла отличать ссадины после падения с велосипеда и ссадины после уличной драки с соседскими мальчишками. И знала, что лингвистические факультативы, где Дитер пропадал по вечерам, проводились под шум проектора в маленьком кинотеатре около галантереи на Унтер-Ден-Линден. После отбоя, когда в доме гас свет, она каждый раз находила его, сгорбившегося под одеялом, когда он читал книгу под тусклым лучом фонарика, который отец привёз с фронта. Тогда она ласково трепала сына по волосам и говорила, что ум не всегда зависит от знаний и что иногда просто нужно просто оказаться в нужном месте в нужное время.       Дитер не верил ей до тех пор, пока полгода назад, покидая один из званых ужинов Бонштенгеля, не решил срезать путь через узкий коридор. Именно там, в одной из боковых комнат, Ланда нервно накручивал на палец телефонный провод и полупьяным шёпотом объяснялся радисту Герману в любви. Весна и алкогольные пары ударили тому в голову, развязали язык и сбросили заслонки с его горячего влажного дыхания, каким он согревал трубку, и Дитер не успевал удивляться.       Только запоминать.       Запоминать, какую роль Ланда отвёл себе в этой войне.       По возвращении домой, Дитер навёл справки о Нантакете, острове в Атлантическом океане у восточного побережья Северной Америки, где Ланда, натянув на свой единственный живой глаз пенсне в золотой оправе, собирался трахать радиста, наблюдать за крахом Третьего Рейха и скалиться, как полуразложившаяся акула. Чёртов ублюдок отправлял неверных в концлагеря одним росчерком пера, но самому пополнить ряды заключённых в Дахау ему, похоже, не хотелось.       Сюзанна сказала что-то ещё, и её голос прозвучал, как через толщу воды. Дитер был слишком занят, мысленно примеряя на Ланду серую робу с розовым треугольником, чтобы её расслышать.       — Простите?       — Я говорю, юный Фредерик расцвёл прямо на глазах. Из зелёного мальчишки — в героя Рейха.       — У него большое будущее, — сдержанно ответил он и снова вернулся к наблюдению.       Ганс сделал шаг длиною в полвека. Тина обняла его за талию и положила голову ему на плечо. Сквозь жужжание взволнованных голосов Дитер услышал хруст своих суставов. Что это за уловка? Он так сосредоточился на двуличии Ланды, что на секунду упустил из виду то, что Тина, несмотря на её бедственное положение, не плывёт по течению, как безвольный деревянный брус. Она способна направлять свои собственные подводные течения, путать, перестраивать и топить, если придётся. Иначе бы не жила так долго.       Когда плёнка закончится, проектор глухо щёлкнет, а в зале загорится свет, Дитер намотает соболиное манто на её посиневшую от гематом шею и потребует объяснений. Может быть, даже подвесит её под потолком.       Дитер вихрем крутанулся на каблуках и обратился к Сюзанне:       — Что вы говорили про Цоллера?       — Что он очень... — она растерялась и захлопала глазами.       — О, да. Он очень. Очень и очень хорош, — процедил он сквозь зубы.       — И у него...       — Да, будущее. Большое и светлое.       — Дитер, с вами всё в порядке? — Сюзанна положила руку ему на плечо.       — В полном. Когда покажут чёртов фильм?       — О, я понимаю, — нежно улыбнулась она. — Вы устали от этого мероприятия.       — Вы даже не представляете, насколько.       — Я думаю, что осталось около...        Позади раздался хруст битого стекла, едва слышный за трелью нечеловеческого визга и топота десятков каблуков.       Дитер обернулся. Персиковый шёлк разлился по паркету унылой лужей. Тина лежала на полу в окружениии хрустальной крошки. Осколки бликовали на свету и рисовали на стенах водянистые узоры, зал плыл и двоился, как подводный мир, населенный разноцветными рыбами. Мелкие рыбёшки отскочили в сторону. К Тине подплыло несколько хищников, сверкающих стальной чешуёй на тёмных кителях. И один из них, самый опасный, возвышался над ней, осматривая её сверху вниз так, как рассматривают добычу, которую прибило к берегу во время шторма.       Сердце Дитера ухнуло вниз. Он не помнил как протиснулся сквозь толпу, как опустился рядом с ней на колени и обхватил её голову ладонями, удерживая на весу, чтобы не билась об пол. Все звуки утонули в бешеном грохоте пульса. Ланда выглядел ошарашенным — не настолько, чтобы это было заметно со стороны, но всё же что-то в его статичной улыбчивой физиономии сдвинулось и переместилось. Дитер впервые видел его таким и это выбило его из оцепенения.       — Врача! — бросил он резкий, отрывистый приказ штурмшарфюреру Тоффелю, что, склонившись над ними, заглядывал Дитеру через плечо. — Немедленно!       Тоффель отшатнулся и, нервно осмотревшись по сторонам, рванул к выходу, где дежурила личная медицинская бригада Геббельса. Толпа пришла в движение, и несколько человек бросились вслед за Тоффелем.       Тину трясло, как под ударом электрического тока. Губы и подбородок блестели от пены, глаза закатывались, на белках зияла паутина ржавых трещин.       ...одышка, судороги, скорее всего — сильная боль.       Если бы Лутрель просто выпил яд, то у него был бы шанс...       Её зубы выбивали глухую дробь. Дитер сжал лицо Тины чуть сильнее и наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Влажные волосы прилипли к её виску, а он ловил каждый вдох, пытаясь понять, насколько сильно её скручивает изнутри. Ноздри пощекотал сладкий, ореховый запах — слишком горький, чтобы его можно было спутать с шампанским.       ...это был цианид. Не чистый, а раствор. Совсем как у Агаты Кристи. Будь Вебер чуть умнее, он бы отличил запах горького миндаля.       — Сука, — вытолкнул он сквозь зубы. — Откуда он здесь взялся?       Горячка обволокла тело, как тогда, семь лет назад. Огонь взрыва выжег рёбра, обрушил стены, разметал по залу куски мебели, и он, не сразу осознав, что ещё жив, шарил в воздухе, хватаясь за ускользающий призрак Кристы. Тогда он не успел. Остались только оплавленные фрагменты фужеров из богемского хрусталя, кровь на фарфоре и маленький аквамариновый браслет, резинку на котором она всегда оттягивала, когда была чем-то взволнована. Рихтер рывком поставил Дитера на ноги и вытащил на улицу, где шёл пепельный снег и журчали водопады огня. Тело Кристы, раздавленное тяжёлой бетонной плитой, нашли только на следующий день.       В тот день Дитер сделал всё не так — отмахнулся от тревоги Эриха, пропустил мелькнувшие подозрительные тени, не настоял на проверке. И сегодня он снова поддался эмоциям и допустил ту же ошибку. Пока он искал бомбу по залу, бомбой был он сам.       — Да где эти чёртовы врачи?! — заорал Дитер, обводя взглядом толпу, по которой валуном катилась волна суетливого шёпота.       Я бы мог подстроить вашу смерть шестнадцатью разными способами, которые я обдумывал от скуки...       Он не мог позволить ей уйти. Ни в виде горстки пепла, развеянного над Сеной, ни в виде закостеневшего трупа, накрытого покрывалом с головой — ни в каком виде вообще. Тина подарила ему тот огонь, который разжёг давно остывшие угли, вернула азарт, который он уже давно похоронил вместе с Кристой. Вплела себя в его жизнь, даже когда он не просил об этом, и чёрт подери, он привык к её присутствию, как к весу оружия на поясе.       ...я обещаю, что в ваш последний миг я прошепчу «Боже, храни короля».       Подушечкой большого пальца Дитер вытер струйку слюны, стекающую из уголка губ Тины.       — Держись, слышишь? Ты... ты мне нужна.

* * *

      — Вы получили мою записку, штандартенфюрер?       — О, само собой, моя дорогая. В Германе сомневаться не приходится: он верный друг и надёжный союзник, пусть доставка почтовых отправлений и не входит в область приложения его талантов, — Ланда мечтательно облизнул губы. — Надо сказать, что я очень рад, что ты решила прислушаться к моему совету и выбрала именно этот метод. Старый, как мир, но, поверь моему опыту, самый действенный из всех.       «Метод» срезал кожу с её затянувшихся ран, как хирургический скальпель, и это делало её ещё более уязвимой — следовательно, более управляемой. Но съязвить Тина так и не решилась: сейчас не время и не место. А, может, наоборот, и время и место, но не для безобидной язвы, а для фееричного трюка с кроликом и шляпой, что пустил бы прахом всё, над чем она работала так долго. Ганс ведь прямо сейчас может пустить слух, что сегодняшний вечер, где достопочтенная нацистская элита отдыхает от государственных дел, стал идеальным местом для диверсии со стороны британцев — вот, пожалуйста, одна из них, с душераздирающей историей древнего рода Шеферов, но без документов, подтверждающих личность. Может, он даже выйдет на сцену и ударит в гонг — в конце концов, это в его стиле. Тогда бы он смог вытащить из шляпы не одного кролика, а сразу двоих: Дитер бы тоже попал под раздачу, ведь даму с двойным происхождением привёл именно он. Единственное, что не вписывалось в этот расклад — Гансу нужен именно Дитер, а тот ещё не попался на крючок, только слегка поцарапался. Он сможет выпутаться. Пока что.       Ганс прочитал её мысли, или выражение лица, или и то, и другое:       — В контексте наших ранних договоренностей, я заинтересован не только в том, чтобы всё прошло как надо, но и чтобы ты получила удовольствие от этой поездки.       — О, да, — фыркнула Тина. — Я получила удовольствие. И не один раз.       Ланда наградил её беззвучными аплодисментами и такой провокационной улыбкой, что внутри всё съёжилось.       — Я вырастил монстра, — заговорщически прошептал он и захихикал. А потом добавил с досадливым вздохом: — Но, судя по моим наблюдениям, что-то не очень у тебя получается.       — Сейчас всё получится, — бесстрастно сказала Тина и нащупала в перчатке маленький узкий карман. — Дайте мне свой бокал.       Он, к удивлению, послушался сразу же и передал бокал, прежде бросив на него такой взгляд, будто не понимал, что это и для чего нужно.       — А теперь обнимите меня. Давайте-давайте, не стойте столбом.       Ланда нерешительно шагнул вперёд, и Тина вцепилась в его талию, как в спасательный круг. Определив удобное положение, в котором плечи двигались по минимуму и не выдавали её движений, Тина сломала ампулу и вылила половину содержимого в шампанское. Ампулу и её осколки сунула в карман его кителя.       — Обещайте, что если что-то пойдёт не так, то вы вызовете мне скорую помощь, — прошептала Тина и не без удовольствия отметила, что Ланда чуть содрогнулся.       В соседней комнате дежурила медицинская бригада на случай внештатных ситуаций. Геббельс и добрая половина этой братии не рискнули бы сунуться в большое скопление людей и без задней мысли набивать желудок, если бы рядом не было врачей.       — Что ты... — было последним, что услышала Тина, когда залпом осушила бокал.       Сквозь мутный заслон темнота, расслоившаяся на полутона, выглядела так, будто на голову надели пластиковый пакет. Перед глазами маячили чёрные полосы колючей проволоки — она здесь была повсюду, даже, кажется, в висках, в горле и в пищеводе, проворачивалась по кругу и заточенными шипами царапалась внутри. Язык прилип к нёбу, выстеленнному наждачной бумагой. Кожа у уголков губ стянулась каким-то клейстером, что трескался при попытке двинуть челюстью и вонял кислым молоком. Тело до самого подбородка было накрыто чем-то, что плотно прижимало к земле и, на первый взгляд, напоминало кусок чёрного, тяжёлого брезента.       Наверное, так чувствуют себя люди, которых приговорили к пожизненному заключению в лагере. Плоть, стекшая с костей, действительно ощущалась так, будто перед сбрасыванием к порогам какого-нибудь Освенцима или Бикернау её неделю швыряло в пределах железного вагона для перевозки скота, в каких «неправильных поляков» в 1939-м депортировали из страны. Тине уже приходилось просыпаться где-то у чёрта на рогах с багажом, в котором пустовал отсек для памяти, но если в этот раз её транспортировка была не настолько принципиальна как в случае с Ландой, то, возможно, это «где-то» находится поближе, чем в Польше или Германии.       Значит, Гюрс.       Мосли однажды упомянул о том, что и во Франции есть лагеря, и тем самым отобрал надежду усыпить бдительность уставших в дороге надсмотрщиков и спрыгнуть с фургона, если вдруг до этого дойдёт дело.             И только тогда, когда плёнка на глазах растворилась, а колючая проволока на поверку оказалась ресницами, слипшимися от слёз, Тина поняла, что до фургона дело пока не дошло. Было довольно тепло и мягко, совсем не как на твёрдой, вспоротой ледяными кинжалами земле. Вместо немецкого рявканья, раздающего команды, где-то тихо гудел мотор. Даже брезент, греющий от сквозняков, превратился в кожаный гестаповский плащ, который Тина уже могла отличать на ощупь. Она запрокинула голову и встретилась взглядом с Дитером, который, не мигая, смотрел на неё сверху вниз.       Свет влепил ему бледно-жёлтую пощёчину и расползся гибкими линиями вдоль скулы и подбородка, глаза под таким углом казались совсем чёрными и были похожи на те самые круглые эмалевые броши на галстуках офицеров, какие они обсуждали ранее. Другую половину его лица заволокла темнота. Ангел и демон. Двуликий Янус. Убывающий серп Луны.       Он облокотился на спинку дивана, другая рука устроилась у её плеча, костяшки пальцев лениво поглаживали по щеке. Её затылок разместился у него на колене, и эта поза показалась куда более интимной, чем все те, которые они принимали в одной из прокуренных комнат борделя.       — Бля-я-я-ядь, — протянула она, кривя рот так, чтобы язык наконец отлепился и пришёл в движение.       — И тебе доброе утро, — усмехнулся Дитер.       — А что бы ты сказал, если бы проснулся на коленях у офицера гестапо?       — Думаю, если бы я проснулся на коленях у офицера гестапо, меня бы расстреляли до того, как я успел бы что-нибудь сказать, — ответил он, не убирая с лица сучью улыбочку. — А моё колено нужно для того, чтобы ты не захлебнулась рвотой.       Тина мучительно застонала и, заприметив в углу железную миску, в которую, по всей видимости, совсем недавно выплюнула свой желудок, застонала ещё громче.       — И сколько я была в таком состоянии?       — Четыре дня.       — Сколько?! — она подорвалась и сразу рухнула обратно, когда мозг прошило разрядом тока.       — Шучу. Около сорока минут. Может, чуть больше.       — Где мы?       — В проекторной La Gamaar.       Этим объяснялось машинное гудение, полоскавшее тишину.       Договорить им не дали. В вялую, припудренную желтизной полутьму проекторной вторглось немое осуждение, одетое в мешковатый серый комбинезон, похожий на солдатский однострой. Чёрт дери эту бледную мышь, которая носит такую одежду. Она так удачно вписывалась в фантазию о порогах Освенцима, что если бы Тина увидела это хотя бы на минуту раньше, то от её крика полопались бы стёкла.       — Мадемуазель Эммануэль Мимьё вызвалась предоставить этот укромный уголок с целью твоего выздоровления, за что ей огромная человеческая благодарность, — проговорил Дитер, не сводя с девушки глаз. Сразу стало ясно, что вызвалась мадемуазель Эммануэль Мимьё совсем не по доброте душевной.       Эммануэль разделила свой ненавистный взгляд на два равные доли и по очереди вручила его сначала Дитеру, а потом Тине, и в этот момент Тина почувствовала себя его соучастницей. Груз его грехов лёг ей на плечи вместе с плащом, будто бы ей своих было недостаточно. Первый урок здравомыслия: если ты пришита к рукаву такого человека, как Дитер, то на тебя падает его тень. И эта тень со временем уплотняется.       — Я заберу бобины и уйду, — безразлично объяснила она и начала рыться в коробке. Скрежет ржавым гвоздём ввинтился в уши. Тина поморщилась.       — Нельзя ли сделать это чуть позже, мадемуазель? — раздражённо процедил Дитер.       — Геббельс настаивает на том, чтобы изъять «Великую иллюзию». Прямо сейчас.       — Герр Геббельс действительно так обеспокоен интеллектуальной собственностью герра Хансена?       — Герр Геббельс действительно обеспокоен интеллектуальной собственностью герра Хансена, — исправилась Эммануэль и, сунув в карман комбинезона несколько катушек, выдохнула, как Тине показалось, с облегчением. — В равной степени как и несостоявшейся премьерой.       — Тогда, возможно, вам нужно искать в другой коробке?       Всё разом стихло. Даже проектор, кажется, стал работать чуть тише. Эммануэль выпрямилась.       — Думаю, вы правы, штурмбаннфюрер. Я, наверное, перепутала коробки, — сказала она наконец и сделала шаг вправо, но Дитер прервал её и вызывающе протянул руку вперёд:       — Вы позволите, мадемуазель Мимьё?       Эммануэль замешкалась и инстинктивно сжала бобины в кармане. Но всё же, спустя полминуты, вытаила их и вложила Дитеру в ладонь.       Он принялся рассматривать катушки с усердием, которому позавидовала бы целая свора киномехаников. Одну, где плёнки было совсем мало, положил на подлокотник дивана, другую, толстую и увесистую, покрутил перед носом и хмыкнул, будто нашёл изъян. Палец, скользящий вдоль скулы Тины, не сбился с ритма ни разу с той поры, как началось это представление.       — Так-так-так, что тут у нас? «Гордость нации», — Дитер оценивающе прищурился, рассматривая наклейку с надписью. — И зачем же вам сейчас понадобилась «Гордость нации», м?       Тина уже не в первый раз заметила, насколько он дотошен, когда ему что-то нужно. Пёс, чей натренированный нюх почуял вонь предателя. Прости, Эммануэль, но тяни время. Пусть он первой сожрёт тебя.       — Говорят, Фредерик Цоллер — человек редкого обаяния, — Дитер изящно покрутил бобину на указательном пальце. — Хотите насладиться его блестящей актёрской работой в приватной обстановке, вдали от зала, полного шумных зрителей?       Эммануэль не ответила. Дитер отложил толстую катушку и взялся за ту, где плёнки было совсем мало, хватило бы максимум на пару кадров.       — А здесь нет маркировки. Думаю, на эту плёнку будет записано что-то, предназначенное для частного просмотра. Да, мадемуазель Мимьё?       — Штурмбаннфюрер, герр Геббельс... — начала Эммануэль с натиском. Бледная мышь в однострое оправдываться не желала, даже перед человеком, который при желании раздавил бы её одним ногтем.       — ... попросил вас захватить плёнку и с этой картиной тоже, ведь в кинотеатре творится чёрт знает что. Нельзя оставлять такой бриллиант кинематографа без присмотра, — протянул он скучающим тоном.       — Возможно, штурмбаннфюрер. Мне сказали принести — я несу, — не уступала она и дальше. — И желательно, чтобы это осталось в тайне.       Дитер усмехнулся и протянул ей катушку, но в тот момент, когда она потянулась за ней, он неожиданно отдёрнул руку.       — Герр Геббельс безусловно осторожный человек. Странно, что он доверил принести драгоценную бобину хозяйке кинотеатра, в котором травят гостей.       — Как вы проницательно заметили, штурмбаннфюрер, я всё ещё хозяйка этого кинотеатра. И никто, лучше меня, не знает, где что лежит.       — Действительно. Ведь у нас ощутимый провал в кадрах: катастрофически не хватает рук, что могли бы перевернуть здесь всё вверх дном, — притворное обаяние облупилось, как слой старой краски. Дитер, не сводя глаз с Эммануэль, снова протянул бобины и в этот раз позволил их забрать.       Она добавила к этой небольшой коллекции ещё одну катушку, на которую, скорее всего, была записана «Великая иллюзия», скорее всего, чтобы поддержать легенду, которую Дитер растоптал за пятнадцать секунд. Снова перечеркнула их взглядом и ушла, хлопнув дверью.       — Она сказала «несостоявшаяся премьера»?..       — Триумф Хансена пришлось отложить до лучших, более безопасных времён.       — А чем эти времена плохи?       Дитер уставился на Тину сверху вниз:       — В толпе уважаемых гостей, где присутствует сам Геббельс и его распрекрасный шутце, кого-то попытались отравить прямо в центре зала. Неудивительно, что они забили тревогу: вдруг это была только тренировка.       Тина хмыкнула и поджала губы, молча подтверждая его гипотезу, и тогда Дитер наклонился и прошептал:       — Но ведь мы оба знаем, что им сегодня ничего не грозило, так ведь?       Потом ещё ближе, пока между ними не осталось одна только тонкая полоска пустого пространства, что быстро заполнялась их совместным дыханием:       — Где ты взяла яд?       Чёрный, лоснящийся взгляд, в котором увязли маленькие песчинки света, прибил её книзу и давил дальше, ниже, больше, точно хотел проломить кости, и Тина почувствовала, как этот взгляд капнул внутрь черепа и расползся там шипящей чернотой. На периферии опустился железный занавес и лязгнули засовы.       — «Штурмбаннфюрер, расскажите мне, как умер Пьер Лутрель», «... расскажите мне про клинические проявления», — его голос взлетел на октаву, когда он насмешливо копировал её голос. Но его глаза оставались такими же чёрными и неподвижными. Два провала в реальности. — «...мне нужно восполнить пробелы в моих знаниях о ядах».       Тина сглотнула.       — У Дианы Лутрель.       — У Дианы Лутрель?       — Я купила яд у Дианы Лутрель. За золотые серьги. Те самые, в форме звёзд.       — Ты сказала, что выбросила их в унитаз.       — Это было бы глупо — разбрасываться драгоценностями во время войны. Мне они без особой надобности, а вот Диана сможет их продать на чёрном рынке и прокормиться какое-то время.       — Ты вынуждаешь меня приставить к тебе охрану даже во время хождения в туалет.       — Спасибо, у меня уже была такая. Во время недельного отпуска с Ландой.       Чёрнота дрогнула. Железный занавес приподнялся. Дитер чуть откинулся назад.       — Откуда у неё яд?       — Понятия не имею, нам едва удалось построить диалог, ведь она не понимает ни по-английски, ни по-немецки, — ответила Тина, вспоминая, как жестами пыталась объяснить Диане, чего она от неё хочет. А ещё то, как вытерла помаду тыльной стороной ладони, не желая оставлять на влажных полотенцах отпечатки, что напомнили бы той о недавней расправе над супругом. В гостиной всё и без того плавало в крови. — Видимо, Пьер где-то достал две ампулы.       — Забота по-французски, — выплюнул он с пренебрежением и закурил, громко щёлкнув крышкой зажигалки. — Почему я должен тебе верить? Ты постоянно мне врёшь.       — Не должен. Но другой версии у меня нет, штурмбаннфюрер.       — Дитер, — вдруг поправил он. Из его губ выплыла струйка сизого дыма, взвилась спиралью и устремилась к потолку. — Просто Дитер.       — Ты хочешь, чтобы я называла тебя по имени? — она слегка приподнялась на локтях, пытаясь встретиться с ним взглядом, но он смотрел прямо перед собой и зрительным контактом больше не баловал.       — Именно. — В его голосе послышался лёгкий приказной оттенок. — С этой минуты.       — Ну, тогда просто Тина, — уголок её губ добродушно пополз вверх.       — Просто Тина. Зачем тебе нужен был яд, просто Тина?       — Яд — сомнительное средство для самообороны, но это лучше, чем ничего, — начала Тина, рассыпая хлебные крошки, чтобы сбить Дитера с толку и увести по другой дороге. — Ланда не платит мне денег, чтобы я не могла купить себе оружие. К тому же, я подозреваю, даже будь у меня деньги, приобрести его здесь и сейчас было бы непросто из-за постоянных проверок и слежки. Всё остальное подходит мало, а у Ланды даже кухонные ножи и вилки подотчётные.       — Он сам тебе это сказал?       — Нет, — Тина снова оперлась затылком на его колено и сложила руки на груди. — Но несколько раз, по возвращении домой, я видела целый ряд ножей и вилок, выложенных на кухонном столе.       Дитер усмехнулся и скосил глаза:       — Предупреждает. Чтобы не было лишней причины проводить экзекуцию.       — Забота по-немецки, — передразнила она. — В любом случае, сейчас я безоружна, как шестимесячный ребёнок, и вряд ли мне удастся добыть что-нибудь так же легко, как и яд. Те же пистолеты, если они есть, лучше хранить при себе, а не продавать, даже если сильно прижало.       — Ведь с пистолетом всегда можно прижать кого-нибудь другого, — подчеркнул Дитер, его палец рассеянно обвёл её скулу там, где уже давно потускнел след от вальтера. — У меня не сходится кое-что: если яд был для самообороны, почему ты выпила его сама?       Сука.       Глупо было думать, что пара-тройка общих фраз, какие она ему скормила, собьют его с намеченного курса. Дитер их обглодал и выплюнул, как хлипкие хрящи за ужином. Оставалось только надеяться, что почва, удобренная правдой, сгодится и для вранья.       — Это было спонтанное решение, и я очень об этом сожалею.       — Конкретнее, Тина, — Дитер на неё даже не посмотрел и продолжал курить. На что он теперь опирается, если не считает пульс? На оттенок кожных покровов? На артикуляцию голоса? Высчитал оптимальное колличество воздуха, которое она потребляет, когда врёт, и теперь следит, чтобы молекул кислорода вдруг не стало меньше?       — Я хотела убить себя.       — Зачем?       Чтобы умереть, чуть не вырвалось у неё, но Тина вовремя поняла, что из самоубийц получаются плохие шутники, и он сразу же за это зацепится. Возможно, нужно было прежде обсудить этот вопрос с Гансом — в прошлый раз он подбросил довольно хорошую пустышку насчёт «Ублюдков», которую Дитер принял, как лекарство от чумы. Но в таком обсуждении было сразу два тупиковых моментах: во-первых, Ганс, если бы знал об ампуле заранее, никогда бы не позволил пойти на это и подвергнуть операцию такому неоправданному риску; во-вторых — она сама бы на это не пошла, если бы думала о последствиях больше, чем пятнадцать секунд.       Тина не питала ложных надежд на глупость Дитера: она знала, что он догадается, но не предполагала, что это произойдет так скоро. Думала — или хотела думать, — что у неё будет в запасе хотя бы этот вечер для того, чтобы придумать более правдоподобную историю. Надеялась, что Дитер пожалеет её и отложит допрос хотя бы до завтра.       Но он с самого первого дня показывал, что жалость — заведомо проигрышный вариант. А вот жалость, завернутая в агрессию...       — Потому что куда бы я ни повернулась, отовсюду на меня пялились эти стылые рожи и ордена! Это в Бирмингеме, на родной земле, легко было строить планы, когда рядом друзья и союзники, а все враги отрезаны по линии Ла-Манша и могут достать только с воздуха. А когда я столкнулась с ними нос к носу, совсем одна, это оказалось в тысячу раз сложнее. Мне казалось, что они все знают, кто я и зачем пришла, и просто играют со мной, ждут момента, чтобы наброситься. Этот Тоффель со своей зеленью, этот Кюртен со своими евреями. А Ланда.... чёрт его дери!       Слова повисли в воздухе вместе с пылью, танцующей в островке света на стене. В конце концов, это фактически и была правда, кроме одного: Тина выживала на голодных, как свора собак, улицах Бирмингема не для того, чтобы напиться цианида среди дефицитных закусок, заткнутых в прожорливые глотки нацистских чиновников.       Ланда забросил удочку с провокацией вместо поплавка, поставил под сомнение её навыки, а Тина вцепилась в это зубами — вот и вся правда.       Ти, люди и не после такого живут и живут нормальную, человеческую, спокойную жизнь. Необязательно делать что-то, чтобы доказать свою значимость.       Ах, Арчи, почему если ты появляешься, то обязательно с нравоучениями?       — То есть ты запаниковала? — рука Дитера сползла чуть ниже и обняла её за шею. Тина напряглась, опасаясь, что на горле снова затянется гестаповская петля. Как тогда, в его кабинете.       — Да. Я запаниковала.       — Но ты запаниковала уже в толпе, а шла туда, уверенная в своём прикрытии. Зачем тогда взяла ампулу?       — С тех пор, как я купила этот яд, я всегда его ношу. Мне с ним спокойнее.       Дитер тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана, запрокидывая голову назад. Он задумчиво погладил её по другой щеке.       — Ты могла сказать мне. Мы обсуждали сигнал.       — Я и сигнал забыла! — Тина фыркнула и накрылась плащом с головой, чтобы взять передышку. Лимит вранья исчерпал себя — пусть теперь разбирается с детской истерикой; дай бог, он не обучен работать с такими вещами.       — Что ты делаешь?       — Ухожу от ответа.       — Это самый нелепый побег за всю мою карьеру, — Дитер дёрнул плащ, но Тине удалось закутаться плотнее и оставить его ни с чем. — И как тебе там, в твоём новом убежище?       — Накурено, — пробормотала она.       Он наконец стянул с неё импровизированное одеяло из чёрной телячьей кожи и, перекинув его через сгиб локтя, поднялся на ноги. Перед глазами заплясали рябые огоньки. Тина опустила взгляд, чтобы оценить платье: помятое, в пятнах от шампанского и слюны, но целое и, слава богу, на месте.       — Вы очень балованная, фройляйн. Здесь вам не «Ритц».       Дитер набросил плащ на плечи и принялся мерить проекторную шагами, на ходу выплёвывая дым, как газовая центрифуга. У Тины от этого мельтешения снова замутило в желудке. Она сползла на диван, закрыла глаза и мысленно попыталась свернуть тошноту в комок и засунуть в самый дальний угол, чтобы дала хотя бы добраться до дома.       — Лафарга надо брать быстрее, мы и так упустили много времени, — прогремел Дитер.       — Что, прямо сейчас? — Тина приоткрыла один глаз.       — Нет, не настолько быстро. Сегодня ты отдыхаешь, завтра мы проверяем бар...       — Зачем его проверять? Что ему сделается?       — С тех пор, как я был в «Луизиане» последний раз, там многое могло измениться. Мы должны осторожно проверить, действительно ли Лафарг там работает, и убедиться, что кроме парадного входа и входа через улицу Этьена-Марселя других путей к отступлению у него нет, — терпеливо объяснил Дитер. — Послезавтра мы его возьмём.       — Хорошо, — Тина с трудом отодрала себя от дивана, как старую, облезлую подошву от ботинка. Позвонки запутались между собой. Хотелось выпрямиться, пока спина не хрустнет, но Тина не рискнула испытывать на прочность тело, которому пока ещё не доверяла: тошнота всё ещё стояла на страже и делала желудок похожим на пакет, в какой в далёком детстве мальчишки наливали воду и сбрасывали под ноги зазевавшихся прохожих.       — «Луизиана» — бар для офицеров и солдат, поэтому я буду тебя сопровождать, — продолжал он. — И о твоём прикрытии я тоже уже позаботился.       — Правда? — Тина покрутила шеей вправо и влево. — И кем же я буду, штурм... Дитер?       — Проституткой, — ответил Дитер и, наспех раздавив окурок об край стола, принялся застёгивать плащ.       — Чего? — Тина замерла, склонив голову набок. Шейный позвонок тихо хрустнул, будто бы в знак протеста.       — Есть другие варианты? — Дитер вскинул бровь. Островок света отскочил в сторону.       — Ну... я не знаю... Жена, например? Мы ведь так уже делали и вроде всё прошло удачно.       Пока кое-кто не устроил показательную казнь Пьера и Дианы Лутрелей.       Дитер усмехнулся:       — Кто ж в такие места с жёнами ходит?       — А с проститутками, значит, ходят чаще? — взвилась Тина и неуверенно поёрзала на месте, опасаясь даже забросить ногу на ногу, чтобы её снова не вырвало. Но теперь она уже не была уверена, что дело в остаточных свойствах цианида.       — С проститутками ходят всяко чаще. Тем более здесь, во Франции, на них огромный спрос, — размеренным тоном сказал Дитер и отвлёкся на наручные часы, методично протирая циферблат большим пальцем в знак окончания спора.       — Тоже мне, знаток.       — Что?       — Нет, ничего. Говорю, проститутка так проститутка, — Тина раздражённо вздохнула и огляделась в поисках своего манто, которого, как назло, нигде не было видно.       Дитер изменил позу и замер. А потом вдруг внезапно рассмеялся.       — Тина, я пошутил.       — Пошутил?!       — А ты что, и вправду согласилась бы весь вечер просидеть у меня на коленях, облизывая губы, поправляя декольте и называя меня «хозяин»?       — Как будто у меня был бы выбор!       Тине ещё никогда так не хотелось запустить в него какой-то безделицей, чтобы она срикошетила от стены и угодила прямиком в его самодовольную рожу, и гори оно всё ясным пламенем: и он сам с его шуточками, и Ланда с его заданиями, и радист Герман с областью приложения его талантов, где бы та ни пролегала. Мурлыкающий баритон Мосли подсел справа и нашептал про то, что одной из самых известных пыток гестапо считаются подожженые кусочки ваты, воткнутые между пальцами ног. А после напомнил про «первичные признаки допроса с пристрастием, фотографияими каких со мной поделился один мой хороший друг», на которые Тина ещё полгода назад в Бирмингеме взглянула без задней мысли, толком не понимая, чем именно Освальд с таким садистским удовольствием хочет поделиться. С корнем вырванные ногти на руках и ногах, ожоги от сигарет на шее и вокруг сосков, следы от электродов на половых органах и россыпь синяков такая плотная, что за ними не было видно даже небольшого участка кожи. Тина махнула рукой перед лицом, точно перелистывая страницу. Мосли пропал, утащив за собой чудовищный фотоальбом и вереницу ужасов заодно.       Но от рукоприкладства Тину остановил совсем не здравый рассудок, магниевой вспышкой мелькнувший между снимками жертв расправы гестапо, и не тот печальный факт, что швырнуть в Дитера было нечем. Она поймала себя на мысли, что засмотрелась на то, как он смеётся. Ей никогда не приходилось видеть воочию, как смеются нацистские палачи, но она готова была дать руку на отсечение, что не так. Дитер смеялся искренне и беззлобно, наверное, впервые за всё время их знакомства. Смех у него был яркий и заливистый, чернота разошлась, обнажив голубую радужку и влажный блеск, а кожа вокруг глаз взялась морщинками, по которым захотелось провести пальцем. От этого зрелища её губы дрогнули в улыбке. Вот бы он почаще так делал.       Дитер вытер уголок глаза и, шумно выдохнув, сказал:       — Продолжишь играть роль Кэтрин Шефер. Теоретические аспекты мы обсудили, а практика тебе удалась на четыре с плюсом. Только... — он недвусмысленно пригрозил ей пальцем.       — Никакого яда! — улыбнулась Тина и подняла руки в знак капитуляции.       Дитер одобрительно кивнул.       — Рад, что мы друг друга поняли. У публичного пищевого отравления есть один существенный минус: второй раз в него вряд ли поверят.       — Что ты имеешь в виду? Ты же сказал, что «на премьере кого-то попытались отравить...».       — Это основная версия, согласно которой отдавались приказы: возможное покушение на власть имущих подразумевает чёткий протокол действий, в том числе эвакуацию всех гостей согласно занимаемым должностям,— официальным тоном объяснил Дитер, будто докладывал о положении дел какому-нибудь генералу. Он повернулся к зеркалу, выпрямился и поправил узел галстука. — Версия же для средств массовой информации состоит в том, что люди, ответственные за фуршет на премьере «Великой иллюзии», не справились со своими обязанностями и пропустили несвежие продукты, которыми и отравилась очаровательная гостья. Подразумеваются тщательные проверки и карательные санкции.       — Признайся, репетировал? — Тина прищурилась, старательно отгоняя от себя мысль о «карательных санкциях» для людей, которых неосознанно подставила.       — Все четыре дня, пока ты была без сознания, — ухмыльнулся он и бросил на неё взгляд через плечо. — Идти сможешь?       — Да, — ответила она слишком живо и вскочила на ноги, что было ошибкой. Комнату качнуло вбок, картинка поплыла и почернела. Слюна стала кислой и опасно забурлила в горле.       — Пизда, — с досадой в голосе передразнил он и подхватил её на руки так, будто был для этого специально обучен. — Что ты за несчастье, а?       Дитер развернулся, поправляя захват, толкнул дверь ногой, и Тина сразу же выпалила:       — Стой!       — Что?       — Ну куда ты меня вперёд ногами несёшь?       Дитер нахмурился. Тина сглотнула горечь во рту и объяснила:       — Вперёд ногами только покойников выносят.       — А, понял, — нахально просиял он и повернулся другим боком. — Пока рано.       — В смысле «пока»? — возмущалась Тина, пока его размашистые шаги сокращали расстояние вдоль длинного коридора, выстеленного ковролином, который, наверное, был старше «голубых этикеток» братьев Люмьер. Его грудь содрогалась от беззвучного смеха. — Дитер!